Некрасная Нешапочка

***

Буря грянула на следующий день. Лань Хуань получил письмо — птица прилетела ближе к полудню, дала о себе знать постукиванием по резной оконной раме, о которую почистила клюв. Это была не общая корреспонденция, а личное письмо, Лань Хуань понял это и поспешил распечатать маленький свиток. Там было всего несколько предложений — дядя в своей лаконичной манере писал, что меридианы исцелились, движению ци больше ничего не препятствует, и уже через пару дней он надеется вернуться в Облачные глубины. Лань Хуань с облегчением улыбнулся. А потом улыбка сползла с его лица по мере осознания того, что в положенный день ему уже не нужно нести горшочек со снадобьем. И Цзян Чэна в таком случае он увидит нескоро — без уважительной причины покинуть Облачные глубины наследнику ордена, пусть и взрослому, вовсе не так просто, даже сложнее, чем рядовому адепту. В конце концов, у него есть определенные обязанности, не говоря уже о долге. Надо предупредить Ваньиня. Два часа Сичэнь метался по своим покоям, измерив их вдоль и поперёк, по диагонали и даже по окружности. Просто не прийти? Немыслимо, только не после того, что он услышал, не после того, как кот настолько доверился ему. Слишком жестоко, все в Сичэне резко восставало против. Отправить письмо? Как? Ваньинь мог ожидать его самого (в груди теплело от этой мысли), но не письмо. Это было слишком ненадежно. В конце концов, перебрав кучу вариантов, включая самые нелепые, Сичэнь остановился на единственно возможном — и нарушающем с полсотни правил. Впрочем, как бы страшно это не звучало из уст наследника ордена, правила волновали его сейчас в последнюю очередь. С последствиями разберётся, когда вернётся, справедливо рассудил он. А если повезёт и все пройдёт по плану, то, возможно, не будет никаких последствий — да благословят боги гусуланьский режим сна. Сам Сичэнь уже давно его не соблюдал, порой засиживаясь с документами до самого времени подъема и тайком урывая ошмётки сна в течение дня, пока никто не видит, для окружающих умудряясь при этом по-прежнему лучиться благодушием. По крайней мере, внешне. А когда появились ночные лесные прогулки, то режим и вовсе был благополучно забыт. В конечном итоге, основной план заключался в следующем: успеть обернуться до пяти утра, пока все спят. Поэтому, едва в Облачных глубинах погасли огни, Лань Сичэнь неслышной белой тенью пронёсся по коридорам, крадучись, будто преступник в своём же ордене, миновал ночных стражей и, дождавшись смены караула снаружи, выскользнул одновременно с выходящими адептами, чтобы не привлекать внимания потревоженным барьером. Обратно он планировал вернуться в предрассветной дымке, которой славились Облачные глубины, чтобы остаться незамеченным. ШуоЮэ словно чувствовал нетерпение хозяина и летел, как выпущенная из лука стрела. Сичэнь не останавливался, и уже спустя пару часов был у кромки леса. Кажется, едва минула полночь. Убрав меч в ножны, Сичэнь глубоко вдохнул, отчаянно вознёс молитву всем лесным духам, небожителям или кем бы они ни были, мысленно представив перед собой смеющиеся фиолетовые глаза-полумесяцы, и решительным шагом направился вглубь чащи, доверившись лесу. Шёл он почти не разбирая дороги. Светил молодой месяц, слабо-слабо, но лучше, чем ничего. Тропинка петляла между деревьев, и Сичэнь подозревал, что временами она шла кругами. Цзян Ваньинь все ещё не появлялся, хотя Лань Хуань беспрестанно мысленно повторял его имя, уповая на магию заповедного леса. Верить в тщетность своих попыток он не желал. И как оказалось, они таковыми не были. Неизвестно сколько времени спустя впереди в зарослях забрезжил просвет. Лань Хуань прибавил шагу, почти перейдя на бег. Просвет был все ближе, ближе — и отчего-то Сичэнь нерешительно притормозил на самом краю, остановившись и коснувшись рукой ствола дерева. Когда пару секунд спустя глаза привыкли к свету, он понял, что это спасло его от некоторых неприятностей. В двух шагах от границы леса плескалась вода, серебристо поблескивая в лунном свете. Если бы Лань Хуань не остановился вовремя, то с разбега влетел бы туда и как минимум промочил бы сапоги, как максимум — принял бы непредвиденную ванну. Это было не смертельно, но значительно осложнило бы дальнейшие поиски Ваньиня, так что он с облегчением перевёл дух. А потом поднял глаза от воды и обмер. Тропа вывела его к кристально чистому лесному озеру, небольшому, поросшему лотосами и кое-где у берегов — ряской. Здесь было тихо, красиво и уединенно. А как недавно узнал Сичэнь, Ваньинь любил проводить время возле уединенных озёр. В уединенных озёрах. Вот только это был не Ваньинь. Человек, стоявший по грудь в озере, спиной к нему, был ему незнаком. Либо лес сыграл с ним злую шутку, приведя к какому-то заклинателю, которому надоело уединение, и он вдруг возжелал с кем-нибудь поболтать, либо... Сичэнь сделал вдох. Общаться словами через рот — вот сейчас и попробуем. — Прошу меня простить... Мужчина в озере резко развернулся, видимо, оступился на неровном дне и полетел было в воду, но проявив чудеса гибкости, остался стоять. Маневр целиком занял не больше секунды. Встретившись взглядом с серебристыми глазами с лиловыми искорками Сичэнь ещё до того, как незнакомец заговорил, понял: волшебство существует. Это и правда он. — Лань Х-Хуань? — запнувшись, выпалил тот. — Вы... что вы здесь делаете, ради всего святого?! Как вы... — тут он, видимо, что-то понял и досадливо щёлкнул языком. — Ч-черт. Сичэнь усилием воли заставил слова собраться в предложение. — Цзян Ваньинь, это же вы? Мои глаза меня не обманывают? — осторожно уточнил он. Мужчина тяжело вздохнул и на мгновение скрыл лицо в ладонях. — Да, это я. Разочарованы? — хлестко поинтересовался он, очевидно, пряча за грубостью смущение. И это было так знакомо Сичэню, что тот чуть не рассмеялся. Новый друг-«волк» оказался сначала вовсе не волком, а котом, который оказался не совсем котом, а вполне себе человеком. Иногда. Сичэнь задумался, меняет ли это что-то в его отношении к Ваньиню. Оказалось, да. Теперь он уже не сможет так легко погладить его по шее и груди, не вспомнив о человеческой ипостаси и не покраснев при этом. Досадно. Сичэнь вспомнил ещё кое о чем и помрачнел. — Вообще-то да, немного, — признался он слегка расстроенно. И прежде, чем зло сощурившийся Цзян Чэн успел вставить хоть слово, пояснил: — Я думал, вы готовите ваш суп с помощью какой-нибудь лесной магии. А вы просто превращаетесь в людей и делаете это руками. Ваньинь опешил так, что даже рот слегка приоткрыл. — Суп?.. — потом он, видимо, вспомнил их предыдущие разговоры и вспыхнул. — О, Небеса! Вы решительно непостижимы! — Небеса и впрямь непостижимы, — безмятежно улыбнулся Сичэнь. Ваньинь мученически застонал, прикрыв глаза рукой. — Сейчас я выйду на берег, и вы обстоятельно расскажете, что привело вас сюда в такое время, — предупредил он. Сичэнь удивился — зачем он говорит очевидное? А в следующий миг пожалел, что не внял предупреждению и не отвернулся или хотя бы глаза не закрыл. Если в кошачьем облике Ваньинь был воплощением опасной силы и грации, то в человеческом облике он нёс в себе все то же самое — такой же плавный, текучий, с изящными линиями сильного тела, узкой талией, хищным острым взглядом и обманчивой мягкостью движений — как ласковая кошачья лапа, в которой не заподозришь когтей. Но при этом он был человеком. Человеком, не котом. И это все усложняло. Кота можно было бояться, кота можно было любить и обожать. В случае с человеком к обычным «любить и обожать» добавлялось ещё множество всего. «Смущаться». «Поедать взглядом». «Вспоминать непристойные сказки». Не сказать, что с котом он такого не испытывал, но человек — совершенно другое дело. Сичэнь покраснел до корней волос и поспешно, хоть и запоздало, отвернулся. Сзади раздался короткий хмык и плеск: Ваньинь выбрался из воды. — Вняли голосу разума и обзавелись стыдом? — низко мурлыкнул он, видимо, придя в себя и успокоившись. С Лань Хуанем же творилось прямо противоположное. — Я... кгхм... в общем... — он беспомощно замолчал, отчаявшись сказать что-то внятное. Ваньинь усмехнулся и зашуршал тканью, видимо, вытираясь и одеваясь. Лань Хуань опасался, что он продолжит подтрунивать над ним, но вопреки ожиданиям, Цзян Чэн молчал, только позвякивали какие-то пряжки и застежки. — Можете обернуться, я образец благопристойности, — окликнул он спустя, кажется, вечность. Лань Хуань обернулся, но не сразу осмелился поднять взгляд от стройных чужих ног, обутых в высокие чёрные сапоги. Когда он, наконец, сделал это, то понял: коты — обманщики похлеще лис. Потому что одежду Ваньиня нельзя было назвать образцом благопристойности даже приблизительно — не тогда, когда она, будучи достаточно облегающей, подчеркивала все, что надо и не надо, но очень хочется. И пояс с прицепленным к нему круглым колокольчиком с кисточкой. Сичэнь пообещал себе, что введёт в Гусу новое правило, запрещающее носить такие пояса. Всем, кроме Ваньиня. И желательно только наедине. И желательно бы его мыслям заткнуться, пока их не унесло в совершенно непотребные дали. Сичэнь мысленно окунул себя головой в озеро. Цзян Чэн застегнул длинные, почти на три четверти предплечья, серебряные наручи и скрестил руки на груди. — Я весь внимание. Его фраза вернула Сичэня на землю. Он вспомнил о цели своего визита и помрачнел. — Я пришёл сообщить, что... не смогу больше встречаться с вами так часто. Дядя возвращается в Гусу в ближайшие дни, — он спрятал руки в рукава, разом вдруг озябнув. — Мне показалось, вы должны узнать об этом как можно скорее. Ваньинь смотрел на него неотрывно, широко открытыми глазами. В отличие от кошачьего облика, человеческие глаза были светло-серыми, в тусклом сиянии новой луны и вовсе — серебристыми. Но знакомые фиолетовые искорки то и дело вспыхивали на дне зрачка. Засмотревшись, Сичэнь вздрогнул, когда Цзян Чэн опустил взгляд. — Вот как... — он закусил губу, его поза стала как будто напряженней, как пружина. — Что ж, обстоятельства порой сильнее нас. Я понимаю. И это действительно было так, Лань Хуань знал это и знал, что Ваньинь знает. Но менее обидно от этого не становилось. — Мне это не нравится, — честно признался он. — Я постараюсь выбираться как можно чаще, но боюсь, не всегда это будет получаться. Цзян Чэн вдруг как-то расслабился весь сразу и улыбнулся уголком рта, и у Сичэня все внутри перевернулось. — Концентрация драматизма на этой поляне скоро станет опасна для жизни, — заметил он небрежно, коварно посверкивая глазами. — Предлагаю принять неизбежное и оставшееся время посвятить чему-нибудь более приятному... Что такое? Не вы ли сами на днях предлагали предоставить остаток ночи в наше распоряжение? — Бесчестный приём и недостойная месть, — простонал Лань Хуань, прикрывая руками пылающие уши. — Вы не даёте мне адаптироваться к... хм... чрезвычайной ситуации. — Чрезвычайная ситуация... таких комплиментов я ещё не слышал, — притворно восхитился Ваньинь, в глазах его плескалась тёплая насмешка. В груди Лань Хуаня что-то рванулось навстречу, и он спешно почесал нос, чтобы хоть чем-то занять руки. Кивком Ваньинь пригласил его следовать за собой. Они обогнули озеро, и с другой его стороны обнаружилось поваленное сухое дерево, снизу поросшее мхом. Оно слегка нависало над озером, при этом довольно высоко, достаточно, чтобы сидеть, свесив ноги, и не касаться ими воды. Там они и расположились: Лань Хуань — ближе к воде, Цзян Чэн — дальше. — Я уже говорил про любовь к уединенным озёрам — это одно из них. Здесь приятно лежать в жаркий день, — он любовно похлопал ладонью сухую кору. — Только хвост не свесишь — окунается в воду, я так уже попался как-то раз. Сичэнь покачал ногой. Насколько же длинный у Цзян Чэна хвост? — Вы не любите воду? Поэтому купаетесь в человеческом облике? — с любопытством спросил он. Тот одобрительно прищурился. — Проницательно. Мне нравится плавать в обличье человека, но в виде кота ощущения премерзкие. Мех промокает мгновенно, и когда я выхожу, то становлюсь похож на... даже не знаю... — ...Мокрую кошку, — подсказал Сичэнь, посмеиваясь. Ваньинь фыркнул совсем по-кошачьи. — Точно. Именно на неё. Чувство, мягко говоря, не самое приятное. Поэтому я и волосы предпочитаю сушить по-человечески, — он потянул длинную влажную прядь. Лань Хуань вдруг обнаружил, что две пряди по бокам от висков у Ваньиня идут заметными волнами даже в мокром виде. Отчего-то это показалось ему требующим пристального внимания. — Вы плетёте косы? — спросил он. — У вас прядки вьются. — Такими темпами ещё немного, и я всерьёз начну опасаться за конфиденциальность собственных мыслей, — проворчал Ваньинь. — Уж слишком хорошо вы раскладываете меня на составные части. Лань Хуань как можно плотнее сжал губы, чтобы удержать внутри вертящуюся на языке глупейшую и похабнейшую шутку про «раскладывать Ваньиня». В глазах Цзян Чэна он, конечно, тот ещё бесстыдник, но настолько низко падать ещё не был готов. Цзян Чэна, кажется, какие-то звериные инстинкты предупредили о грозящей опасности, не иначе. Он угрожающе выставил палец перед носом Сичэня. — Лучше молчите. Что бы то ни было, держите это при себе. И думайте потише. Сичэнь сглотнул. — И кто ещё должен опасаться за конфиденциальность мыслей? — поддел он, переведя дух. — А знаете, если это взаимно и по обоюдному согласию, то почему бы и нет. Достаточно справедливо, как мне кажется, — Ваньинь вдруг пожал плечами и, задрав колено, уложил на него подбородок, глядя перед собой. Но обдумать неожиданное признание Сичэню не дали. — Так-так, и что это у нас тут взаимно и по обоюдному согласию? — внезапный звук незнакомого голоса откуда-то снизу заставил их с Ваньинем шарахнуться в разные стороны друг от друга, но если Ваньинь ещё мог себе это позволить, потому что сидел посередине бревна, то со стороны Лань Хуаня, сидевшего на самом краю, это было непростительной ошибкой. Со сдавленным возгласом он полетел в воду. Метнувшаяся следом рука Цзян Чэна опоздала на долю секунды. Сичэнь успел лишь испугаться, что тот прыгнет за ним — а ведь он полностью одет! — Я в порядке, — попытался крикнуть он, но сразу же нахлебался воды. Плавать он мало-мальски умел, да и в озере было относительно неглубоко, но от неожиданности он был дезориентирован, поэтому не сразу сообразил, где верх, а где низ. Пока он давил подступающую панику, рядом в воду обрушилось что-то массивное, и сильная рука обхватила его поперёк груди, рванув наверх. В считанные секунды он оказался на суше, жадно глотая воздух. Цветные точки перед глазами исчезли не сразу, воду с ресниц пришлось смаргивать несколько раз, пока наконец не удалось вернуть четкость зрения. Ноги не слушались, поэтому вставать он пока не решался — только торопливо поднял взгляд, пытаясь понять, что с Ваньинем. Тот обнаружился в ту же секунду — в человеческом облике, уже на ногах, разъяренный и насквозь мокрый, с прилипшими к потемневшей от воды ткани на спине длинными чёрными волосами. — ВЭЙ УСЯНЬ!!!! — заорал он страшным голосом. Из-под поваленного ствола, где они так хорошо сидели пару минут назад, донёсся плеск и сдавленный неловкий смех. Ошеломлённый, Лань Сичэнь наблюдал, как из воды на благоразумном расстоянии от взбешённого Ваньиня выбирается на берег и шумно отряхивается громадный чёрный с сероватыми подпалинами... волк? Пёс? Хвоста пока видно не было, так что Сичэнь поостерегся делать поспешные выводы, памятуя о ситуации с котом. — Туточки я, — весело отозвался незнакомый зверь, блестя красными глазами, такими же светящимися, как и у Цзян Чэна. На шее его была такая же фиолетовая лента с колокольчиком, что и у кота. Он дружелюбно завилял хвостом, и Сичэнь понял: все-таки собака. Вместе с тем он почти наяву услышал, как внутри Ваньиня лопнула какая-то струна. Это не было зрелищно и красочно, просто образ человека вдруг на миг подернулся дымкой, как марево в знойный день — и на его месте возник большой чёрный кот. И молниеносно метнулся в сторону пса с низким гортанным рыком, достойным, по меньшей мере, тигра. Тот не успел среагировать, и они покатились по траве, сцепившись в воющий и рычащий клубок. Сичэнь не поспевал следить за их движениями — лишь в какой то миг клубок прекратил своё бешеное верчение, и стало видно, что Ваньинь с остервенением бьет пса по голове тяжелой когтистой лапой, а пёс в ответ судорожно лязгает зубами в миллиметре от кошачьего уха, не в силах выгнуться настолько, чтобы достать. — Перестаньте! — выкрикнул Сичэнь, опасаясь, что они всерьёз покалечат друг друга. — Цзян Ваньинь! Кот зло рыкнул, но послушался, гибко выскользнув из переплетения тел, и не удержавшись, хлестнул пса напоследок хвостом по морде. Тот обиженно заскулил и кое-как сел. — Собака ты злая, Цзян Чэн, — прохныкал он, на всякий случай подхромав поближе к Сичэню, так, чтобы тот оказался между ним и котом. — От брехливой дворняжки слышу, — ледяным тоном отрезал Ваньинь, языком приглаживая взъерошенную шерсть на груди. — И не смей подтаскивать свою блохастую шкуру даже на три метра к этому человеку. Брысь. Оценив бесплодность своих попыток воззвать к кошачьей совести, пёс перевёл атаку на Сичэня, причём сразу пошёл ва-банк: состроил щенячьи глазки. — Этот ребёнок не знает, для чего разумным существам дан рот, — посетовал он жалобно. — Сразу чуть что, так в драку. А как же представить двух незнакомых людей друг другу, завести приятную беседу, выпить за знакомство винца на берегу освещенного луной озера? Сичэнь был сбит с толку дважды: во-первых, тем, что Ваньиня — вот этого вот Ваньиня — только что вслух назвали ребёнком, и во-вторых, потрясающей наглостью этого прохвоста. — А ну не разговаривай с ним! — прорычал Цзян Чэн, хлеща себя хвостом по бокам. Придя в себя, Сичэнь улыбнулся и мягко опустил руку на плечо чёрного кота. Тот сразу поумерил пыл, и лишь сверлил радостную физиономию пса кровожадным взглядом. — Ваньинь, не сердитесь: как видите, все живы, и будем надеяться, здоровы, — проговорил он примирительным тоном. — Предлагаю для начала найти место, чтобы обсохнуть и согреться, а там можно и за беседой время скоротать. — Словно бог милосердия почтил нас своим присутствием! — мгновенно оживился пёс, светя широкой собачьей улыбкой и отчаянно виляя хвостом, едва не припадая грудью к земле. — Нижайше умоляю простить моего непутевого младшего брата за его дурной характер! Я провожу вас в одно отличное местечко! — и шумным чёрным ураганом унёсся в лес. Ваньинь задохнулся от возмущения, но рука Сичэня все ещё согревала его своим теплом, при том, что губы у того заметно посинели — ночной воздух был довольно прохладным. Сердито мотнув головой, Ваньинь стиснул зубы и видимым усилием воли заставил себя не отвечать на собачью болтовню. Сичэня это посмешило, и он хихикнул, лязгнув зубами от холода. Злость во взгляде кота мигом сменилась беспокойством. — Лань Хуань, я не прощу себе, если вы простудитесь, — заявил он почти враждебно. — Поэтому сейчас сделаю одну вещь, которую вы пообещаете мне не вспоминать никогда в жизни. Лань Хуань в изумлении посмотрел на него. — Б-боюсь п-представить, что же это, — при каждом слове у него зуб на зуб не попадал, поэтому Сичэнь зарекся разговаривать, всерьёз опасаясь откусить себе язык. Кот тяжело вздохнул и не глядя на Сичэня, царственно опустился перед ним на землю, словно делая величайшее одолжение. — Забирайтесь, — грубо бросил он. — И не доводите до того, что я понесу вас за шкирку. Держитесь крепче, падать будет больно. Сичэнь опешил, но медлить и задерживать Ваньиня не стал, не столько страшась того, что он исполнит свою угрозу, сколько умиляясь. Он аккуратно перекинул ногу через кошачью спину, и поколебавшись, все же лёг грудью вперёд, осторожно взявшись за мех на шее. Кот был тёплый, хоть и такой же мокрый. Сичэнь блаженно зарыл озябшие пальцы в подшерсток. — Что вы там копа... о-о-оу-у... — морда пса высунулась было из-за деревьев, но он, видимо, забыл, что хотел сказать, издав восхищенный возглас. — Освежую, — негромко, но серьезно пообещал Ваньинь. Пёс пакостно захихикал, но испытывать судьбу на удивление не стал.