Свет иных миров

      Небо стремительно синело. Солнце осветило горную гряду, джунгли на востоке, бескрайние пески на западе. Вид раскинувшейся далеко внизу Икатии, разрушенной и затопленной, успокаивал Каллу, хотя это чувство было весьма обманчиво.       Калла хмыкнул, лёжа на камне. Он блуждал взглядом по серебряному от соли берегу, на который медленно накатывали волны. Когда лучи солнца коснулись лица, он поморщился. Противный яркий свет приносил страдания. Ночь прошла ужасно, но свежий воздух утолял боль. Зарастить внутренние раны требовало немалых сил. «Ничего, я и не такое переживал, — подумал Калла. — Вел’Коз ещё пожалеет».       Времени оставалось мало. Скоро все проснутся, выйдут на воздух. Станут глазеть и злорадствовать, а жалость он ненавидел ещё больше насмешек. Как было бы здорово, если бы каждый испытал такую же боль, что Калла чувствовал годами! Тогда бы, возможно, они поняли его.       Наблюдать за тем, как одни становятся достойными, а остальные погибают, было жутко весело. Калла хихикнул. Да, это забавно! Он один достоин. Других ждала иная участь. Беспомощные, бессильные, безвольные… Раньше он был таким же.       Калла приподнялся. Грудь онемела, но он ощутил необычную тяжесть и покалывание. Сжав губы, оттянул ворот балахона, чтобы заглянуть под него.       — Эй, я ещё не сдох!       Три крупные многоножки цеплялись за выпиравшие рёбра, рубаху и уруми, обмотанный вокруг пояса. Глубоко вдохнув, Калла уловил знакомый запах Бездны. Впившись в покрытые коркой раны, они шевелили длинными усами и поедали мясо. Калла схватил одну, однако та вгрызлась глубоко и крепко. Он болезненно скривился, но не издал ни звука.       — Ладно, ешьте, пока я позволяю. Пока я добрый, — вздохнул Калла и прикрыл глаза.       Внутри стало теплее. Тело понемногу оживало. Калла сжался, борясь с нахлынувшим волнением.       — Так или иначе, мы все выживаем, как умеем, — продолжил он, водя пальцем по губам. — А вы проделали такой длинный путь ради жратвы. Вот странные. И безрассудные к тому же. — Калла осёкся. Слова застревали в горле. — Но всё-таки… всё-таки вы достигли цели. Разве можно убить вас? Это было бы несправедливо. — Он криво улыбнулся, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — По крайней мере, кормить вас гораздо приятнее, чем войдлингов.       Хотя быть переваренным, стать частью чего-то большего, частью чужой силы, не такая уж и плохая мысль. Калла усмехнулся и, помогая себе руками, сел на камне. Раньше, не задумываясь, принёс бы себя в жертву, но теперь… Он бросил взгляд вглубь поселения, где, словно раны, зияли тёмные проёмы жилых пещер, а на одиноком утёсе стоял родной дом.       Но теперь Калла и сам не прочь стать чем-то бо́льшим. Стать для Бездны не просто жертвой. Ему ведь нечего терять!       Чем выше поднимешься, тем больнее приземляться, и эту истину Калла отлично усвоил.       — Ты меня недооцениваешь, — хмыкнул он. — Хочешь, чтобы я смирился? Сдался? Отрёкся от всего? Ни за что!       Калла стиснул зубы до скрипа и сжал кулаки. Конечно! Пусть Вел’Коз мечтает дальше! Пусть считает пешкой, тем и лучше!       Понятно, что Вел’Коз не дурак, но, похоже, он не понимает, как важно для человека иметь цель и смысл. Эта потребность так сильна, что порой даже Калла восхищался ей. Нет ничего более унылого и пустого, чем жизнь, в которой нет мечты.       Он ненавидел жизнь, к которой пришлось приспособиться. Но однажды его ещё сильнее захлестнула волна презрения к самому себе. Эйфория от того, что Бездна спасла его, иссякла. Он был не просто скован, а парализован — не только телом. Лучше б сдох, чем жить так дальше… терпя унижение, когда ему требовалась помощь и хотелось по нужде.       Днями и ночами Калла лежал на одном месте и рыдал от безысходности. Это продолжалось, пока в голову не взбрела одна безумная мысль. Мысль, рождённая в отчаянии и от усталости. Глупая, но такая заманчивая. Мысль, которая стала маяком в тумане. Наверное, он никогда и не хотел умереть по-настоящему, раз позволил ей завладеть собой.       — Поэтому, Вел’Коз, — сказал Калла и сморщился, — я не собираюсь отказываться от цели. Не могу. Всё будет бессмысленно, если откажусь. А пока наши планы пересекаются, я буду служить тебе или кому-либо другому, но ровно столько, сколько посчитаю нужным.       Калла помолчал, переводя дыхание.       — Ты всего лишь одно из разумных порождений Бездны, но далеко не вся Бездна. Не нужно глупых оправданий, я тебя разгадал. Если бы я правда не был нужен Ей, ты бы просто убил меня, не так ли? За то, что посмел нарушить твой покой. — Калла ухмыльнулся. — Не беспокойся. Можешь на меня рассчитывать. Я присмотрю за Мальзахаром, раз он представляет для Неё интерес. И это всё. Ведь, похоже, кроме меня, некому выполнить настолько мелкое поручение. Или настолько важное, что Бездна посчитала тебя неспособным его выполнить.       В ответ в голове раздался смех. Сначала тихий, отрывистый, едва различимый, он нарастал, пока не превратился в гулкий хохот, словно с глубины.       — Жалкое человеческое отродье! Ты наивно полагаешь, что стал свободным? Что можешь распоряжаться своей судьбой, как вздумается?       Калла в ужасе уставился на многоножек. Нет, нет, этого не может быть! Они недостаточно разумны, чтобы говорить с ним!       — С того дня, как ты пожертвовал себя Бездне, ты принадлежишь Ей. Даже твоя судьба. Только Ей решать, когда освободить тебя от страданий.       Смех сделался громче и пронзительней. Калла зажал уши, но это не помогло, а стало только хуже. Хохот нарастал, а голова раскалывалась.       — Ты принадлежишь Ей. Ей. Ей, — ударил три раза первый голос, как бой тысячи колоколов. Этот звон, который он однажды услышал в чужом сне, Калла ненавидел.       — Ей, — прогремел второй, похожий на сход камней с гор, и Калле показалось, что опора под ним пропала и он падает.       — Ей, — сказал третий. Мальчишеский ломающийся голос. От его звука по телу прокатилась ледяная волна.       — За… заткни… заткнитесь. Заткнитесь… — еле связывая слова, прошептал Калла.       — Вот так бьёшься и бьёшься в одно место, а всё без толку, — с долей насмешки добавил третий. — Ну что, выпустить тебя? Или убить?       Смех, словно лезвие, пронзил голову, вырвав из Каллы оглушительный вой. Откуда исходил этот звук? Время остановилось. Стук сердца гулко отдавался в ушах. Мир вокруг поглотили сумерки. Слух и чувства обострились.       Калла провёл рукой по груди. Крик вырвался из глубины, из самого нутра, откуда всё ещё доносилось эхо. Небо на миг полыхнуло багровым. Почерневшие горные склоны осели, и на их месте выросли столпы невиданных форм. А потом наступила тьма.       Очнувшись, Калла обнаружил, что лежит у камня. Прикоснувшись к носу, он увидел кровь. Открывшиеся раны уже затягивались, а балахон промок от крови на груди. С трудом перевернувшись на спину, Калла засунул руку под ткань.       Многоножки окаменели, мёртвые и неподвижные.

***

      Тяжело прогудел колокол, а затем зазвучала песня, возвещая о начале утренней молитвы. Мальзахар вздрогнул и выронил апельсины, которые нёс к столу. С глухим звуком они отскочили от каменного пола и закатились под стол, спугнув муху, которая противно зажужжала и взвилась к потолку. Колокол прозвенел слишком громко, с тревогой подумал Мальзахар. Словно ударивший в него человек очень хотел, чтобы проснулся каждый и помолился. Может, ему тоже приснился плохой сон?       — Не выспался? — спросил отец. Он с хмурым видом сидел в кресле и читал потрёпанную книгу. Мальзахар заметил, как тот водил глазами по одной строчке, смысл которой явно до него не доходил.       — Можно и так сказать. — Мальзахар потёр лоб и поспешил поднять апельсины. Пока он пригибался, прошла, казалось, вечность. Сегодня определённо странный день.       Когда мама принесла большую миску с рисом, молоко и выпечку, сели за стол, воздали хвалу Солнцу и принялись за завтрак.       В конце трапезы, очистив апельсин и положив дольку в рот, Мальзахар посмотрел в окно, но внимание привлекла муха, которая билась о стекло.       Какая жирная, подумал он. Тяжело быть ей. Вот так бьёшься и бьёшься в одно место, а всё без толку. Мальзахар усмехнулся. Ну что, выпустить тебя? Или убить?