Некрасная Нешапочка

***

Поездка по волшебному лесу на спине волшебного кота-оборотня не была тем, что Сичэнь мог предугадать когда-либо в своей жизни. Звери бежали быстро, так что ему пришлось плотнее прижаться к прямой спине и обхватить шею Ваньиня обеими руками. Он чувствовал, как гибко перекатываются литые мышцы под лоснящейся шкурой, как бесшумно переступают мягкие лапы, не шелохнув ни единой лишней травинки, как ровно бьется сердце, словно кот не бежит стремглав, а лениво прогуливается, и Лань Хуань при этом ничего не весит. И это было даже проще, чем на лошади — не было тряски, словно Цзян Чэн летел по воздуху. Если бы не ощущение ещё влажного меха под пальцами, Сичэнь бы окончательно потерялся в пространстве. Наконец, бегущий впереди пёс резко прыгнул в сторону, кот последовал за ним намного аккуратнее, очевидно, помня о своём всаднике. Деревья расступились, и, когда стало светлее, Лань Хуань увидел громадный, высотой с приличную пагоду, каменный валун. Пса нигде не было видно, но Ваньинь явно был здесь не впервые, поскольку уверенно обогнул валун с северного мшистого бока и юркнул в незаметную за разросшимся диким виноградом трещину в камне. Внутри оказалась настоящая пещера, большая, округлая, сводами затерявшаяся в темноте — и совершенно захламлённая. Тут и там были расставлены свечи, валялись чистые и исписанные свитки, причём исписанных было намного больше, чьи-то кости, пустые кувшины из-под вина, очиненные перья, несколько явно самодельных чернильниц, бутылочки с подозрительными жидкостями, пучки трав, несколько золотых и серебряных побрякушек непонятного назначения, амулеты, птичьи черепа, горел огонь в очаге у стены — и это только то, что успел охватить взгляд Сичэня. Пса, однако, не оказалось и в пещере — вместо него в грудах хлама хозяйничал высокий молодой мужчина с небрежно подвязанными в хвост чёрными волосами, одетый в чёрные и такие же неряшливо собранные одежды. Он перебирал кувшин за кувшином и вполголоса ругался. Цзян Чэн опустился, помогая Лань Хуаню слезть. Одновременно с тем, как подошвы его сапог коснулись утоптанного земляного пола, плеча коснулась человеческая ладонь — Ваньинь менял облик за доли секунды. — Отогрейтесь у очага, — велел он, но приказной тон вовсе не задевал, напротив — губы Сичэня против воли растянулись в улыбке. — И ни слова, — предупредил он низким угрожающим голосом, чуть сильнее нахмурив брови. Сичэнь повиновавшись, поспешно замаскировал смешок за кашлем. — Черт подери, — мужчина в чёрном расстроенно стукнул кулаком по полу. — Я же точно ставил их куда-то сюда! Ваньинь сел рядом с Лань Хуанем и небрежно подпер подбородок рукой. — Бесполезно, — сообщил он не без удовольствия. — Яньли навещала тебя на днях, и не застала дома. И несколько... расстроилась. Так что, как ни прискорбно, свою заначку ты вряд ли найдёшь, — и, повернувшись к Лань Хуаню, пояснил: — Яньли — это наша с ним старшая сестра. В данный момент она возглавляет Пристань лотоса. А вот это недоразумение, — он кивнул в сторону явно оглушенного новостями мужчины в чёрном, застывшего с потерянным видом. — Мой старший брат, ходячая катастрофа и бродячая псина. Сичэнь ждал логичного продолжения, например, имени, но Ваньинь с чувством выполненного долга замолчал и откинулся назад, безмятежно зажмурившись. Мужчина в чёрном встрепенулся, почувствовав неладное. — Ах, А-Чэн, у меня вообще-то имя есть, — обиженно надулся он, совсем как ребёнок — что, впрочем, смотрелось очень органично и даже несколько шло ему. — Меня зовут Вэй Ин, в быту — Вэй Усянь, — обратился он уже к Сичэню, лучезарно улыбнувшись. Сичэнь, как мастер скрывать за улыбкой все «лишние» чувства, был поражён ошеломительной искренностью улыбки этого молодого господина. Она, казалось, шла от самого сердца и сердца же достигала. Это было невероятно. — Лань Хуань, — с ответной теплотой представился он. — В быту — Лань Сичэнь. Цзян Чэн успешно притворялся, что спит, пока Вэй Усянь хлопотал вокруг, ища съестное. Как и в своей собачьей ипостаси, человеком он был таким же гиперактивным, деятельным, смешливым и восторженным, и совершенно, совершенно неугомонным. Лань Хуань рассказал немного о себе, и сам узнал, что Вэй Ин живет здесь, вдали от Пристани лотоса, занимается исследованиями, время от времени изобретает что-нибудь полезное («Пытается», — ввернул якобы спящий Цзян Чэн, за что получил пучком сухой лаванды по лбу). К сожалению, по всей видимости, дразнить младшего брата было его любимым занятием, что он охотно демонстрировал. Лань Хуаню доставляло необычайное удовольствие наблюдать за их перепалками. Оказалось, потасовки — наподобие той, что случилась у озера, — были у братьев делом обычным. В этот раз, однако, Вэй Усянь пожаловался, что Ваньинь перегнул. — Эта кошачья морда одной лапой лошадь сбить с ног может — у меня до сих пор голова гудит, а он ещё и когтями! — хныкал он, атакуя Сичэня по-собачьи честным и невинным взглядом большущих серых глаз. — Полагаю, был бы ты лошадью — больше было бы пользы, — лениво проворчал Ваньинь. — Желательно, бессловесной, — и в ответ на возмущённый вздох брата, жестко припечатал, глядя Вэй Ину в глаза: — Ты сам виноват. Твоя шутка зашла слишком далеко и была неуместна. Он и впрямь был рассержен. Лань Хуань был уверен, что причиной вспышки гнева послужило его непредвиденное купание, и почувствовал от этого прилив нежности к Цзян Чэну. Он протянул руку и погладил того по плечу. Цзян Чэн слегка вздрогнул и прикрыл глаза. Подняв голову, Сичэнь наткнулся на неожиданно внимательный взгляд Вэй Усяня, пробравший его до костей. Серьезность придавала его и без того красивому лицу какое-то дьявольское очарование — вероятно, причиной тому были алые отблески в светло-серой радужке. Если добавить к образу зловещую улыбку, то так мог бы выглядеть какой-нибудь демонический повелитель живых мертвецов. — Я прошу прощения у господина Сичэня. Это был и правда мой промах, — «демонический повелитель» стушевался и потёр шею. Видение развеялось. — Как я уже говорил, все живы и всё закончилось хорошо, раз уж мы здесь собрались, — Лань Хуань улыбнулся Вэй Ину. — Я не сержусь. Тот зримо расцвёл и с удвоенным усердием стал искать еду. Ориентировался он при этом на нюх. В конце концов, он откопал с виду свежие персики, полкорзинки локв и чашку семян лотоса. — Ну, чем богаты, — хмыкнул он, ногой расчистив пятачок пола возле очага, чтобы расположиться всем троим, и расставив скудную снедь. Сам он полез рыться в маленьких горшочках, в обилии стоявших там и тут. Цзян Чэн скептически поднял бровь — Лань Хуань, засмотревшись, чуть не пронёс локву мимо рта. — Хотите попробовать? — Вэй Усянь протянул Сичэню открытый горшочек. — Не соглашайтесь, — предупредил Ваньинь. — Если, конечно, вы не предпочитаете персики с острым перцем. Тогда не стану препятствовать вашим гастрономическим изыскам. Сичэнь слегка побледнел и с виноватой улыбкой отказался. Вэй Ин ничуть не обиделся, вместо этого хитро глянув на Цзян Чэна. — Изыски, значит? Мне ты таких красивых слов не говорил! Цзян Чэн спокойно откусил персик. — Естественно. Это же ты. Что у господина Сичэня — изыски, у тебя — извращения, — сказал он. Вэй Ин хотел было ответить на саркастическое замечание, но был остановлен внезапным смехом Сичэня, который тот устал сдерживать. — Что смешного? — поинтересовался Ваньинь. Сичэнь покачал головой, утирая слезы. — Просто подумал... вы прямо как кошка с собакой... Повисла тишина, в которой раздался благоговейный шёпот Вэй Ина, полный абсолютно искреннего восторга: — Цзян Чэн... колись, где ты откопал такое сокровище! Цзян Чэн встал и запихнул ему в рот локву. Но Сичэнь видел, как губы его подрагивают, сдерживая улыбку.

***

— Получается, вы — оборотни? — уточнил Лань Хуань, когда фрукты были съедены, а чашка с семенами лотоса опустела. Он, конечно, обещал Ваньиню не спрашивать, но учитывая, что в один день он не только открыл для себя его нежданную человеческую сторону, но и случайно познакомился с его братом — хоть какие-то пояснения он заслужил. Тем не менее, он бросил быстрый взгляд на Ваньиня: все ли в порядке? Тот верно истолковал его взгляд, закатил глаза и кивнул. — Я чую ваше любопытство даже в человеческом облике, — хмыкнул он. — А ведь это не идёт ни в какое сравнение с обонянием зверя. Вэй Ин подпихнул брата локтем. — Ты что, ничего не рассказал своему другу? — он сокрушенно поцокал языком, качая головой. — Где этот шисюн дал промах в твоём воспитании? Ваньинь повернулся к нему, и Лань Хуань отчетливо увидел с треском пробежавшие по его коже фиолетовые искры. — Вэй. У. Сянь. Тот явно углядел в глазах Цзян Чэна что-то многообещающее, потому что быстро поднял руки в примирительном жесте. — Хорошо-хорошо, вот он я — и вот меня нет. Не забудьте позвать, как закончите тут, — он подмигнул и черно-красным ураганом вымелся из пещеры. Цзян Чэн, однако, начинать говорить не спешил. Вместо этого он поднял с пола пустую деревянную миску, прикрыл глаза, знаком велев Сичэню молчать и слушать — и начал беззвучный, одними губами отсчёт. — Три. Два. Один. — Только контролируйте свои страсти, тут много хрупких вещ... — взъерошенная голова Вэй Усяня высунулась из проема пещеры, и Цзян Чэн не глядя, но метко запустил в неё миской, заставив исчезнуть, не закончив фразу. Снаружи донеслись обиженные чертыхания, затихшие вскоре вдали. Лань Сичэнь от души рассмеялся, звук звонко отскочил от гулких сводов пещеры, как рассыпавшиеся бусы. Цзян Чэн фыркнул в кулак, глаза его смеялись. — Вы замечательно ладите, — заметил Сичэнь. Цзян Чэн изогнул бровь. — Неужели? — ехидно проворчал он, но провести Сичэня было не так просто: Ваньиню определенно нравилось. Тот кашлянул, будто чувствуя, что его видят насквозь. — Возвращаясь к прошлому вопросу, — начал он, отчасти явно пытаясь сменить тему, и улыбка сошла с лица Лань Хуаня, он весь обратился в слух. — Да, мы оборотни. — Как лисы-оборотни? — это были единственные подобные существа, известные Сичэню, так что он не мог не спросить. Цзян Ваньинь покачал головой. — Не совсем. Хули-цзин — духи лис, они принадлежат к потустороннему миру, в то время как мы — смертные, из плоти и крови. Но бывают лисы и среди нас. По крайней мере, один лис, — он слегка прищурился, словно вспоминая что-то не очень приятное. Затем покачал головой, вдохнул чуть судорожно, словно готовился нырнуть в ледяную прорубь. — Но в том и дело, что таких необычных — единицы. И в основном отличаются по виду только пришлые. У моего народа изначально была звериная форма только одного вида, — Ваньинь усмехнулся подрагивающими губами, но до глаз его усмешка не дошла. — Все предки и все потомки моего, если позволите, ордена — волки. Пазл в голове Сичэня с щелчком сложился. В мозгу стали одно за другим всплывать воспоминания: как кот-Ваньинь зло щерится, когда Сичэнь сдуру говорит, что считал его волком; как с горькой ухмылкой говорит про возможное вырождение; как избегает разговоров о семье. Сичэнь не мог подобрать нужных слов, чтобы как-то его подбодрить, поэтому просто положил свою ладонь поверх руки Ваньиня. Тот вздрогнул, но руки не отнял. — Простите, — наконец выдавил Сичэнь. — Все мое дурное любопытство. Цзян Чэн неопределенно повёл плечом. — Отнюдь. Это факт, было бы глупо скрывать и дальше. Вы считаете меня другом, следовательно, имеете право знать. Лань Хуань поборол желание обхватить его лицо руками и заглянуть в глаза. О чем думает этот невозможный человек? — Почему вы говорите об этом, как о чем-то предосудительном? Мой слух обманывает меня, или вы действительно подразумеваете, что я могу разочароваться в вас только из-за того, что вы не то, прошу прощения, животное? — воскликнул он, крепче стиснув руку Ваньиня, будто мог выжать из неё ответы. Тот, словно заворожённый, неотрывно смотрел на танцующее в очаге пламя, и оно отражалось в серых радужках, перекрывая фиолетовые крапинки. Между его бровей залегла складка, которую Сичэню захотелось разгладить пальцем. — А разве нет? Суть не столько в том, кто я, а в том, что я не такой, как моя сестра, как мои родители, как все люди моего ордена, в конце-то концов! — Цзян Чэн, наконец, посмотрел на него, но огонь из его глаз, казалось, никуда не делся, разгоревшись только сильнее. Под конец фразы он перешёл на крик. — Даже Вэй Усянь, которого моя семья приняла со стороны — даже он больше похож на волка, чем я! Сичэнь вдруг осознал, что они оба на ногах, друг напротив друга в разных концах комнаты, и что сам он почему-то тяжело дышит, хотя не произнёс ни слова. Лишь сейчас он в полной мере осознал трагедию Цзян Чэна. У двоих родителей-волков, предки которых поколениями были исключительно волками, вдруг рождается сын-кот. Страшно представить, что могло твориться в семье после такого. Подозрение, презрение, взаимные обвинения, непонимание, отчужденность, хорошо если не открытая злоба — и с этим Ваньинь сталкивался изо дня в день, с самого детства? В этом он рос? Сердце кольнуло острой болезненной тоской. — Волки презирают собак, — взяв себя в руки, продолжал между тем Ваньинь уже тише, но таким голосом, что лучше бы кричал. — Но кошек они не любят ещё больше, и это взаимно. Волки — стайные звери, а коты всегда бродят одни. Вот и я ушёл. Чтобы хоть в чем-то соответствовать их ожиданиям. Он говорил спокойно, но хрипло, наигранно небрежно и с холодной усмешкой. Внутри Сичэня все кричало о неправильности происходящего. Он сжал кулаки, скрытые широкими рукавами ханьфу. Кто знал, что под шкурой красивого, ехидного, сильного хищника с острым, как бритва, языком прячется обиженный, одинокий и неуверенный в себе ребёнок? Лань Хуань усилием воли задавил в себе шевельнувшуюся было жалость, не смея оскорблять Ваньиня этим чувством даже мысленно. Решимость завладела всем его существом. В конце концов, это, как и человеческий облик — всего лишь ещё одна сторона Цзян Ваньиня. Не лучшая, но достойная лучшего. И просто достойная, как и весь Цзян Чэн целиком. И Сичэнь твёрдо был намерен доказать это своему другу. Если понадобится — вбить, но надеялся, что до этого не дойдёт. — Ваньинь... — тихо позвал он. Тот скрестил руки на груди, словно защищаясь, избегая смотреть на него. Сичэнь кашлянул и медленно пересёк пещеру, осторожно, чтобы не спугнуть, но и не таясь. Он встал прямо напротив Цзян Чэна, лицом к лицу, ласково заглянул в серебристые глаза, коснулся рукой руки. — Ваньинь, взгляните на меня, — попросил он. Дождавшись ответного взгляда, он чуть улыбнулся. — Я осознаю, что неспособен в полной мере осмыслить вашу боль и печаль, поскольку далёк от вашего мира, но я всегда сужу о людях по их поступкам, а не по словам, и уж тем более не доверяю слухам, — Ваньинь вновь опустил взгляд, но Сичэнь чувствовал, что тот жадно слушает. — В конце концов, в Облачных глубинах это запрещено, — добавил он с легким смешком, и с облегчением увидел, как дрогнули в намеке на ответную усмешку губы Цзян Чэна. — И каков же ваш вердикт? — ядовито поинтересовался он, глядя прямо в глаза. Сичэнь спокойно выдержал взгляд. — Я вижу прекрасного доброго человека, заботливого и любящего, но отчего-то скрывающего эти качества, — слова лились на удивление складно, потому что это было именно то, что Сичэнь жаждал сказать. Он помедлил, и все же честно добавил: — А ещё я склонен подозревать у вас садистские наклонности, потому что вам нравится надо мной издеваться. И чувство юмора у вас... интересное. Ваньинь, до того слушавший молча с широко открытыми глазами, поперхнулся и слегка отшатнулся. — Уж кто бы говорил про чувство юмора, — буркнул он хмуро, но в неверном свете свечей Сичэню показалось, что щеки его слегка порозовели. — Ну хорошо, признаю, оно, как и садистские наклонности, совершенно взаимно, — покладисто согласился он, с невиннейшей улыбкой. Цзян Чэн с невнятным стоном спрятал лицо в ладонях. — Чем же я так провинился перед богами? — вопросил он, но в его голосе больше не было яда. — Тем же, за что я был благословлен, — просто и искренне ответил Лань Хуань, светло улыбаясь. И это была чистая правда.