Венец терновый

      Мара помнила, как читала в какой-то книжке по психологии, что детские воспоминания — одна из самых расплывчатых и изменчивых частей жизненного опыта. В долговременной памяти объективные факты сливаются со снами и яркими фантазиями ребёнка, нередко отодвигающими действительность на второй план. Рано или поздно вся эта мешанина меркнет и блекнет, отправляясь в подсознание, откуда выловить нечто чёткое — вовсе практически неразрешимая задача. Некоторым людям повезло: они могут представить себя в пять-шесть лет и нередко предаются этим воспоминаниям исключительно с тёплыми, светлыми чувствами и чуть горькой ноткой ностальгии; другие даже не помнят, к какому возрасту, хотя бы приблизительно, относится тот первый отрывок, который они с трудом откопали в дальнем ящике памяти.       Мара не знала, кем была лет до десяти, и смутно чувствовала, что так даже к лучшему. Она не могла сказать, чем жила, о чём думала и что чувствовала в начальной школе и до, но была уверена, что не нашла бы ничего выдающегося в своей несформированной личности в то время. Наибольшее, что могло дать ей прошлое — новые поводы для стыда и желание оборвать все контакты с людьми, которые знали её ребёнком, и тянуть руки в это болото Мара не имела совершенно никакого желания. Но у бессознательного на этот счёт было иное мнение.       Она не сразу поняла, что это сон. В происходящем было гораздо меньше сюрреализма, чем в её обычных сновидениях: быстрых, отрывочных, наполненных образами, которые исчезают, не успев проявиться в полной мере. Вначале казалось, что всё вокруг — безусловная реальность, видимая, слышимая и осязаемая, и в голову не могло закрасться ни единое подозрение.       Мара шла по просёлочной дороге и слушала трескотню кузнечиков. Слева и справа простирались поля с травами в человеческий рост, освещённые слепящим летним солнцем. Песок под ногами отдавал жаром, грязь трескалась, начиная походить на миниатюрное высушенное плато. Лёгкие дуновения ветерка почти не чувствовались, и понять, что воздух всё же не застыл вязким желе, можно было только по едва-едва колышущимся колосьям. Мара шла и лишь смутно помнила, куда и зачем; её защищала от зноя широкополая шляпа, лицо под ней окутывало приятной прохладой, не нужно было жмурить глаза; хотелось раствориться в золотистом воздухе с запахом скошенной травы и цветов, забыться, идти-идти-идти и никуда не приходить.       Но вот впереди выросло покосившееся здание деревенского дома за просевшим в землю забором. Оно было приглушённее по тону, чем обступившие его зелёные деревья; не до конца отпечаталось в памяти, расплылось со временем; ставни колыхались, как рябь на воде, окно поднималось то выше, то ниже пыльным призраком. Мара не придала этому значения. Она привычным движением дёрнула за калитку, доходившую ей до пояса — сколько заноз оставило это пропахшее маслом дерево, — и шагнула на небольшой дворик с вытоптанной до серой земли травой. Никого. Вспыхнуло, как спичка, ещё одно воспоминание: круглые часы, приколоченные снаружи прямо на дощатую стену дома. Они всегда отставали на десять минут.       Мара поднялась на крыльцо, едва не споткнулась об угол толстого половика. Взгляд скользнул по дрожащим паутинкам в углах сеней — как всегда, без особых чувств. Здесь на пластмассовых крючках висело и на коробках у стен лежало множество разнообразного хлама, пахнущего резиной, сушеными грибами и сырой тканью. Мара на секунду задержалась у массивной двери в комнату, хотела обернуться, но не получилось; так бывает во снах: мир за спиной исчезает, едва отведёшь от него глаза. Она совсем не удивилась — другая иллюзия мира грёз: как бы ни было странно, внутри твёрдо закрепилась уверенность, что всё так и должно быть. Мара толкнула дверь.       Она оказалась одновременно в двух мирах. Впереди была комната, ни капли не изменившаяся с последнего визита, который был вечность назад, но сейчас казалось — вчера; по-старому застланные тяжёлыми покрывалами с вышивкой кровати, «советские» ковры на стенах и полу, стол, всё та же сине-белая клеёнка, окно с широким подоконником, где неизменно стоял горшок с бегонией. Низкий потолок делал пространство каким-то домашним, семейным, глубоко сокровенным и личным, будто нора для мыши. И в то же время вместо противоположной стены возвышалась сцена со скрипучими ступеньками — её сцена; истоптанная сотнями ног, исчерченная царапинами, тысячу раз выметенная и всё равно пыльная. Мара задержала дыхание и за один шаг оказалась перед ней.       Первая ступенька не скрипит, но у неё сколот угол. Первая ступенька — весёлый смех и радостные мечты, о которых тараторишь с восторженным трепетом, перебивая сестру; Мара ещё не увидела, но услышала: топот — они бежали сюда со всех ног; детские голоса — на бегу они болтали, задыхаясь, но не прекращая смеяться, и горло рвало, и в боку кололо — да какая разница? Главное: поделиться, рассказать, построить сотню воздушных замков на фундаментах из слов, чтобы потом, через какое-то едва ощутимое время — когда вырастем, обязательно! — в них жить. — В восемнадцать переедем в Москву и будем играть в Большом театре! — А я слышала, можно с шестнадцати! — Думаешь, мама разрешит? — Конечно! Если так, нам всего-то восемь лет осталось!       Вторая ступенька издаёт протяжный звук, похожий на дребезжание криво зажатой струны расстроенной гитары. Мара замерла, сжалась — на мгновение вынырнуло из подсознания всё, что будет потом: битые стёкла, поцарапанное дерево, расколотый надвое гриф и затихающий, заглушаемый звоном в ушах стон последней минорной ноты. Но пока ничего не случилось, пока к ребячьему смеху примешивается звяканье колокольчиков и треугольников в театральном оркестре, ровная, плавная мелодия клавишных, и смелые, такие притягательные струнные... — С днём рождения! И за восторженным криком следует неумелое дёрганье струн, сверху вниз, от самой басовой до самой высокой ноты.       Третья ступенька — молчаливая и скользкая. Нужно так же молчать, пока раздают текст ролей, и слушать, пока объясняют, кто за кем следует. Мара услышала весёлый шёпот Вали и прошептала что-то в ответ. Нужно смотреть на движения танца и повторять, филигранно копируя каждый наклон головы и взмах руки. — Мара, в другую сторону! Нет, ноги! Нужно улыбаться зрителям, и она растягивает губы так широко, что начинают болеть щёки. Нельзя выпрыгивать вперёд, даже если очень хочется показать всем, как хорошо и красиво ты научилась делать пируэт. — Мара, это групповой номер! А ей так хотелось быть в центре. Чтобы все смотрели на неё и сестру, и знали, что они вдвоём — самые талантливые, самые красивые, самые лучшие, — и она делала всё, выкладывалась полностью, открывала сердце и выпускала яростное пламя — что за дело, ведь оно не может кончиться! — Валя, отлично, вставай в первую линию!       Четвёртая ступенька прогибается под ногой и раздаётся короткий скрип, как сорванный вдох. Выучить роль назубок — полдела; причёска и костюм — едва ли что-то значат, если не умеешь преподнести себя. Чтобы научиться петь, надо ходить на сольфеджио; танцевать — делать растяжку и слушать хореографа; играть на музыкальном инструменте — практиковаться каждый день; но быть актёром... — Да, Валя, именно так! «Но что она сделала?»       Мара смотрела, как Валя кружится по сцене, убегая от толпы, оглядывается, и в её глазах вспыхивает неподдельный страх; такой настоящий, будто она и впрямь попала в переделку и не знает, как выбираться; хочется броситься к ней и защитить от обидчиков. Она отшатывается, прикрывая лицо руками, и надрывным шёпотом умоляет оставить её — этого не было в сценарии! Сейчас послышится окрик, остановится музыка и придётся начинать заново — нельзя же... — Да! То, что нужно! Вживаться в роль до чужих мыслей, разорвать и перешить себя, влезать в новую шкуру, закапываясь с головой в сценарии и режиссёрские рекомендации; проводить на сцене день за днём, слышать недовольные замечания, и радоваться, как ребёнок, каждой песчинке одобрения; переживать каждый провал, как чью-то смерть. — Мара, что случилось? Четвёртая ступенька — непонимание. Попытка разобраться в алгебре старших классов, не зная о таблице умножения. Тёмный лес без фонарика, морская гладь без солнца и звёзд на ночном небе, библиотека с книгами на мёртвых языках без словаря. Но ещё можно отыскать спички в кармане, компас, позвать переводчика — ещё можно, в ней же столько огня, ведь он не может кончиться!.. — Надеюсь, вы готовы ко встрече с главным режиссёром?       И последнее, сцена. Мара подняла ногу над полом, не решаясь сделать последний шаг; в голове крутилась мысль, что она непременно должна, должна без всяких объяснений; но в то же время тянуло назад: что случится, если она развернётся и выбежит...Куда? Пространство сузилось сначала до комнаты, потом до сцены, и даже прошлые ступеньки утонули в этом Ничто; обернуться нельзя, отскочить нельзя, только вперёд, туда, где резкие оклики, пронзающие самое нутро, детский смех и гомон, разбитая гитара, её с сестрой мечты, шелест платьев для выступлений.       «Я ещё могу что-то сделать. Мы же самые талантливые, самые красивые, самые лучшие...»       Мы?       Она храбро взошла на сцену. Внутри бушевало пламя, щелчок — зажглись софиты, отвечающие ему обжигающим светом. На несколько секунд мешанина из музыки и голосов оборвалась, осталась лишь тишина, какая бывает перед началом спектакля, когда отгремели первые аплодисменты, и зрители, затаив дыхание, ждут начала действия. Вокруг не было никого; сердце бешено забилось, кровь прилила к вискам, и волнение отдалось будоражащим холодком в груди; Мара предвкушала, как оглянётся, и все глаза — на неё, взгляды вцепятся, как когти, а ей есть, что им показать, есть так много...Она завертелась вихрем, тем самым пируэтом, который никогда не удавалось вынести вперёд, чтобы все без исключения заметили и оценили; встала твёрдо и решительно, с выпрямленными ногами и идеальной осанкой, подняла глаза... — Ты что делаешь? — Раздражённое недоумение с нотками пренебрежения: брошено лениво, но хлёстко, так, что врезается, как лезвие в ствол осины. Сотня голосов сложилась в один — тот самый по-змеиному шипящий баритон, от которого вжимали голову в плечи даже самые задиристые; тихий, но властный, будто предназначенный исключительно для того, чтобы приказывать и безжалостно опускать в грязь по самые уши. — Твой выход только в конце, ушла со сцены. И детский смех обернулся презрительными насмешками. Софит вспыхнул так ярко, что все — наверняка, все — заметили красноту на её щеках, и первый раз в жизни, пока что тихо, но чётко в голове прошелестел шёпот:       «Вот дура».       Пол под ногами раскрылся подвальным люком, пастью с разболтанными петлями, дышащей затхлым духом сгнивших вёшенок и земли. Она не летела вниз; она сразу же оказалась там, в погребе, где не то что не могло быть лампочек, но даже спички едва зажигались. Лестница наверх рассыпалась под пальцами, и единственный свет, который Мара могла различить — неясно откуда взявшиеся блики на банках с соленьями, стоявшими тут, казалось, тысячу лет. И вдруг стало холодно; она поняла, что пламя погасло, и это привело её в такой ужас, что Мара по землистой стене и шатким полкам рванулась к люку, заколотила по нему снизу, цепляясь пальцами другой руки за всё подряд. Под ногти мгновенно забилась грязь, въелась в кожу тухлым запахом, а света всё не было. Она кричала и просила открыть, надеясь из последних сил, что там наверху её кто-то услышит, что кто-то захочет услышать, кто-то, у кого будут силы поднять тяжёлую крышку. Никто не отзывался, но она всё стучала, пока камень или твёрдый ком земли не сорвался вниз возле неё; стенка с шорохом обвалилась, и Мара вновь оказалась на самом дне этого чёрного колодца.       «Чёрного».       Дымка спала мгновенно, будто сорванный покров, и нутро заполнило ледяное хладнокровие: выплаканные слёзы, проговоренные слова, разбитые в кровь костяшки. Мара открыла глаза и всмотрелась в темноту, ощущая на губах слабую улыбку; сознание словно вырвалось из иллюзии, мысли перестали путаться, а воспоминания мешаться.       «Чёрного».       Она вытянула ноги, села поудобнее и задрала голову, посмотрев туда, где, по её представлению, должен был быть выход; квадратный люк очертился еле различимой белой ниткой. Мара выдохнула, прислушиваясь к своим чувствам. Желание открыть его из бешеной жажды превратилось в едва теплящийся уголёк; она хмыкнула, воображая его во всех подробностях — если это сон, то что угодно можно перенести в мир, просто как следует подумав, — и вытащила из кучи пыли возле себя, осветив узкое помещение пляской оранжевых отблесков. С издевательским интересом окинула взглядом мелкий красноватый камешек, бьющийся теплом в ладони, и сжала в кулак. Он рассыпался пеплом, как рассыпаются окурки — и мир погрузился в блаженную мёртвую ночь. Мара не видела почти ничего, но когда раскрыла ладони, успела заметить пробежавшую по ним искорку; что-то будто обожгло , она потёрла руки, но не почувствовала остатков угольной крошки: пепел въелся в кожу до последней пылинки. — Чего ты хочешь? — раздалось незнакомым тембром в темноте. Тихо, но будто осязаемо, будто волны звука столкнулись с телом, и она услышала не ушами, а всем своим естеством. Она не удивилась этому ощущению, она испытывала его сотни раз: словно нечто, образ в голове или строчки на желтеющих страницах, проникает под кожу, наполняет, вместо её ничтожества, — собой и растворяется, оставляя долгое послевкусие и щемящее чувство. Мара говорила с ним о себе и для себя; и отодвигала в дальний угол разума понимание, что редкие отзвуки струн в ответ на её длинные фразы — только выдумка. Но впервые оно прозвучало так, будто было на самом деле.       Стены подвала посыпались вниз, стоило ей поднять глаза. Люк рухнул, рассеявшись прахом, словно сквозь неё, и очертил на земле квадрат тонким пунктиром. Мара оглянулась и увидела — нет, сначала услышала лес: скрип стволов старых сосен, шорох бьющихся друг об друга веток, свист ветра в безлиственных кронах. Вверх вздымались чёрные столбы с когтистыми лапами, колыхавшимися на фоне почти такого же мрачного неба; вокруг не было ни кустов, ни цветов, только жёсткая, как тростник для циновки, трава и рыхлая, сырая земля. Мара поднялась, не осознавая собственного тела; то ли было так темно, что она не видела даже рук, то ли она и вправду лишилась плоти — ей было всё равно. Заворожённая духом сумрачного леса, она посмотрела сначала вверх, потом повернулась кругом: все направления были одинаковыми.       Мара ощутила какую-то почти физическую потребность идти. Её будто вело за собой это нечто, неясно, куда: или глубже в чащу, или, наоборот, вон из глуши. Мара сделала один шаг, второй — ничего, грёза не развеивалась, и она даже могла двигаться, вертеться туда-сюда, и мир за спиной не исчезал. Она тронула ветку ели без иголок, сжала и ощутила, как впиваются в кожу мельчайшие чешуйки. Её захватило это новое чувство; Мара ещё помнила, что всё вокруг — сон, но она твёрдо стояла на ногах, могла касаться предметов, мир не расплывался, из подсознания не лезли неуместные образы, будто это и впрямь происходило по-настоящему. Она глубоко вдохнула — горло царапнул холодный воздух с запахом смолы. И тогда Мара побежала.       Она неслась среди голых стволов не глядя, ведь всё равно не могла различить многого. Нечто помогало ей не врезаться в деревья, избегать глубоких ям и узловатых корней. Всё вокруг было чёрное, холодное и очень спокойное, несмотря на шум ветра. Мара споткнулась лишь раз, но не почувствовала боли, казалось, даже не заметила этого, потому что движение не прекращалось; единственное, по чему она поняла, что упала — вспыхнувшие болью руки.       Тропинки не было, но нечто вывело её на поляну. Мара услышала грохот и плеск, и в ту же секунду перед ней оказалась речка: вода струилась по острым камням, шумела на спуске, пенилась так, что казалась почти белой. Мара остановилась, разглядывая буруны и быстрое течение, играющее светлыми бликами и тёмными пятнами. Она осторожно приблизилась к кромке, почувствовала прохладу летящих капель; опустилась на колени и погрузила в воду ладони.       Мара не любила водную гладь, потому что та была сродни зеркалу; но эта река так бурлила, что ни одно отражение не задерживалось дольше доли секунды. Она тёрла и тёрла руки, пытаясь прогнать ощущение жжения под кожей, вымарать пепел; и видела среди всплесков пены ненавистные огненные вспышки, которые плясали на её пальцах, никак не поддаваясь.       Её снова охватил страх. Эта мерзкая, грызущая изнутри тревога, от которой жар приливает к щекам; Мара остервенело оттирала ладони, но те только покраснели и начали гореть ещё сильнее. В ушах стоял рокот воды, близкой, холодной, могущественной воды — но тут она словно услышала что-то ещё, совсем-совсем тихое, похожее на шелест листьев. Листья — зелёные кроны деревьев закрывают голубое небо, сквозь них пробиваются золотистые лучи. Солнечные зайчики танцуют в мягкой траве, пряный аромат полевых цветов разносится над лужайкой, к нему примешивается запах коры и росы. Где-то щебечут птицы, тепло разливается в застывшем воздухе, хочется закрыть глаза и...       «Нет!»       Мара почти вскрикнула, отшатнувшись от речки, и упала назад, на локти, уставившись на внушительный силуэт вяза на другом берегу. Он будто светился изнутри оранжевым светом, и шёпот листвы был невыносимо громким, громче, чем грохот водопада. Дерево качнулось вперёд, осветив реку до середины — заплясали красные отблески, будто огоньки — угрожающе наклонилось, нависая над Марой. Вода затихла; буруны разгладились, последний раз всплеснувшись, разлились по камням; река вмиг обмелела, превратившись в чёрную ровную поверхность. Мара могла только закрыться руками, слыша, как трещат вырывающиеся из земли корни, и снова почувствовала где-то в самом углу сознания вкрадчивый, похожий на шум вьюги в горах голос: — Чего ты хочешь?

***

      Слова умолкли в отдаленье,       Вослед за звуком умер звук.       Она, вскочив, глядит вокруг...       Невыразимое смятенье       В ее груди; печаль, испуг,       Восторга пыл — ничто в сравненье.       Все чувства в ней кипели вдруг;       Душа рвала свои оковы,       Огонь по жилам пробегал,       И этот голос чудно-новый,       Ей мнилось, все еще звучал.       Мара пришла в себя, ударившись коленями о перегородку балкона. Ноги подкосились, и она качнулась вперёд, свесилась вниз, едва не потеряв равновесие. Далёкий асфальт перед глазами поплыл цветными пятнами, но чувство самосохранения не подвело: сердце быстро застучало, и Мара вцепилась в парапет, ещё не успев понять, где находится. Голова кружилась, зрение никак не восстанавливалось, и перед глазами то и дело вспыхивали огни, бегущие с двух сторон, будто она неслась по туннелю. Металл перегородки впивался в ладони, но Мара не различала, чем именно чувствует боль; отдельные части тела будто перестали ощущаться, в мозгу что-то щёлкнуло, и всё смешалось в единый ком.       Первую мысль, пробившуюся сквозь стену болезненного тумана в голове, Мара хрипло озвучила: — Ч-что было в этой сигарете? Следом вырвался нервный смешок, больше похожий на сиплый кашель. Через мгновение она осознала, что висит на парапете, и поспешно выпрямилась, даже отскочила в сторону двери. Животный страх смерти продолжал биться холодом в рёбра, и Маре пришлось сделать несколько глубоких, захлёбывающихся вдохов, чтобы успокоиться. Что-то было не так. Она знала, как справляться с паникой, как сдерживать слёзы и уж тем более как преодолевать головокружение от табака, раз за разом возвращавшееся к ней, несмотря на большой опыт курильщика. Мара не контролировала своё тело полностью, но знала, как сделать так, чтобы не становилось совсем плохо. В этот раз техника дыхания помогла, взгляд в конце концов сфокусировался, мысли выстроились в последовательную цепочку, позволявшую понять, что ничего страшного не случилось. Но волнение где-то внутри не уходило, наоборот, становилось сильнее с каждой секундой. Мара зажмурилась, напрягла слух, сосредоточившись на окружающих звуках: лай собаки, далёкий шум машин, ветер...Обычно это давало возможность отгородиться от других чувств, но не сейчас. Мара не понимала даже, где в теле находится это беспокойство: сердце стучало в обычном темпе, в животе не холодело, руки и ноги не дрожали, голова была относительно ясной. Нечто словно коснулось не плоти, а эфемерной души, так, что можно было испытать, но не понять как; у неё будто появился шестой орган чувств, и Мара не смогла бы объяснить, что именно это за ощущение — ведь не объяснишь же слепому, что значит видеть.       Она открыла глаза и заметила, что уже рассвет. Светлело быстро, и за те несколько минут, что Мара возвращалась к нормальному состоянию, небо сменило цвет с глубокого синего до серо-голубого. Мара посмотрела на дом, над которым должно было вскоре подняться солнце, но почему-то не почувствовала знакомого раздражения. Её охватило это незнакомое чувство, будто нечто коснулось самого нутра; это доводило до внутренней дрожи — не от страха или волнения, от чего-то иного, и Мара пока не знала, как к нему относиться. К тому же, чётче становились воспоминания из сна, и, глядя на белую полосу над крышей многоэтажки, Маре вдруг резко захотелось вернуться в тот тёмный подвал, но не чтобы сбежать от света, а чтобы ещё раз услышать голос. — Чего ты хочешь? — повторила Мара беззвучно, облекая слова в движения губ. Эта короткая фраза была настолько призрачной и зыбкой, что невольно хотелось отпечатать её хоть чем-нибудь в материальном мире, пока не исчезла и не забылась. Мара не раз уже теряла в чертогах памяти что-то важное из снов, и это чувство, что она безвозвратно лишилась значимой мысли, всегда оставляло в душе разрушительную пустоту. Может быть, она слишком много значения придавала своим иллюзиям и грёзам, но Мара не могла иначе; с тех пор, как у неё начались проблемы со сном, и она стала спать урывками, подолгу ворочаться в постели и засыпать только после того, как вконец измотала организм, каждый маленький кусочек сновидений ей непременно нужно было запомнить во всех подробностях.       Мара не верила в сонники и почитывала их лишь из исследовательского интереса или от скуки, но в то же время никак не могла отделаться от мысли, что некоторые сны всё же что-то значат. Они не несли нечто особо значительное — едва ли Провидение может прийти во сне к второстепенному персонажу вроде неё — но что-то личное, какую-то идею, которая будет важна именно ей — вполне возможно. И этот уголёк...       Её резко вырвала из мыслей агрессивная рок-мелодия. Мара вздрогнула так, что чуть не упала, потеряв равновесие, и секунд пятнадцать не могла понять, откуда доносится звук, пока не узнала рингтон своего телефона. Мара поспешила взять трубку, мимоходом приметив очередной незнакомый номер.       Она выждала несколько секунд, слушая хриплое дыхание на том конце. Наконец тихо раздалось: — Мара?.. От этого ужасно слабого голоса у Мары всё сжалось внутри. — Аспид? Ты, что ли? — Да, — она слышала, как собеседник со свистом выдыхает, давя кашель. На фоне раздавались пьяные разнузданные вопли, судя по громкости, в отдалении, будто за стенкой. Мара ясно представила, как парень сидит в курилке или на таком же балконе, под какой-нибудь очередной дрянью, и сам не понимает, кому и зачем звонит — потому что больше звонить некому. — Ты же домой собирался, — вырвалось у неё, и прозвучало настолько жалко, что Маре стало едва не смешно от собственной беспомощности. — Блядь, не сейчас! — чуть громче рявкнул он, и Мара поняла, что это относилось не к ней; из трубки послышался шорох, топот шагов и чей-то весёлый визг. Потом, спустя паузу, он будто вспомнил про вызов и выдохнул почти неслышно, — Закладка на второй точке. Мне придётся свалить, не знаю, на сколько... — Ты что, злишься на меня за тот случай? Прости! — поспешно перебила Мара, ощущая, как бежит холодок вдоль лопаток. — Нет, — медленно произнёс парень, как будто каждая буква давалась ему с большим трудом, — Это...В этом нет ничего... — он сбивался на сиплый кашель, — Не звони никуда. Мара. — Эй, подожд...— она осеклась на полуслове, будто голосовые связки внезапно отказали. Ответом ей были протяжные гудки. Мара едва не бросила телефон вниз с шестого этажа, но сдержалась, спрятала в карман и провела рукой по лбу, на котором выступил холодный пот. Все впечатления смешались в одно, ей на мгновение почудилось, что и этот звонок был только частью сна, и тот голос смешался с голосом барыги. Рассуждать логично не было никаких сил, хотя если бы она попыталась, то вспомнила бы, что и раньше так бывало; иногда он исчезал вовсе без предупреждения, потом объявлялся, изменившись до неузнаваемости, но неизменно становясь всё более усталым. Мара выдохнула, упёрлась ладонями в край парапета и посмотрела вниз.       «Сорвался?» — Мара всё ждала, что к горлу подступит тошнота или к щекам прильёт тепло, предупреждая о близости срыва, но ничего не случалось. Тело будто ещё не проснулось полностью, и некоторые ощущения просто не могли появиться, — «Чёрт! Чёрт! Только не говори, что снова сорвался!»       Тревога наконец пробежалась мурашками по коже, и Мара выдохнула, судорожно, но почти с облегчением. Внезапный звонок выдернул её из транса, но не всё ещё ушло; нечто чужое вертелось внутри, будто на месте сердца...       «Нет. Рядом с сердцем»       Да, Мара наконец нашла, как это описать: словно в грудной клетке оказалось разом два сердца, два жизненно важных проводника. Одно — её прежнее — испуганно, еле слышно постукивало в ускоренном ритме, будто боялось, что в любой момент остановится; второе было больше, темнее и громче, его пульс отдавался гулом в ушах, и вечно холодные ладони постепенно теплели.       «Что это? Я об перегородку ударилась?»       Она провела рукой по животу, солнечному сплетению, груди, но не почувствовала боли. От прикосновения нечто, изнутри прильнувшее к коже, словно отпрянуло вглубь, свернулось кольцом под рёбрами, и стало не так ощутимо. Мара оглянулась и посмотрела на своё отражение в балконной двери.       «Чёрт».       В голову лезли навязчивые беспокойные мысли, но на этот раз она была им почти рада. Рада была и привычке постоянно таскать телефон с собой — кто знает, вдруг это был их последний разговор за ближайший месяц, два или...       «Нет. Он вернётся. Он всегда возвращается», — Мара твёрдо взглянула в глаза себе, отражённой на тёмном стекле. Вспомнила водную гладь из сна и поморщилась. Следом начали вспыхивать другие образы, и вот теперь она ясно ощутила, как выступают слёзы, но резким движением вытерла их, — «Не истери, дура, и так уже глюки ловишь».       Мара бросила ещё один взгляд на льдистое небо, подёрнутое облаками, чёрными, как из выхлопных труб, и закрыла окно. Мутное стекло отгородило её от первых несмелых лучей восходящего солнца, которые уже успели царапнуть по уставшим глазам. Она взъерошила волосы, проверила пачку сигарет в кармане, затем, протискиваясь мимо тяжёлой двери, глянула на время в телефоне. Было без десяти четыре утра, когда Мара вернулась в комнату и закуталась в одеяло, надеясь, что следующий сон будет не настолько выматывающим.