Некрасная Нешапочка

***

К середине недели от Сичэня стали шарахаться свои же адепты — слишком уж ослепительным было сияние, им излучаемое, и слишком резко оно оборачивалось странной печальной задумчивостью, и наоборот. Даже во взгляде Ванцзи порой читалось беспокойство, замечая которое, Сичэнь обычно тепло улыбался и мягко касался плеча брата, чтобы успокоить его. Это действовало. Волновать А-Чжаня хотелось в последнюю очередь. Хотя, в общем-то, поводов волноваться не было, по скромному мнению самого Сичэня. Его неожиданная дружба пока что никак не вредила ни ордену, ни окружающим, ни тем более его заклинательским умениям. Делала чуточку рассеянным — это да. Иногда для Сичэня становилось неожиданным открытие, что пока он медитировал, уставившись в пустоту, с застывшей над бумагами кисти успела накапать приличная лужица. Впрочем, общей эйфории это нисколько не умаляло. В тот раз он проснулся в потрясающем тепле, ласковым коконом окутывавшем все его тело, и в первые мгновения спросонок подумал, что оказался на небесах. Потом воспоминания прошедшей ночи нахлынули на него все разом, и дыхание перехватило от восторга — значит, все правда! Не приснилось — Цзян Ваньинь действительно оказался пушистейшим и очаровательнейшим созданием, которое Сичэню только доводилось встречать. Очаровательнейшее создание тем временем сладко посапывало, обернувшись вокруг Лань Хуаня, как исполинский воротник, и уложив голову на передние лапы. Хвостом он укрывал его, как одеялом, и сердце Сичэня преисполнилось нежности. Он повернул голову как можно осторожнее, чтобы резким движением не потревожить сон кота, и безнаказанно воспользовался возможностью рассмотреть его при свете дня. Ваньинь спал и выглядел при этом так безмятежно, как только может выглядеть спящий кот. Глаза его были закрыты, но порой глазные яблоки дергались, — видимо, ему что-то снилось. Периодически он поочередно встряхивал ушами, словно отгоняя назойливую муху. Пасть его была чуть приоткрыта, и Сичэнь мог разглядеть влажно поблескивающие клыки. Цзян Чэн весь был как кусочек ночи среди белого дня со своим смолисто-чернеющим мехом — даже в тех местах, где солнечные лучи, пробившись сквозь крону ивы, падали на его шкуру, чернота нисколько не уступала, напротив, словно поглощала свет. Что-то царапнуло взгляд среди всей этой черноты. Он присмотрелся: так и есть, на шее кота виднелся фрагмент шелковой фиолетовой ленты, концами терявшийся в пушистой шерсти. Сичэнь припомнил, что натыкался вчера на какое-то украшение. Неужели ошейник? От этой мысли Лань Хуаню стало не по себе. Цзян Ваньинь не был похож на того, кто согласился бы носить что-то настолько унизительное, как и не питал страсти к разного рода украшениям, во всяком случае, так показалось Сичэню. Может, что-то, связанное с его собратьями — вроде клановой отметки? Впрочем, вскоре у Сичэня появилась возможность спросить об этом лично. По телу Ваньиня прошла легкая дрожь, он чуть прижал уши и сильнее оскалился. Лань Хуань сквозь густой мех почувствовал, как подскочило его сердцебиение, и руки его шевельнулись быстрее, чем оформилась в голове мысль: он успокаивающе погладил кошачью спину там, куда смог дотянуться. Ваньинь вздрогнул и резко поднял голову. Он вывернул шею, чтобы узнать, кто посмел его тронуть, подобно Сичэню, явно не вспомнив спросонья события минувшей ночи, и в глубине широко распахнутых лиловых глаз, радужку которых почти целиком затопил чёрный зрачок, Сичэнь с упавшим сердцем увидел отблески боли и страха. — Это был всего лишь сон, — быстро выпалил он первое, что пришло в голову, чуть сжав пальцами мех, чтобы кот чётче ощутил прикосновение и вернулся в реальность. — Все в порядке, что бы это ни было — это всего лишь сон. Это сработало. Ваньинь моргнул, и в его глаза вернулась осмысленность, верхняя губа опустилась, скрыв страшные клыки, сердце стало биться ровнее. Он несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем окончательно пришёл в себя. — Прошу меня простить, — хрипло сказал он наконец. — Это было моей оплошностью. — Нечего прощать, — твёрдо возразил Сичэнь. — Всем, бывает, снятся кошмары, в этом нет ничего предосудительного. Ваньинь покачал головой. Колокольчик на его шее серебристо блеснул. — Я мог причинить вам вред. К тому же, это другой случай, — он отвернулся, и Лань Хуань мягко коснулся его плеча. — Я вам верю, и вы никогда бы не сделали ничего дурного, — произнёс он. — И это я должен беспокоиться о вашем состоянии. Всё ли в порядке? Он специально выбрал наиболее нейтральный вопрос, чтобы не давить на Ваньиня лишний раз, давая возможность сказать лишь то, что тот сочтёт нужным, но кот вдруг судорожно вздохнул и, чуть развернувшись, положил голову ему на колени. Лань Хуань замер, затем медленно опустил ладонь на его макушку. Кошачьи уши чуть дёрнулись. — Всё мое племя, все мы видим один и тот же сон. Всегда. С тех событий сменилось уже не одно поколение и даже не десять, живых свидетелей не осталось, а мы всё ещё порой не спим по ночам, — Лань Хуань сквозь одежду чувствовал, как от звуков голоса у Цзян Чэна вибрирует горло. — Что это?.. — мягко спросил он, ласково поглаживая между ушами, чувствуя: тому хочется выговориться. Помолчав, Цзян Чэн ответил: — Она горит. Старая Пристань лотоса. Дотла. Так Сичэнь узнал, что предки Цзян Ваньиня некогда были своими среди заклинателей, а потом их предали их же союзники: напали вероломно, среди ночи, перерезали почти всех, включая главу, и сожгли город. Уцелевшие, в их числе дети того самого главы, подались в бега, прятались, растоптанные, разочарованные во всем мире — пока, наконец, не покинули его, уйдя в свой собственный. — Как я понимаю, это было ещё до того, как ордена стали существовать в том виде, в котором они есть сейчас, поэтому сложно сказать, чьи предки были повинны в том, что случилось, — закончил Ваньинь свой рассказ. — Сейчас нас очень мало, если бы не заклинатели со стороны, которые иногда присоединялись к нам на протяжении всех этих столетий, мы бы давным давно выродились и исчезли. Хотя, — он как-то странно хмыкнул. — Насчёт отсутствия вырождения я не уверен. Сичэня последняя фраза насторожила, но он подозревал, что за этим крылось что-то глубоко личное, и потому не стал переспрашивать, вместо этого спросив про другое, не меньше заинтересовавшее. — К вам приходят со стороны? — Да, но это дорога в один конец. Становясь одним из нас, человек забывает все, что с ним было до. Его личность, его характер остаются неизменными, но воспоминания все исчезают. Или скорее, просто теряют для него значение, выцветают. Поэтому, как правило, сюда уходят лишь такие же уставшие и сломанные, какими в своё время были мы, — Ваньинь горько усмехнулся. — Надо сказать, почти все они — замечательные люди с доброй душой, из чего можно сделать вывод, что жестокая человеческая натура не меняется. У Лань Хуаня болело сердце, но он не знал, что сказать, поэтому лишь гладил пушистые уши. Ваньинь тоже молчал, а потом вдруг произнёс: — Обещайте мне, что не дадите никому себя растоптать, — он поднял голову и посмотрел прямо в глаза Сичэню с каким-то душераздирающим отчаянием. — Обещайте, что у вас не появится повода прийти в этот лес с просьбой спасти. Уголки глаз Сичэня тогда увлажнились, и он сумел только кивнуть, обняв длинную кошачью шею обеими руками и пряча лицо в пушистом мехе. ...Сейчас, у себя в Облачных глубинах, он тоже не смог сдержаться и стиснул на груди ткань ханьфу, выныривая из пучины воспоминаний. Который раз он поклялся себе, что окружит этого ребёнка всей лаской и заботой, что у него имеется. Цзян Ваньинь был намного добрее, чем мог показаться вначале, и то, о чем он поведал, было так печально и так похоже на людей, что сердце сжималось. Единственное, что радовало — трагедия произошла столетия назад, и Ваньинь не был её непосредственным участником. Страшно подумать, как это могло бы его сломать. Лань Хуань вздохнул и промокнул очередную чернильную лужицу и без того безнадежно испорченным отчетом.