Венец терновый

      Мара очнулась на переднем сидении. Убаюкивающая джазовая мелодия кончилась, и заиграл тяжёлый рок, с первых нот бьющий по ушам не хуже стальной биты. Мара вздрогнула и поспешила выдернуть наушники. Следующим впечатлением было яркое, болезненное небо бледно-жёлтого цвета. От него даже сквозь толстое лобовое стекло веяло жаром пустыни и удушающей пылью. Мара быстро опустила глаза, моргая и щурясь. В салоне стоял тошнотворный запах цитрусового ароматизатора, из-за которого кружилась голова и хотелось снова провалиться в забытье. — Приехали! Мара выдохнула и поскорее выбралась из машины. На улице было так же, если не ещё более душно. Она почувствовала, как липнет к лопаткам толстовка и мгновенно высыхают губы. — Держи, — отец сунул ей в одну руку полный продуктов пакет, в другую — зонтик, — Гроза будет. Мара скептически взглянула на небо, которое казалось большой выжатой губкой, но спорить не стала. — Когда придёшь? — Ночью. Спать ложитесь без меня. Вале скажи, чтоб надолго не задерживалась! — добавил он, уже захлопывая дверь.       Мара развернулась и посмотрела на огромное здание молодёжного театра. Насколько она помнила, построили его во времена Российской Империи, ремонтировали с тех пор лишь однажды, а вот снести намеревались раз десять точно. Местами даже виднелись ограждения разных лет. Но театр, несмотря ни на что, выстоял и продолжал гордо взирать на широкую улицу высокими арочными окнами. На фасаде вырисовывалась лепнина, уже совсем не симметричная и кое-где обвалившаяся, но до сих пор хранящая воспоминания о былой роскоши. Ступени, по которым наверняка ходили сливки местного общества, были усыпаны прилипшими жвачками и плевками. Мара толкнула тяжёлую дверь плечом и проскользнула в образовавшийся проём.       Внутри было тихо и прохладно. Она наконец вдохнула полной грудью, остановившись на миг, затем направилась мимо гардероба в зал с богато украшенной, но неработающей люстрой. Нигде не было ни души. С каждым шагом Мара чувствовала себя всё более неловко и смущённо, и дело было вовсе не в потрёпанных джинсах и толстовке, никак не вписывавшихся в обветшалую, но торжественную обстановку храма искусств. Чем дальше Мара проходила по хитросплетению коридоров, тем лучше слышались голоса из репетиционной. Сердце билось в такт громким возгласам.       И вот впереди возникла приоткрытая дверь. Полоса света пробивалась сквозь темноту, в ней парили искорки-пылинки. Там играла музыка и слышались слова, громкие и чёткие, часто сказанные чуть напевно, иногда — отрывисто и грубовато. Здесь ещё ощущалась безопасность, пусть это чувство и ускользало с каждым звуком оттуда. Мара прикрыла глаза, пытаясь зацепить каждую телесную реакцию: и холодок по спине, и дрожь в руках и коленях, и туман в голове, и приливший к щекам жар. Потом отсчитала четыре секунды, выдохнула, вдохнула, четыре, выдох, вдох-четыре-выдох… Сколько там людей? Кого из них она знает? Поздороваться? Постучать? Молча? Быстро уйти? Остаться?       «Да что за проблема?!» — сжатые кулаки, ком в горле. Вдруг ей показалось, что повеяло табаком, глаза кольнуло, как от дыма.       «Точно. Сейчас сделаю всё, что нужно, а потом сразу…»       Она храбро взялась за ручку и открыла дверь. В лицо хлынул воздух, словно пропитанный светом, мягкий и обволакивающий, с едва ощутимым запахом папье-маше и дерева. Мара покрепче схватилась за пакет с продуктами и шагнула вперёд. В зрительном зале она краем глаза успела заметить трёх человек, ещё один сидел с ноутбуком и колонками на ступеньках сцены, за его спиной высокая девушка в очках отчитывала парня в чёрном балахоне, а рядом, со слегка смущённой улыбкой, стояла актриса, одетая в цветастое платье. Заметив знакомое лицо, Мара дождалась, пока отступит дрожь, и вполголоса позвала: — Валь! Девушка в платье оглянулась, и улыбка из смущённой превратилась в радостную. — Привет! Ого, сколько ты принесла! —Валя спорхнула с края сцены и подбежала к Маре. Та поспешила передать ей пакет, — Спасибо большое! — Не за что, — пробормотала Мара, опять испытывая неприятное волнение. Девушка в очках бросила на неё мимолётный взгляд, сделала приветственный жест рукой и вернулась к перепалке. Парень в балахоне не обратил на Мару никакого внимания. Тот, что сидел с ноутбуком, наоборот, поднял глаза и без стеснения уставился. Тех, что в зале, Мара не видела, но была уверена, что и они на неё смотрят. Думают. Оценивают. — Папа сказал, чтобы ты надолго не задерживалась. Он з-завтра дома будет, — она услышала, как запнулась, вздрогнула, — Валь, может, я… — Подождёшь? Нам немного осталось, потом вместе домой пойдём!       В этот момент потолок должен был упасть. Мара совершенно чётко это почувствовала и была абсолютно готова, даже чуть напряглась и втянула голову в плечи. Вот сейчас. Крошится штукатурка, по белой поверхности бегут трещины, отрывается первый кусок, второй, скрипят подгнившие балки, летят щепки, поднимается облаками пыль, грохот, паника… — Ну… Если хочешь, — поспешила добавить Валя, похоже, заметив состояние сестры. Но тут же, не услышав мгновенного отказа, просияла и кивнула в сторону зрительских мест. Мара не успела воспротивиться, стало поздно — ей ничего не оставалось, кроме как опуститься на краешек стула в первом ряду и съёжиться, надеясь, что никто не сядет рядом и не заведёт непринуждённый разговор. —…всё понял? Играй давай! — Закончила девушка в очках, наградила парня суровым взглядом и, бодро прошагав к краю сцены, легко спрыгнула вниз. Валя тем временем разобрала продукты и выставила в ряд несколько бутылок воды и банок газировки, печенье, домашние бутерброды в фольге, шоколадные батончики и разные мелкие сладости. Девушка в очках подхватила банку колы, открыла большим пальцем и деловито уселась на первый ряд (к счастью, в трёх местах от Мары). — А может, перерыв на обед? — спросил парень, направляясь к еде. — Кто не работает, тот не ест! — прикрикнула режиссёр, отпивая из банки, — Валь, голодная? — Две секунды, — ответила та, дожёвывая батончик. Режиссёр кивнула и повернулась к парню с ноутбуком. — Кость, что со звуком? Не пашет? — Щас доколдую, — он что-то быстро напечатал, подвигал мышкой, выругался сквозь зубы, покрутил штекер от колонок в разъёме, пару раз стукнул по углу монитора, — Готово! Вроде… — Блеск, — девушка в очках допила колу несколькими глотками, поставила банку на пол и хлопнула в ладоши, — Ну, чего ждём! Актёры на сцену! Свет минус, музыка плюс!       Мгновенно потемнело. Потом что-то скрипнуло, лязгнуло, и на сцене двумя белыми кругами вспыхнул свет. В том, что побольше, замерла фигура Вали: изящная, тонкая, яркая, волосы водопадом, платье пёстрым полукругом. В меньшем, опустив голову, оцепенел её партнёр. Грянула музыка. Сначала — прерывистая мелодия флейты, как бы пробующая почву. Затем подхватили струнные; музыка набирала громкость, подключились барабаны, и тут Валя сорвалась с места, закружившись разноцветным вихрем. В её руках оказался бубен с золотыми колокольчиками, она ударила в него, задавая такт, и пустилась в пляс.       И вот она, одной рукой       Кружа его над головой,       То вдруг помчится легче птицы,       То остановится, глядит —       И влажный взор ее блестит       Из-под завистливой ресницы;       То черной бровью поведет,       То вдруг наклонится немножко,       И по ковру скользит, плывет       Ее божественная ножка;       И улыбается она,       Веселья детского полна,       Но луч луны, по влаге зыбкой       Слегка играющий порой,       Едва ль сравнится с той улыбкой,       Как жизнь, как молодость, живой.       У Мары перехватило дыхание. Танец был подобен пламени: она не выходила из очерченного светом круга, но и не наступала на собственные следы, всё время подпрыгивая и кружась в развевающемся платье. К краям подола были пришиты нитки, надетые на пальцы танцовщицы, и вслед за каждым взмахом руки взмывала волна цветастого шёлка. Шаг-поворот-взмах — не отвести взгляд, шаг-поворот-прыжок, шаг-поворот-удар в бубен… Мара потеряла из виду второго актёра и забыла, что в зале есть другие люди, что есть страх, что есть весь остальной мир…       «Она такая красивая. Такая совершенная»       Потянуло табачным дымом.       «Я хочу быть там. Я должна быть там»       На глазах выступили слёзы. Мара сначала почувствовала именно это, лишь потом — ледяная волна от затылка до копчика, сбитое дыхание и жар под кожей.       «Отвратительная! Ты! Отвратительная!» — Да что ж это такое! Громко. Оглушительно. Свет включился, девушка в очках вскочила, Валя застыла с поднятой рукой. — Петровский, ну что с тобой делать! Ты на неё смотришь так, будто сожрать собираешься! Из-за спины послышался смех. Звон колокольчиков бубна. Мара осознала себя согнувшейся и закрывающей ладонями нижнюю часть лица. Петровский вальяжно развернулся, принимая позу мыслителя. — А я разве не собираюсь? Смех усилился. Мара выдохнула, вытерла влагу с щёк, тронула пальцами виски, в которых нещадно шумело. — Петровский! Вот не надо! Любовь высшего существа к смертной — это не твоё желание похавать! Новая ссора не заставила себя ждать. Маре хотелось вскочить, послать всех к чёрту и убежать, но едва она представила это, как её вновь пробрало дрожью. Громко. Громко. Зачем так громко?! — Мара, всё хорошо?..       Она резко вскинула голову и оказалась лицом к лицу с Валей. Та ушла со сцены, оставив коллег разбираться без неё. Валя обеспокоенно мяла в руках краешек подола, который меньше минуты назад так эффектно вился и взметался. Такая красивая. — Я…Это… Плохо себя чувств… Я домой, — выдавила Мара из последних сил, подскочила и бросилась к выходу. — Ну… Ладно. Стой! — Окликнула её Валя, — Сейчас я только переоденусь! Подожди! — На улице! — крикнула, или подумала, что крикнула, Мара в ответ. Челюсти сводило.       Она выбежала из здания театра, жадно глотая воздух, чуть не упала с лестницы и метнулась за угол. Было гораздо темнее, чем когда Мара приехала сюда с отцом; сначала она подумала, что потеряла счёт времени, но потом заметила чёрные, похожие на дёготь тучи, постепенно оттесняющие голубое небо в сторону горизонта. Впрочем, Мара не обратила на них особого внимания. Её мысли были заняты только одним.       Щёлкнула зажигалка. Мара быстро прикурила, закрывая от ветра слабое пламя, и поспешила загнать его обратно в пластмассово-металлическую тюрьму. Затянулась, стараясь прочувствовать, пропустить дым через каждую клеточку тела. Подержать во рту, дразня рецепторы, как можно дольше вдыхать мерзкий запах, получая удовольствие от нанесения себе вреда. Всё равно что сдирать кожу с незажившей раны или расшатывать больной зуб. Мара ненавидела табачный дым. Каждый раз, выдохнув, она делала шаг в сторону, чтобы тот не въелся в волосы, одежду, чтобы не щипал глаза и повторно не забирался в ноздри. Но этот дым — то ли ветер так дул, то ли что-то было не так с сигаретами — только плотнее её окутывал, с каждым вздохом становясь похожим на ядовитый туман.       «Да чтоб тебя!»       Она рванулась вперёд, рассеивая дымку, потушила окурок о край мусорки и выбросила. Дрожь в руках ушла, жар и холод — тоже. Осталось только чувство иррационального страха и оцепенение — трудно и шаг сделать. Мара вытащила вторую сигарету.       «Чёрт, последняя».       Опустились сумерки. Вдалеке громыхало, за домами сверкнула молния. Одна капля, вторая, третья… Мара шла дворами, прикрывая сигарету ладонью, и жалела, что бросила зонт в зрительном зале. Возвращаться к театру было немыслимо; промокнуть до нитки — плохо, но встретиться теперь с Валей казалось хуже. Мара докурила с чувством горького сожаления. Внутри замерло каменное спокойствие, все мышцы стали расслабленнее, но в черепной коробке ещё билось и металось что-то громкое. Дождь усилился, потом превратился в ливень; Мара вспомнила о капюшоне, лишь когда с волос на кеды стали скатываться крупные капли. К запаху табака на одежде примешивался запах сырости и грязи.

***

      Полки с книгами возвышались во всю стену от пола до потолка. Мара отчётливо помнила, как в детстве, воображая себя скалолазом-охотником за сокровищами, залезала по ним наверх, хваталась за самую крупную и старую книгу, а потом — нередко в обнимку с ней — падала вниз. Родители ругались, мама лепила ей на разбитые коленки разноцветные пластыри, отец прикрутил рядом со шкафом лестницу — безрезультатно. Она продолжала совершать набеги на недосягаемую часть библиотеки, обычно сразу же возвращая древние тома на место: они были или написаны непонятным языком, или вовсе оказывались иностранными, или рассыпались прямо в руках, из-за чего читать их под одеялом с фонариком становилось жутко неудобно. Таким образом Мара перерыла три полки, считая от верхней, и пришла к выводу, что там нет ничего интересного. Последние годы она прикасалась к ним только во время уборки, несмотря на то, что теперь могла дотянуться до любой части шкафа, просто привстав на цыпочки.       Тогда, в совсем юном возрасте, увлекательными казалось всё. Даже если она не хотела читать книгу, Мара могла подолгу вертеть её в руках, рассматривать обложку, вдыхать запах страниц, педантично протирать корешок от пыли или водить пальцем по строчкам с умным видом, играя в эксцентричного учёного-затворника. Сейчас, рассматривая полки, ей было не за что зацепиться взглядом: разноцветные тома казались серыми и одинаковыми, золотые или чёрные буквы названий и авторов сливались в одно. А внутри — если она пересиливала себя и напоминала «не судить книгу по обложке» — ждало очередное разочарование. Новая сказка, собранная из обломков старых, не рассказывала ей ничего нового; в центре — всегда кто-то особенный, в окружении — чуть менее яркие, но тоже неординарные личности, а напротив, по ту сторону — другой полюс, несмотря на всю непохожесть, такой же исключительный. Романтизм, блещущий обилием чувств, был ей ближе всего, но никто, никто не писал про обычных; да и с чего бы — они никому не интересны. В других жанрах было ещё хуже, и Мара захлопывала книжку, не прочитав и четверти: классицизм давил догматикой и чётким делением на хороших и плохих, реализм затягивал печалью и тяжестью мира, которых Маре и без того хватало, поэзии она наслушалась в театре, и так без конца…       Она ненавидела себя за то, что в какой-то момент поняла: ассоциировать себя с главными героями приключенческих романов — глупость. И не с главными тоже, потому что они все участвуют в чём-то невероятном и выдающемся. Каждый, кого хоть как-то зацепило романтической историей, уже отмечен меткой необычности. Но сколько персонажей в книгах? Пять? Десять? В лучшем случае двадцать-тридцать, но как же остальные? Вымышленный мир в хорошем повествовании существует и меняется вне деятельности героев, и всё равно он никогда не бывает полностью раскрытым. Ни один автор не напишет про всех людей, существующих с центральными персонажами в одной вселенной, да это и не нужно… Но как же остальные? Безликих пешек, слепо подчиняющихся приказам злодея, читатель презирает и ненавидит по определению, но разве у них нет своей биографии? Статистов, гибнущих на поле брани, не жалко, их часто даже не называют или называют лишь цифрой — «погибло столько-то» — но разве каждый из них не прожил свою собственную жизнь? Не особенную, не наполненную подвигами, может, тихую и спокойную, как сотни других, а может, и разнообразнее, чем у главного героя, просто никто об этом не рассказывает.       Она знала о попытках со стороны поклонников самостоятельно показать судьбу тех, кому не досталось внимания. Или, бывало, сам автор задумывался и писал «дополнение». Но круг замыкался, когда бывшие безымянные пешки становились оригиналами, а на их фоне появлялись уже новые статисты. О них точно никто не расскажет. «Несправедливо? Несправедливо» Осознав это, Мара в одночасье поняла, что сама она — как раз всего-навсего приложение к чужой красивой истории.       «Когда моя сестра станет знаменитой актрисой, я буду не более, чем именем в графе «семья» из статьи в Википедии»       Мара чётко помнила, как в момент, когда она впервые об этом подумала, в груди узлом завязалось горькое холодное чувство. Кажется, даже спустя долгое время раздумий и рефлексии, это ощущение не пропало и сидело внутри, заставляя её обходить стороной молодёжный театр и отдаляться от Вали. Тонкой трелью, пронзающей всё тело, ему вторила вина, глухим стуком, бьющим в виски — стыд. Нечто невероятно громкое в голове, бывало, мешало спать. — Валь, ты ложись, я дождусь, пока достирается, надо, чтоб высохло до завтра!       «Придумала оправдание? Умница»       Мара запрыгнула на шумящую стиральную машину, бросила взгляд на часы — полдесятого — и раскрыла книгу. Она взяла её у сестры, когда поняла, что больше не может ничего читать из шкафа. С внутренней стороны обложки стояла печать библиотеки, по нижнему уголку страницы расползлись чайные разводы. Маре не был знаком автор, всё, что она знала — проза, рассказы, двадцатый век. Особых надежд она не питала, морально готовая через двадцать минут со вздохом закрыть книгу, завтра вернуть сестре и больше никогда в жизни про неё не вспоминать.       Стоило Маре перевернуть страницу, как из томика выскользнуло и упало что-то белое. Она машинально подхватила небольшую бумажку и подняла к глазам:       … В груди изгнанника бесплодной       Ни новых чувств, ни новых сил;       И все, что пред собой он видел,       Он презирал иль ненавидел.       Мара, не отрываясь, смотрела на листок со сценарием несколько секунд. Потом очень медленно втиснула его между страницами в конце книги. И улыбнулась, открывая первую главу.