Свет иных миров

Даже в безграничной пустоте есть нечто — и это следы забытого прошлого.

      В истории Бездны находилось немало тех, кто жаждал исследовать Её пределы. Те, кто спускался за силой, обычно погибали первыми. Лишь десятки преодолевали невидимую грань, меняясь безвозвратно. И только единицы достигали дна.       Око Бездны помнил каждого. Добившись цели, они едва узнали бы себя. Каждый приспособился благодаря умениям, развитым при жизни, став их воплощением. А особую ценность представлял седьмой, последний. Он был единственным, кто сохранил зрение, потому как виды Бездны не поддавались человеческому восприятию.       Этот порождённый Бездной, познавший солнечный свет, появился в мире, где почва не просыхала от крови. Генерал при жизни, он одержал множество побед и отличался чудовищной прожорливостью. После каждой битвы он не собирал трофеев, не праздновал победу и никого не награждал, а, заглатывая целиком, пожирал всех, кто не погиб в бою. За это его прозвали генералом Разинутая Пасть, или Чо’Гат на языке его народа.       Чо’Гат пережил сотни войн, оброс толстой кожей, набрал жира и столько человеческих костей застряло в нём, что Бездна не смогла полностью развоплотить его. Чо’Гат шёл завоёвывать безднорождённых, подобно другим народам, которые захватил, поработил и сожрал. Однако, достигнув дна, он потерял значительную массу тела и больше не представлял опасности.       Око, вместе с остальными Наблюдателями, Сердцем и прочими, встретил его в конце пути. Хотя Чо’Гат и произошёл от одного из них, человеческая ненасытность одержала над ним верх. Впрочем, он уже был вне их власти. Они лишь искали потенциальных кандидатов и создавали условия, чтобы те взросли.       Чо’Гат даже не взглянул на них — он искал саму суть Бездны. Преодолев лиловое море и наслоившиеся руины старых миров, он прошёл сквозь туман, окутывавший Сад, и вышел оттуда таким же, каким заходил, но сломленным. Он не стал Пастью Бездны, роль которой предназначалась ему. Стал очередным отверженным, простым трутнем. Однако вскоре его потомок, один из миллионов, рождённых в Бездне, пересёк туман и вернулся под новым именем. С тех пор в Саду больше никто не перерождался.       Око намеревался нарушить покой владыки. Но каждый раз, когда приближался, предчувствие катастрофы и неминуемого хаоса останавливало его. Он давно не проверял Сад, а Разум Бездны не отзывался дольше обычного. Теперь, застыв перед туманной пеленой, Око задумался: готов ли он перед всей Бездной раскрыть то, что, возможно, разрушит Её единство?       Когда в его чувства вплелись чужие, он понял, что его сомнения услышала Сердце, старейшая из трёх. Она сидела поблизости, окружённая несколькими молодыми особями, которые поддерживали ей жизнь. Око попытался внушить ей уверенность, что беспокоиться не о чем, но Сердце отвергла проявление заботы. Его разум наполнился смутными, тёмными образами. Она не знала, как представить то, о чём он только что думал. А затем перед его внутренним взором промелькнули те, кого Сердце съела, чтобы выжить. Она сожрала сестёр и братьев, прислугу, стражу — всех, кто оказался рядом. Сожрала детей, потому что они бы не вынесли такого страдания. Она не могла больше есть, и всё, что поглощала, возвращалось наружу, но остановиться значило погибнуть.       Не сожрать — значило быть сожранным.       Они все это пережили, все, кто остался. Тогда Око послал ей образ, который принёс бы облегчение. Образ того, кто прекратил их страдания, и мира, который он даровал им. Их сон был недолог, но увлекателен, и рождение жизни на очередной планете вновь прервало его.

***

      Впервые Калле ничего не снилось. Он был настолько опустошён и вымотан, что даже не заметил, как оказался в постели. Пока Магнолий нёс его домой, Калла глядел в ночное небо. Созвездие Судьбы сияло ярче обычного, и он невольно подумал, что у Мальзахара всё хорошо. И вот, очнувшись после сна без сновидений, Калла вспомнил эту мысль, и его захлестнули смятение, гнев и ужас разом. Он так и не определился, как же относиться к Мальзахару после его слов.       «А ещё я не поговорил с Вел’Козом», — мрачно подумал Калла, медленно моргая, и через несколько длительных мгновений осознал, как тяжело ему это далось.       Он вздохнул, уставившись на стену. Внезапно его неудержимо начало трясти, а тело отозвалось ноющей болью. Лицо горело. Ночная рубашка прилипла к спине и при малейшем движении неприятно отдиралась от кожи. Калла закутался с головой в одеяло, но теплее не стало. Похоже, настолько ослаб, что не справлялся с обычной лихорадкой.       За всё утро Калла не произнёс ни слова, погружённый в туманные и беспорядочные мысли. Ему постоянно что-то мерещилось: то громкие звуки, то пугающие лица в тех вещах, у которых не могло их быть. Он словно не узнавал мир вокруг себя, и даже Магнолий один раз показался ему незнакомцем. Иногда Калле всё-таки удавалось собраться с мыслями, но все они сводились к одной. Он ведь снова отказался от задуманного. Обещал не возвращаться, а в итоге… как всегда. Ему придётся неслабо постараться, чтобы не сойти с ума.       Подперев голову рукой, Калла зачерпнул похлёбку и вылил обратно. От вида разварившейся рыбы тошнило. Со стоном Калла снова погрузил ложку в омерзительное месиво. «Слабак… — продолжил размышлять он и схватился за лоб. — Вот кто я. Мальзахар сказал правду. Даже отвращение так тяжело преодолеть».       — Ты как? — спросил Магнолий, перебив его раздумья.       Хотя тот говорил ровным голосом, в нём слышалась тревога. Калла взглянул на брата, который сидел рядом и давно опустошил свою плошку, но ничего не ответил. Ему стало неловко, а затем он и вовсе разозлился. Ночью, там, в горах, между ними случилась… слишком личная беседа. Калла и не такие глупости обсуждал с Магнолием, однако последнее было чересчур.       — Калла? — переспросил Магнолий, уже не скрывая беспокойства.       «Заткнись!» — выпалил бы Калла, как обычно делал, когда тот раздражал его и лез с дурацкими расспросами. Однако вовремя остановился, сделал глубокий вдох и выдох, закрыл глаза. «Спокойно. Ну хватит вестись на поводу у злости, тупица! Да, я слабак и останусь слабаком, если ничего не изменю! Не время опускать руки!» Не это ли Калла повторял, когда казалось, что всё потеряно? Вчерашний день принёс ему новое открытие — ценный урок, который предстоит усвоить. И он не будет его откладывать.       — Просто… — начал Калла, стараясь сохранить спокойствие, и наконец проглотил остывшее содержимое ложки. — Просто я размышлял над твоими словами. И думаю, ты… ты в чём-то прав.       Не хотелось полностью признавать его правоту, но и этого для начала вполне достаточно.       — Ну, это хорошо, наверное… — не сразу ответил Магнолий, явно смутившись. — Но мне кажется, ты их слишком буквально воспринял. — Он помолчал и нахмурился. — Калла, я ведь знаю, что ты злишься. Смысл не в том, чтобы…       Калла не выдержал.       — Вот тебе надо было это сказать, да? — взорвался он, взмахнув рукой и расплескав похлёбку по столу. — Тогда нахер пошёл со своими советами! Сам разберусь.       Магнолий чуть улыбнулся.       — Вот теперь я уверен, что ты в порядке, — сказал он. — На самом деле мне приятно, что ты серьёзно отнёсся к моим словам.       Калла поморщился, но ничего не ответил. Быстро допил остатки, вытер рукавом губы и отодвинулся от стола. Пока еда усвоится и тело начнёт восстановление, пройдёт время, а жар всё-таки следовало сбить.       — Отнеси меня в отцовскую комнату, — приказал он Магнолию.       Брат немного помедлил, будто ожидая чужого одобрения, прежде чем подняться и подхватить на руки. У входа Калла потянулся к двери и толкнул её. Она распахнулась тихо шурша, открыв вид на тесную комнату и залитый дневным светом операционный стол. После смерти отца Калла ни разу здесь не был. С тех пор словно ничего не изменилось: это место по-прежнему отталкивало. Полки с мешочками, набитыми сухими травами, сужали и без того небольшое пространство. Это было единственное помещение, где не висели цветастые ковры или гобелены, а картины не отвлекали глаз от внутренностей и боли, на которые сполна довелось тут насмотреться.       Склеп… Именно таким Калла представлял семейный склеп из дедовых рассказов. Не хватало лишь сутулой фигуры в чёрном, склонившейся над врачебными заметками. Это больше всего напугало в господствующей пустоте. Без отца комната выглядела совсем иначе. Тот чуть ли не жил здесь — потому что проводил исследования. Застеленная узкая кровать в углу стояла никем нетронутой.       — Отец обучил тебя многому, что знал сам. Теперь ты займёшь его место, — как-то сказал дед, будто зачитывая смертный приговор. — Отныне это твоё место.       Но Калле не хотелось лишний раз находиться здесь. Он перестал приглядывать за комнатой и состоянием запасов, лишь изредка отправляя прислугу убрать пыль.       — Сюда, — наконец сказал Калла, указав на полки справа.       Разложив мешочки на столе, он принялся их осматривать. Надписи на некоторых стёрлись, а запасы других иссякли. Измельчённого шлемника осталось совсем немного, но этого хватало.       Отправив Магнолия за горячей водой, Калла растянулся на столе, подложил под голову руку и подвинул к себе мешочки без названий. Он старался сосредоточиться на запахах и не глядеть по сторонам, но молчаливое негодование, какое обычно витало в комнате, продолжало преследовать его.       По одной Калла распознавал травы и подписывал их острым краешком угля. Вот слегка землистый иштальский женьшень — против тревоги и бессонницы. Похож на шуримский, но тот лучше укрепляет здоровье. А вот смолистый ладан — чтобы облегчить боль и воспаление. Сенну — жёлтые кустарниковые цветочки — обычно использовали не по назначению. Она росла вблизи нижних кругов, со стороны джунглей, и приятно пахла зелёным чаем. Женщины натирали ею грудь и шею, чтобы привлечь мужчин, но на самом деле сенна была лучшим средством от запора. Вспомнив это, Калла улыбнулся — подобное невежество вдруг показалось ему нелепым и ужасно смешным.       Магнолий вернулся с двумя стаканами — пустым и полным — и поставил их на стол. Калла сел на стуле, помогая себе руками, и вялым движением руки закинул шлемник в горячую воду, чтобы тот настаивался. Комната погрузилась в невыносимую тишину, и только гул ветра за окном нарушал её. Калла мельком посмотрел на брата. Несомненно, тому здесь тоже неуютно — он стоял близко ко столу, неловко теребил искусанные пальцы и постоянно подносил ко рту, чтобы погрызть ещё. Заметив взгляд, Магнолий потупился и спрятал руки в карманах халата.       — По пути я виделся с дедом… — напряжённо и как бы случайно вспомнив проговорил он.       — Всё рассказал, да?       — Сказал, что у тебя жар, ничего не чувствуешь и вообще при смерти. А он — что ты заслужил свои страдания.       Калла криво улыбнулся, не отрываясь от трав.       — А потом добавил, что ты молодец и всё понял. Тем не менее это не освобождает тебя от наказания. — Магнолий пожевал губы, прежде чем сесть на кровать и продолжить. — Калла, тебе придётся извиниться перед Омелой. Хотя бы притвориться, что сожалеешь. Возможно, если… если ты помиришься с ней, дед вернёт тебе меч.       — Не вернёт.       — Почему?       — Потому что я этого не сделаю! — с напором ответил Калла, давая понять, что не потерпит возражений. — Сам верну. Что-нибудь придумаю. А ты что, с ума сошёл? Показать перед девчонкой слабость! Ну-ну, может, мне ещё ей в ноги упасть и расцеловать? — Он посмотрел на брата сведя брови, взял ситце и процедил покрасневшую воду. — Я готов… на что я готов? Я готов уступить тебе, но не ей. Не моя вина, что эта дура не понимает шуток!       Калла фыркнул и, взяв предпоследний мешочек, перевернул его. В ладонь упал небольшой камень с пятном посередине, испещрённый тёмными прожилками. Оцепенев от ужаса, Калла тут же отшвырнул его. Камень скатился со стола, громко стукнулся об пол и канул во тьму под старым шкафом, заваленным книгами.       — Это то самое… отцовское… — едва слышно произнёс Магнолий.       Как бы ни хотелось отвести взгляд, Калла, как околдованный, смотрел в проём, куда закатился камень. Незадолго до смерти отцом овладело странное увлечение или, вернее, одержимость. Он стал собирать всё, что по форме напоминало ему глаза: посуду, камни, раковины моллюсков… Часами он сидел застыв среди бесполезных на вид вещей и нежно водил по ним пальцами. Сначала это казалось безобидным, но горы хлама всё росли.       «Один глаз. Два глаза. Три глаза!» — как-то хохотнул он, зажав между пальцами камень и приложив ко лбу. Его лицо, искажённое ужасающим восторгом, в тот миг выглядело таким… ненастоящим, словно безумная маска, натянутая на череп.       Рассказывали, что те, кто хоть раз вглядывался в Бездну, встречался с Её глазами, но не каждый выдерживал их взор. Даже преданные Ей люди. Теперь Калла удостоверился, что это правда. Отец тоже видел, значит. По собственной ли воле? Каким бы ни был ответ, Калла сомневался, что хотел бы знать.       Осторожно пригубив воду, он убедился, что она немного остыла, и сделал глоток.       — Почему именно глаза? — вслух подумал Калла, затем отпил ещё и закашлялся от горечи.       Магнолий отвлёкся от пальцев и бросил взгляд в окно. Яркий дневной свет упал на его лицо и озарил его.       — Если бы я ослеп… — нерешительно пробормотал тот, слегка щурясь, — я бы отдал многое, чтобы снова видеть. Жить в полной тьме, наверное, очень страшно. Это как… заблудиться в горах ночью. Не знаешь, куда идти, и всюду пропасть.       Калла нахмурился и зажмурил глаза. Что же видел отец? Иногда он размышлял над этим. Мир познаётся через зрение — но что постигает слепой? Калла пытался представить, и это не казалось таким уж страшным. Однако, как ни старайся, всё равно не поймёшь, когда знаешь, что, открыв глаза, снова увидишь свет.       Несколько раз моргнув, Калла устремил взгляд туда же, куда смотрел Магнолий. Горная цепь, словно исполинская уховёртка, раскинулась внизу, раздваиваясь у подножия, и сдавливала подтопленный полуостров с двух сторон. Даже отсюда, под толщей воды, виднелся тёмный разлом. На потемневших руинах некогда желтостенной столицы расползлась чёрная плесень, а землю, точно плоть, исхлёстанную кнутом, оплетали жилы материальной Бездны. Над Икатией вновь сгустились тяжёлые грязно-сиреневые тучи, но сквозь них пробивались лучи солнца, озаряя редкие островки суши. Оно давало робкую надежду, что скоро распогодится, однако дождь вряд ли пройдёт мимо. Калле нравилось, когда с неба падали крупные, сверкающие капли. После того, как туча уходила, вокруг сверкало так, словно тысячи блестящих скарабеев высыпали на склоны, чтобы спариться.       — Опять дома сидеть… — хмуро пробормотал Магнолий. — Давай поиграем, а?       Калла посмотрел на него, затем прислушался к своим ощущениям. В мыслях немного прояснилось, но слабость всё не отпускала. Подперев голову рукой, он поднёс стакан к губам и неторопливо отпил воду.       — Не хочу.       Магнолий с досадой вздохнул.       Калла достал из внутреннего кармана записи и раскрыл их. Бегло перечитал заметки про Мальзахаров сон, и тревога снова охватила его. Он сжал краешек бумаги и невольно помял его.       «Невозможно предать того, кто понимает твою боль».       Знал ли на самом деле Мальзахар, о чём говорил? Или это просто красивые слова?       Калла полистал остальные записи. Его ждала встреча с Вел’Козом, и следовало хотя бы освежить в памяти всё то, что узнал из прошлых снов. А там будет видно.       — Я устал, — проговорил Калла и залпом выпил настой. — Отнеси меня в обычное место, а сам приберись тут. — Он замолчал, сжав виски руками, а затем пристально поглядел на Магнолия и добавил: — Ты ведь знаешь: следи, чтобы никто не нашёл. И ни в коем случае не буди меня, понял?       Брат кивнул, ссутулившись, и поджал губы. Выразить беспокойство он решился лишь тогда, когда донёс Каллу до тайной выемки в тупике.       — Будь осторожен! — громко прошептал Магнолий, накрывая его покрывалом. — Может, дед и помешан на Бездне, но остальные говорят…       — Не начинай. — Калла лёг удобнее и подложил под голову руки. — Не лезь не в своё дело. Я же просил.       — Как это не лезть?! Я видел эти шрамы! Такие раны ты сам себе никогда не оставишь!       — Ну всё, замолкни! — раздражённо отрезал Калла. — Зря я тебя вообще послушал. Со своими тупыми советами ты стал невыносим!       Магнолий шумно выдохнул, но промолчал. Хотелось прогнать его, однако Калла передумал. И так уже наговорил лишнего. Нужно взять себя в руки. Он натянул покрывало до носа и закрыл глаза.       — Ладно. Твои советы не тупые, — с неохотой согласился Калла. — Я выдержу. Я обещал.

***

      Любые споры с Каллой превращались в пытку, а переубедить его было просто невозможно. Магнолий давно научился не тратить силы зря. Но с тех пор кое-что изменилось. Губы тронула слабая улыбка, когда он вспомнил утренний разговор.       Каллу было бесполезно умолять, уговаривать, приводить разумные доводы — он никогда не слушал. Взрослые часто прибегали к этому, однако сталкивались с ожидаемым негодованием. Калла фанатично верил в свои убеждения и считал всех, кто не разделял их, беспросветными тупицами. Магнолий не осуждал его, но порой это выходило за рамки.       Омела называла Каллу самовлюблённым идиотом, однако он таким не был. Калла вовсе не любил себя. Его заботило лишь одно — доказать превосходство над каждым, кто казался ему удачливее, чем Магнолий иногда пользовался. Брат всегда был завистливым и нелюдимым, и за последние полгода это стало ещё заметнее. С каждым днём его взгляд мрачнел, наполнялся жёсткой уверенностью в некоем замысле, который он обдумывал.       Магнолий не знал, как ему помочь, а Калла отвергал любые попытки сблизиться. Глядя на очертания его тощего тела, Магнолий поник. Он поднялся с колен и плотно прикрыл выемку коврами. Холодный ветер проникал туда сквозь щели в каменной кладке.       Это всё его вина. Если бы лучше присматривал за братом, всё сложилось бы иначе. Никто не был проворнее и осторожнее Каллы, и потому Магнолий не сомневался, что брат изучил пещеры вдоль и поперёк, и ему ничто не угрожает. Но в тот раз… быть может, его что-то напугало? Или, наоборот, привлекло внимание? Калла любил рассказывать о том, как его избрала Бездна, но никогда не упоминал, что же произошло до.       — Прости, — сказал Магнолий, пока тот ещё не заснул. — Просто…       — Просто отстань, — ответил Калла в своей обычной манере. — Тебе заняться нечем?       Магнолий сдержал горький упрёк, готовый сорваться с языка. Он постоял ещё немного, рассматривая узоры на коврах.       Возможно, Бездна не избрала Каллу. Возможно, он сам шагнул в Её объятия. Эта мысль пугала. Калла превращался в воплощение того, что Магнолий отчаянно старался избежать. Бездна неизбежно захватывала каждого, кто смотрел в Неё слишком долго. И если это лишь начало, то что же будет дальше? Как далеко Калла уже зашёл?

***

      Истощённый лихорадкой, Калла мгновенно провалился в дремоту. «Вел’Коз!» — он не отпускал эту мысль, пока не погрузился в сон, в котором оказался в глухой чаще. Мрачные исполины окружили его. Листья кустов, словно длинные когти зверя, бесшумно царапали воздух. Сновидческий мир кишел юркими тенями.       В высокой траве Калла заметил мелькнувшую многоножку. Извиваясь, та проползала мимо. Застыв на мгновение и выпрямив усы, она уставилась на него. В голове защекотало.       «Поторопись, — прощёлкал голос. — Тебя ждут».       Многоножка издала тихий смешок и скрылась в отверстии между корнями, в которое пролез бы человек.       «Ты идёшь?» — донеслось следом.       Калла засомневался. Ждут? Что значит ждут? Сколько их? Нерешительно опустившись на колени, он просунул голову в нору. Смесь тяжёлых гнилостных запахов оглушила его. Здесь побывало немало безднорождённых. Многоножка уползла, но шевеление в голове усилилось. За ним следили.       «Они знают. — Калла сглотнул, стараясь осознавать мысли, а не облекать их в слова. — Они будут говорить со мной о Мальзахаре».       Охваченный волнением, он постоял мгновение, пока не смирился с неизбежностью. У него не оставалось выбора. Собравшись с духом, он забрался в нору, и мир погрузился во мрак. Внутри царила тишина. Калла полз, пока земля не пошла под уклон, после чего он скатился вниз. Очутившись в обширной полости, в которой получилось сесть не сгибаясь, Калла осознал, что уже бывал здесь. Запах гниения и разложения, холодная влажность — всё это было знакомо. Сбоку донеслось журчание подземной реки. Он оказался на дне ямы.       Калла припал ухом к полу пещеры. Шёпот, едва различимый в гулкой тишине, доносился снизу.       — Ты принадлежишь Нам. Твоя судьба — принадлежать Нам, — не умолкая говорили голоса, сплетённые из тысяч стрёкотов. — Отдай Нам часть себя.       Калла медленно выдохнул, отстегнул уруми, стянул одежду, оставшись в одних штанах. По спине пробежал холодок предвкушения. В прошлый раз он пожертвовал Бездне плоть и кровь, чтобы снискать благосклонность. Сегодня нужно сделать больше, зайти дальше. Калла взял уруми, развернул его и поднял над головой. Он был готов страдать.       Первый удар — и Калла ахнул, ощутив, как холодная сталь вонзилась в спину. Боль обожгла его, и только шёпот не дал ему проснуться. Он сжался, хрипя, рыдая и пуская слюни. Прежде чем рана стала заживать, Калла со свистом втянул воздух и хлестнул себя во второй раз. Затем в третий, четвёртый, пятый… Тело содрогалось от каждого удара, рукоять меча скользила в липких от крови пальцах. Шёпот голосов слился в единый гул, заглушая стоны. Калле думалось, что он сойдёт с ума гораздо раньше, чем удовлетворит Бездну.       Он остановился лишь на мгновение, когда осознал, что возбуждён. С возросшим рвением Калла завопил и продолжил полосовать себя. И в миг наивысшего наслаждения уруми выскочил из пальцев. Калла рухнул на пол, и шёпот прекратился.       «Твоя жертва принята», — прострекотал знакомый голос.       Они забрали уруми. Калла попробовал представить его в руке, но тщетно. Затем его сознание захлестнула волна видений. Лишь спустя несколько мгновений он понял, что смотрит на самого себя. Его кости и внутренности, оплетённые сетью мерцающих нитей, просвечивали сквозь кожу и одежду. Уродливое сердце, неправильно сросшиеся рёбра, ноги, почти лишённые мышц — неужели именно таким безднорождённые видели его?       Наконец, Калла разглядел их. Они скрывались во тьме вокруг. Их тела менялись, словно жидкость, и источали лиловое свечение. Огромная саранча с ворохом крыльев осторожно приближалась, угрожающе шевеля жвалами. Дыхание участилось, когда Калла заметил лицо Магнолия в одном из существ. Безднорождённый безупречно подражал брату, но его пустые, немигающие глаза выдавали обман.       «Они принимают формы того, что видят во мне», — догадался Калла.       Бронированный жук топтался на месте, словно раздумывая над атакой. Многоножка безучастно лежала свернувшись кольцами. Самка богомола робко пряталась во тьме. Калла перевёл глаза на лунную бабочку, сидевшую на возвышении, и его сердце пропустило удар.       В ней было больше человеческого, чем в остальных, кроме лже-Магнолия. Её грудь покрывал густой мех, а четыре тонкие руки, будто в длинных перчатках, покоились на коленях. Ноги оканчивались острыми лезвиями. Она смотрела на него большими фасетчатыми глазами, и на тонких губах играла снисходительная усмешка. Именно так выглядела женщина, с которой Калла мечтал провести ночь. Он придумал этот образ несколько лет назад, но даже представить не мог, что Бездна способна на такое.       «Теперь, когда все, кто хотел увидеть его лично, в сборе, мы можем выносить решение», — в голове прозвучал голос Вел’Коза.       Услышав его, Калла обрадовался, но легче от этого не стало.       — Решение… чего? — осторожно уточнил он.       В один прыжок оказавшись совсем близко, саранча щёлкнула жвалами прямо перед его носом. Зловонный воздух от её пасти обдал лицо.       — Решение о том, как мне тебя сожрать, — взвизгнула она, — головой вперёд или вперёд ногами?