Венец терновый

      Варить кофе Мара не умела. Даже растворимый, стоило попытаться его приготовить, превращался в обжигающую мутную бурду. Горячее Мара не переносила, но остывшим такой кофе был ещё хуже. Поэтому приходилось, морщась и задерживая дыхание, пить насильно, перебарывать тошноту, чувствуя нерастворившиеся частицы на языке — всё равно что речная вода с песком; кофе отдавал кислым у десён, от этого сводило челюсти, а в горле ощущался накипью. Оставалось лишь надеяться, что он подействует.       Отец вернулся после рассвета, вручил Маре несколько помятых купюр и отправил в магазин. Вид у него был крайне усталый, похоже, оттого его не смутило, что дочь летом бодрствует в семь часов утра. Мара одолела две кружки кофе, накинула первую попавшуюся тряпку и вышла на улицу.       Гроза оставила глубокие лужи и россыпь капель на зелени, но на вторые сутки задерживаться не стала, и сквозь посветлевшие облака проглядывало белое утреннее солнце. У Мары болели глаза и она жмурилась от каждого луча. Отдалившись от подъезда на достаточное расстояние, Мара остановилась, вытащила телефон и по памяти набрала номер. — Мне нужен золотой «Кэмел» в ближайший час.       Молчание, вызов сброшен. Через несколько секунд с незнакомого номера пришло сообщение: «Через 10 мин на месте». Мара несколько удивлённо хмыкнула и повернула в противоположную от магазина сторону.       Воздух был пропитан влагой и напоминал прохладное желе. Серые дома, мигающие светофоры, тонкие провода и облезлые деревья словно застыли в нём, пока не проснувшись, и лишь изредка слышались шелест листьев, шуршание шин, гудки и заспанные голоса из окон. Мара спряталась под капюшоном, надела наушники, сунула руки в карманы. Людей видно не было, но она знала, что пройдёт минут двадцать, и улицы наводнятся теми, кто спешит на работу, ведёт детей в сад или не спал всю ночь, как она, а теперь шатается без дела. Шаги отдавались глухой болью в голове, на языке ощущался привкус мерзкого кофе, тело пробирало ознобом. Раздражала каждая лужа и ветка, но, так как чувства были притуплены недосыпом и на гнев не хватало сил, хотелось только сесть на землю и всхлипывать от безнадёжности.       «Доброе утро».       На входе в подворотню Мара немного напряглась. Отсюда пока не ушла ночная тьма и по углам, казалось, прятались от солнца полуночные демоны, не желающие расставаться с физической оболочкой. Запах табака, еле ощущаемый из-за сырости, заставил Мару ускориться. Едва она выскочила на свет, как наконец заметила его: тощий силуэт, завёрнутый в дешёвое рваньё из секонд-хендов. Несмотря на тёплое время года, он был в плотной куртке, на руках — перчатки, шея закрыта, лицо спрятано под медицинской маской; всё разных цветов, ни намёка на сочетание: серая джинсовая ткань, потёртая кожа, цветастая синтетика, торчащие шнурки, ремешки с поблёкшими пряжками, наполовину оторванные нашивки. Мара знала, что и он её видит — к нему невозможно подкрасться незамеченной. Он медленно развернулся, не взглянув в её сторону, вынул мобильный, приложил к уху и направился к веренице ржавых гаражей. Мара подождала примерно полминуты, старательно делая вид, что рассматривает проезжающие машины, затем поспешила следом.       «Станиславский плачет».       Меж гаражей они виляли довольно долго. В конце концов Маре это надоело и, всё же оглянувшись на всякий случай, она крикнула: — Эй, ну сколько можно! На секунду, когда парень остановился, Маре показалось, что она ошиблась; по спине скользнул холодом страх, мышцы напряглись до дрожи. Но в следующее мгновение он оглянулся, и Мара с облегчением выдохнула. — Ты опять палишься, — голос из-под маски был приглушённым и шипящим. Мара закатила глаза и шагнула в тень гаража, оказавшись от него на расстоянии вытянутой руки. — С твоими предосторожностями нас тут ни одна собака не найдёт… — Собаки меня не колышут, — Он тоже шагнул ей навстречу, — Забыла, кто твой батя? Мара вздрогнула и опустила взгляд. — Ой, ну не начинай! Я курить хочу — не могу, хорош кота за хвост тянуть… Табачный дым кругом становился плотнее и плотнее, уже застилая пеленой глаза. Он мгновение поколебался, но тем не менее вытащил из кармана глянцевую прямоугольную пачку. Мара глянула на этикетку и отдёрнула протянутую руку. — Это что такое? Его усталые глаза не изменили выражения. — Мне что, по-твоему, десять? Я просила «Кэмел»! Сигаретная дымка дёрнулась от ветра, как тонкая занавеска. — На складе не было. — И ты решил, что это достойная замена? — Она выплёвывала слова, ощущая, как скребёт в горле, — Серьёзно? Ничего тяжелее этого? Он не отвечал несколько секунд, после выдохнул и словно съёжился, опустился, как сдувшийся воздушный шар или струна с ослабленным натяжением. — От «Кэмела» ты все лёгкие за неделю выкашляешь. Мара всплеснула руками, отвернулась, не зная, куда деть бурлящее в груди бешенство. На языке завертелась сотня слов, едких и пропитанных ненавистью; они сменяли и наскакивали друг на друга, пока не сложились в одну фразу: — И это говорит мне барыга?! Из-за маски понять выражение его лица было невозможно, а глаза оставались стеклянными — они что, никогда не меняются? — но Маре было достаточно и того, как он медленно отвёл взгляд в сторону и так же неспешно начал опускать пачку обратно в карман. Табачный дым защипал глаза. — Ладно…ч-чёррт, давай хоть эти… Пачка остановилась, но он продолжал смотреть куда-то вдаль. Мара шумно втянула воздух. — Окей, хорошо, не барыга, а агент нелегальной торговли, специализирующийся на продаже запрещенных законом психоактивных веществ, — Мара театрально развела руки в стороны, — Я покурю сегодня, не? От первой затяжки — ничего, она даже не почувствовала запах и вкус дыма. До половины сигареты Мара курила молча, полностью погрузившись в ощущения, и пыталась зацепить хоть малейшее изменение. Он наконец снял маску и тоже затянулся; Мара ненароком взглянула на его лицо, с последней встречи посеревшее и осунувшееся. — Спал сегодня? Он пожал плечами. — Возможно. Мара хмыкнула, выдыхая ядовитый туман. — А конкретнее? — В душе не ебу, чё я делал до шести утра. Она покачала головой и достала вторую сигарету. — ЛСД? Бухло? — Морфéй, — фыркнул, облокотившись о грязную стену гаража, — Если не дрыхнуть всю неделю, трип не хуже, чем от травы. — А риск подохнуть не хуже, чем от герыча, — Мара прислонилась спиной рядом, — И паранойя твоя оттуда же…  — Это не паранойя. Она постаралась посмотреть максимально выразительно, но спор начинать не стала. Вторая сигарета незаметно превратилась в окурок, Мара потушила его и бросила в щель между гаражами. Лучше не становилось; в висках так и стучали тяжёлые молоты, опускаясь с гулким звуком каждые две секунды. Руки подрагивали. — Если тебя это бесит, — вдруг сказал парень, — Я могу оставлять закладки, как всем остальным. Сказал спокойно. Мара не уловила в его голосе ни тени обиды или раздражения; ничего — тон такой же стеклянный и бесчувственный, как глаза. Но в рёбра нервно стукнуло. — Нет… Всё в норме, — Мара подожгла третью сигарету и на выдохе, ощущая, как холод ползёт по лопаткам, едва слышно добавила, — Прости. Городской шум набирал силу. Утренний туман опустился на землю и рассеялся, солнце вспыхнуло ослепительнее, из девятиэтажного дома напротив донеслись ругань и крики. Мара поморщилась, наконец начиная испытывать действие никотина, и отвернулась от бледных окон. Теперь перед ней была стена металла, покрытая ржавчиной, как лишайником, с неясными нацарапанными надписями, рядом — щель между гаражами. Там залегла вечная тень и сырость; на земле, между осколками бутылок и окурками, пробивалась жалкая трава, на уровне глаз шевелилась паутина. — Куда пялишься? Мара отступила назад, рефлекторно задержала дыхание и подавилась дымом, но глаз не опустила. Парень проследил за её взглядом — на углу гаража чёрным пятном замер паук, довольно крупный, с почти правильно круглым телом, маленькой головой и длинными лапками. Он не двигался, будто мёртвый, спящий или готовый атаковать — как умеют только самые жуткие чудовища. — Боишься? — Нет, просто не люблю их, — быстро ответила Мара, уняв кашель, и поднесла сигарету к губам. Взгляд не отвела. Парень выдохнул дым в последний раз, погасил окурок и сделал шаг в сторону паука. — Не надо! — Мара почти крикнула. Он оглянулся и впервые за время встречи Мара увидела в его глазах что-то кроме безразличия — вопрос, — Он же не опасный. И не виноват, что я…такая. Парень, кажется, хотел закатить глаза, но остановился. — Девчонки, — произнёс, надвигая на лицо маску. Мара хотела огрызнуться, но по этому жесту поняла, что времени осталось слишком мало для перепалок. Нужно было сказать что-то, хоть что-нибудь, и она мгновенно забыла про чёрное чудовище, судорожно пытаясь придумать, что именно. — А ты сама почему по улице с утра шляешься? — вдруг спросил он. Мара от неожиданности чуть не уронила наполовину выкуренную сигарету. — Отец в магаз отправил, — ответила она машинально и сразу почувствовала страх и тоску, которыми повеяло от этих слов. — Продуктовый уже открылся, — он достал телефон и взглянул на часы. Мара сжала свободную руку в кулак, — Хотя народу там сейчас мало… — Я знаю, знаю, — она закрыла глаза, делая завершающую затяжку. Дымом пропиталось всё, от самого нутра до дома напротив. Запах душил и дурманил, но это лучше, чем саднящее горло и неподвижные ватные челюсти, — Всё хорошо. Ты домой пойдёшь? Мара видела его сомнения. — Да, — в конце концов выдохнул он, потирая переносицу, — К чёрту их всех! Мара кивнула, мысленно ища новую тему для разговора, но он быстро повернулся к выходу с того клочка земли, где они прятались от мира. — Тогда удачи, — она старалась сделать тон непринуждённым, но ей показалось, что голос всё-таки надломился. Мара бросила окурок и решительно двинулась к широкому проходу между гаражами в противоположной стороне. — И помни! — Донеслось ей в спину, — Продавцы боятся тебя больше, чем ты их! Мара не выдержала и улыбнулась, ускоряя шаг.

***

      У всех товароведов — одинаковый почерк. Об этом можно было судить по оранжевым или зелёным ценникам с рукописными цифрами. В какой магазин ни зайди, всегда размашистый росчерк, тройки и восьмёрки, которые различил бы только опытный эксперт, незамкнутые круги нулей, палки-единицы. От этих ярких квадратиков, наклеенных на стеллажи (частенько не под нужным товаром), так и веяло дешевизной, низкопробностью и кризисом.       Полки с продуктами ломились от старости, но никак не от изобилия. Порванные пакеты с сахаром, мукой или солью не возвращали на склад, их клали под целые. Таким образом создавалась хоть какая-то видимость достатка; Мара успела выучить эти правила, несколько раз обнаружив на кассе, что из килограмма сахара в её руках осталась лишь половина. Над фруктами и овощами звенели толстые мухи; в подгнившем ящике со «свежим» картофелем было больше земли, чем картофеля. Холодильные камеры подтекали, возле мясного отдела на кафеле образовалась внушительная лужа, через которую положили мостик из глянцевых картонок. Одним словом, обстановка соответствовала качеству продукции.       «Человек ко всему привыкает».       Возможно, Мара и могла бы привыкнуть к атмосфере отечественной торговли, если бы посещала магазины чуть чаще. Но большей частью хозяйственных дел вне дома всегда занималась Валентина, а потому для Мары каждый такой поход был как первый. Всё кругом вселяло в неё тоску, в воздухе чувствовалось напряжение, безысходность и страх. Ей хотелось забежать в каморку для персонала и отдышаться после всякого раза, когда она сталкивалась в проходе с человеком или замечала кого-то с другой стороны полок.       Покупателей и правда было немного, работала одна касса, все передвигались сонно и медленно, кроме Мары, лихорадочно стаскивающей с полок в корзину нужные и не очень продукты, поминутно дёргающейся и перебегающей из одного угла магазина в другой. Она забыла расположение отделов, а никаких вывесок, конечно, не было, поэтому Мара по десять раз проходила между одних и тех же стеллажей. К щекам приливала кровь: особенно сильно, если там кто-то стоял. Мара так и ждала, что высокий мужчина в спецовке или старуха с клюкой оглянутся и проворчат ей вслед что-нибудь вроде: «Чего носишься туда-сюда, как угорелая?». Если бы это случилось, она готова была умереть на месте.       «Падает потолок…»       Наконец всё было найдено. Мара встала в очередь и уставилась в пол. Покупатель перед ней ругался с продавщицей, не стесняясь в выражениях; громко. Громко. Громко. — Па-акет нужен? — протянула продавщица, когда её буйного оппонента вывел охранник. Мара очнулась. — Н-нет, спасибо, — слишком тихо. — Че-его? Сердце пропустило удар. — Нет.       Складывая продукты в рюкзак, Мара боролась с дрожью и страхом, что места не хватит.       «Что тогда? Попросишь пакет?»       Взгляды людей, следующих за ней в очереди, впивались в спину острыми кольями.       «В руках потащишь?»       От унижения к глазам подступали слёзы, а ведь впереди была ещё оплата. Руки тряслись настолько, что Мара боялась не удержать деньги. Вдруг она случайно бросила взгляд на стеллаж возле кассы; там всегда лежали леденцы, батончики, жвачки…       «Чёрт!»       Мгновение — её обдало сигаретным дымом. Он окутал всё, и Маре показалось, что продавщица морщит нос от запаха табака. А со стороны полок веяло мятной свежестью и фруктами с химическим привкусом; аромат, который перебил бы этот ядовитый туман.       «Слишком поздно».       Печатная машинка с жужжанием выдала чек. Блеснула крышка кассы. Мара бросила деньги так быстро, будто они жгли ей руки, и чуть не забыла забрать сдачу. Снова промах — люди в очереди смотрят, смотрят; осуждение? Насмешка? Жалость?       «Да, ты жалкая. Ты беспомощная. Неуклюжая дрянь, ты даже в таком простом деле нашла проблему?»       Мара выбежала из магазина. Руки сами потянулись во внутренний карман за пачкой, ноги понесли за угол, в укромное место, и она почти выхватила зажигалку, но осознание всё же пришло — нельзя. Дым забирался в нос и царапал горло. Ей на несколько мгновений привиделось, что им заволокло небо и землю, мир рухнул и превратился в тёмное, тусклое, отравляющее марево.       «Научись уже справляться с собой без никотина».       Две слезинки скатились вниз по лицу, оставляя холодные дорожки. Мара беззвучно всхлипнула и натянула капюшон на глаза. Постояла немного, цепляясь за шершавую стену. Дышала прерывисто; вдох-четыре-выдох, вдох-четыре-выдох… В горле жгло и щипало только сильнее.       «Не помогает!»       Она шумно и отчаянно втянула воздух, как после погружения в воду, когда почувствовала, что начинает задыхаться. Руки до сих пор сжимали зажигалку, и Маре пришлось заставлять себя убрать её в карман буквально пошагово: согнуть локоть, опустить, разжать пальцы. Стало немного легче, она смогла выпрямиться и поднять взгляд к небу, чтобы загнать обратно солёные капли. Небо практически не изменилось: такое же голубое, безоблачное и безразличное. — Девушка, извините! — Только Мара начала успокаиваться, как к ней подскочила женщина в ярком спортивном костюме с пакетом из того же магазина в руках, — Вы на кассе хлеб забыли… Мара едва не разрыдалась в голос. Но нужно было сделать вид, что всё хорошо, чуть виновато и смущённо улыбнуться, поблагодарить и вернуться в магазин. Нужно было. Она попыталась выдавить «спасибо», но из горла вырвался только жалкий хрип, она поспешно сделала вид, что кашлянула; кивнула, всей душой надеясь, что этого хватит, и скользнула вдоль стены обратно ко входу в супермаркет. — Пожалуйста! — Громко сказала женщина вслед. Не хватило.       Мара стремительно ринулась к кассе, схватила батон, отодвинутый подальше чужими покупками и метнулась назад. Недовольный возглас резанул слух, но она не могла остановиться, чтобы всё объяснить или показать чек; плевать, плевать, плевать, бежать, бежать, бежать!       Пока она неслась, слабо представляя, куда именно, в голове промелькнула самонадеянная мысль: заглянуть за жвачкой в другой магазин, но в следующее же мгновение Мара чуть не рассмеялась ей в истерике. Хотелось поскорее заползти в берлогу и отключиться; единственное слово навязчиво вертелось в голове: спать, спать, спать; когда поспишь, станет лучше, когда поспишь, всё забудешь, когда…       Мара чуть не упала, споткнувшись о бордюр, взмахнула руками, еле-еле удержалась на ногах. Рюкзак с покупками больно оттягивал плечи. Она свернула в сквер и побежала дворами, стараясь держаться поближе к стенам. Несколько раз Мара возвращалась, поворачивала на незнакомые улицы, наталкивалась на тупики — молча и безропотно, ей было всё равно; внутри застыла горечь и тень, даже полутень раздражения и уныния, вместе образующие полнейшую отрешенность от реальности. Ныло в боку и скребло в горле. Лишь иногда доносился с задворок сознания презрительный шёпот:       «Ты, ты, ты…»       Она не заметила, как оказалась на длинной залитой солнцем улице, и зажмурилась от неожиданности. Ветром с головы сбросило капюшон, Мара нервно накинула его обратно, вздрогнув и поёжившись. Страх появиться вне дома без возможности спрятать лицо стал автоматическим, и если бы она задумалась, что его вызывает, то наверняка не нашла бы ответа. Чуть привыкнув к свету, Мара открыла глаза и, щурясь, осмотрелась. Она сделала от магазина большой крюк и теперь стояла на улице, параллельной той, на которой жила. Облегчённо выдохнув, Мара оглянулась с намерением направиться в сторону соединяющего их проспекта, и ей опять ударил в глаза ослепительный блеск.       Напротив возвышался православный храм во всём великолепии. Золотые купола сияли не хуже солнца, казалось, именно они так ярко освещали улицу. Мара с неприязнью взглянула на недавно выкрашенные стены, габаритную лестницу, красивую ограду, чистые и сверкающие окна, отражающие небо. Создавалось ощущение, что храм построили совсем недавно, но Мара точно знала: он старше молодёжного театра и большей половины зданий в городе.       Вокруг святого места зеленела пышная растительность, дорожки были убраны и вычищены, ни одного фантика, окурка, ни соринки. А тем временем в нескольких метрах от роскошного входа стояла на коленях старушка с картонкой в руках. Она была одета в лохмотья, когда-то, возможно, бывшие дорогой и красивой одеждой; на фоне потемневшего платка с цветами отчётливо поблёскивал крест. Картонка гласила: «Подайте ради Христа»; возле на тротуаре валялась жестяная банка из-под консервов с двумя-тремя копеечными монетками. Мара остановилась, пытаясь уместить в сонном сознании такой болезненный диссонанс. Потом запрокинула голову, уставилась в небо, сияющее ещё ярче — назло, несмотря на боль.       Было одно желание — подумать что-нибудь посильнее и поязвительнее, чтобы Он точно услышал сквозь монотонный шум молитв. Услышал и разгневался, как пишут в книгах: пригвоздил её к асфальту огненным мечом или молнией. Она бы рассмеялась ему в светлый лик, а на Суде лично бы бросила на тёмную чашу весов свои самые жестокие мысли и воспоминания — из чувства противоречия. Пусть подавятся. Гореть в аду по идеологическим предпочтениям — как Ему такое?       «Да всем на тебя плевать, воительница. Вон, и на неё тоже».       Мара достала телефон, проклиная медленный Интернет, набрала в поиске адреса социальных служб; второй рукой отыскала в кармане сдачу. — Возьмите, пожалуйста. Бросать деньги в банку Маре было противно. Силы, которые у неё оставались, кипели в груди злостью и ненавистью; благодаря им, наверное, и руки совсем не дрожали, и взгляд она тоже не опускала. Старушка приняла купюры и монеты с благоговением. — Помоги тебе бог, доченька! — Никому не поможет, — процедила Мара вполголоса, — Загляните лучше… У вас нет случайно, чем писать? Старушка засуетилась, роясь в тряпье и сумке без лямок, выудила обломок старого советского карандаша и трясущейся рукой подала Маре. — Можно? Мара нацарапала ближайший адрес с обратной стороны картонки. Карандаш почти не писал и всё время соскальзывал, она боялась, что получится неразборчиво, и на всякий случай повторила вслух. Голос был ровный и громкий. — Здесь недалеко. Зайдите, пожалуйста. Там вам помогут.       «Надеюсь».       Как дошла домой, Мара не помнила. Хотелось только убежать поскорее с той улицы, чтобы не слышать благодарности старушки, не видеть золотые купола и не чувствовать желание что-нибудь сломать; первый раз за день ей хватало сил на то, чтобы по-настоящему злиться. Сознание рвалось в бой, но тело не слушалось; на пороге квартиры Мара едва не упала. Её подхватила сестра, забрала рюкзак, начала обеспокоенно о чём-то спрашивать — Мара лишь отмахивалась. Кое-как она скинула куртку и ботинки, ввалилась в комнату, упала на кровать, уже не ориентируясь в пространстве.       Окно было напротив, и Мара видела ненавистный золотистый свет, погружаясь в тяжёлую дремоту. Через открытую форточку просачивался свежий уличный воздух, но в комнате всё равно стояла плотная дурманящая дымка. Вдыхать было больно, рёбра саднило, лёгкие рвало, а во рту чувствовался металлический привкус — расплата за бег. Последнее ощущение, отпечатавшееся в сознании — окаменевшее тело, тонкий, едва слышимый запах табака и свернувшийся кольцами ядовитый туман, тянущий к ней чёрные паучьи лапы.