Венец терновый

      Валя проснулась от шума в коридоре и сразу села на кровати. В комнате было полутемно и прохладно, из приоткрытого окна за прозрачными занавесками просачивался ещё по-ночному свежий воздух. Она глубоко вдохнула, протёрла глаза и потянулась к стоящему на тумбочке стакану воды. Кисловатый вкус лимона слегка взбодрил, Валя сделала несколько глотков, прислушиваясь к шороху и громким шагам за дверью. Несмотря на то, что было явно рано — Валя прищурилась, пытаясь разглядеть стрелки на часах: короткая, кажется, показывала между восемью и девятью — она решила, что пора вставать. Валя легко соскочила с постели на пушистый ковёр, с наслаждением размяла плечи. Она редко не высыпалась, и, хоть и легла вчера довольно поздно, чувствовала приятные приливы энергии во всём теле, уже готовому к бурной деятельности. Валя заправила за уши чуть растрепавшиеся пряди и подошла к окну, заглянула за шторки, подставляя лицо ветерку. Солнце поднялось над крышами далёких домов, окрашивая утренний мир в золотисто-оранжевые цвета. Валя улыбнулась, разглядывая прогуливающихся по двору людей с собаками на поводках, мигающее фарами такси и сирени вокруг деревянной детской горки и качелей.       Окончательно настроившись на плодотворный день, Валя подхватила пустой стакан и направилась к двери. Бросив мимолётный взгляд на спящую сестру — Мара, как всегда, закуталась в одеяло так, что виднелись только тёмные волосы — она коротко вздохнула. Валя вышла в коридор и едва не столкнулась с отцом, который лихорадочно сдёргивал с крючка форменную ветровку и одновременно пытался завязать шнурки. Она отшатнулась обратно к двери, аккуратно её прикрыла, чтобы не разбудить сестру. — Что-то случилось? Куртка наконец поддалась, отец лихо накинул её на плечи, чертыхнулся, не попав в рукав, и бросил: — Срочный вызов, — проверил в карманах ключи; Валя успела заметить служебный пистолет в кобуре. Перехватив её обеспокоенный взгляд, отец добавил с быстрой улыбкой, — Ничего серьёзного, скорее всего просто какой-нибудь алкаш... — осёкся, отвернулся, взявшись за круглую ручку, — То есть, пьяница...Ладно, ты иди досыпай! — Ты точ... — начала Валя, но он уже скрылся, и через секунду щёлкнул замок. Она несколько мгновений смотрела на светлое дерево входной двери, моргнула, затем огляделась кругом: отец оставил в прихожей раскиданную обувь и пакеты. Валя покачала головой и принялась расставлять всё по местам. Закончив с этим, она прошла на кухню и вымыла стакан, после — в ванную и умылась сама. Механически выполняя привычные действия, Валя внутренне была далеко от дома: ей не терпелось пройтись по улице, рассматривая просыпающийся городок. Предстояла воскресная служба, поэтому она не завтракала, и в животе ощущалась приятная, хотя и немного тянущая лёгкость, когда она вышла из подъезда навстречу новому дню.       Возле их дома был разбит садик из цветов и кустарников, и Валя каждый раз ненадолго задерживалась, подмечая изменения в нём, и всегда растения хоть чуть-чуть, но отличались от тех, какими были вчера, то чуть шире раскрывая бутоны, то склоняясь ниже к земле или, наоборот, вырастая и выпрямляясь. Прежней оставалась только низкая, наполовину ушедшая в землю, но красивая витая оградка, которую каждый год подкрашивали. Валя точно не знала, кто занимается этим садиком, но всё намеревалась выяснить, чтобы поблагодарить этих людей. У них, кроме того, был неплохой художественный вкус: композиция выстраивалась таким образом, что клумбы благоухали и обильно цвели с середины весны и до самой осени, но при этом растения сочетались оттенками; в один месяц пространство под окнами первого этажа пестрело голубым и синим, дальше — пылало красным и оранжевым, после — красовалось розовым и лиловым.       Не менялись только пышные кусты жёлтой лапчатки, окружающие сад живой изгородью. Солнечные цветки с пятью лепестками почти не оставляли места бледно-зелёным листьям, и издалека лапчатку можно было принять за тонкую яркую ткань, подёргивающуюся от каждого порыва ветра. Это растение нравилось Вале больше других — наверное, потому что она помнила его с детства, ведь оно росло здесь много лет, переживая и летние ливни, и зимние вьюги; неизысканное, самое обыкновенное, с забавным названием и всё равно неповторимо прекрасное, и, что важнее, хранящее эту красоту бесконечно долгое время. Валя дотронулась до нежного лепестка, вспомнила, как раньше они с Марой срывали по маленькой веточке — так, чтобы было незаметно — и убирали за ухо, в волосы или кармашек на груди. Кажется, у неё даже сохранились засушенные цветы лапчатки в книжке с гербарием, только где бы её найти?..       Валя постояла ещё немного и двинулась дальше по тротуару к концу дома и на проспект. Она старалась не спешить, но привычка быстро ходить то и дело прорывалась, приходилось намеренно замедлять шаг. Ей хотелось успеть поймать момент умиротворения в череде загруженных репетициями и прочими делами дней; от работы Валя не уставала, но всё же редкие перерывы позволяли слегка отдохнуть и собраться с силами, вновь понять и почувствовать реальный мир. Она любила окунаться в иные истории, чужие мысли и желания, проживать сотни жизней за несколько месяцев, но всё же главным и основным должно было оставаться настоящее — ведь без него не существовало бы и вымышленного.       Поэтому Валя шла и замечала все детали, все мельчайшие, но важные кусочки мозаики: лица и фигуры людей, светлые стёкла, двери подъездов, заборчики, асфальт, будто состоящий из кое-где поблёскивающей крошки, полосатые бордюры, дубы и клёны вдоль аллеи, уходящей в сторону, скамейки, сделанные по одному образцу, но каждая — неповторимая; тепло и запахи листвы, земли, пирожков из ларька, едва ощутимо бензина — в воздухе; далёкий шорох шин, голоса, щебетание птиц; и небо. Огромное небо над куполами храма, бездонное, синее, но совсем не холодное. У Вали всегда захватывало дух, стоило поднять голову и всмотреться в голубую бесконечность, усыпанную облаками. Там словно тоже был мир — такой же настоящий, не тот, что на сцене и в книгах, просто другой. Там материя — белый пух, который струится сквозь пальцы, и строить из него посложнее, чем из камня и дерева; там воздух чище, кристальней, таким он был в начале времён, когда на земле ещё только зарождалась жизнь. И есть ещё что-то, чего она не могла видеть, но чувствовала — потому что не может быть этот чудесный мир пустым.       Она приблизилась к воротам храма, повязывая на голову узорчатый платок, до этого скрывавший плечи. Трижды перекрестилась, как велит традиция, и вошла внутрь. Среди прихожан и священнослужителей, икон и свечей, золота и росписей Валя чувствовала себя, как во втором доме: с ранних лет знала каждый угол, имя каждого святого и тексты многих песнопений. И несмотря на это могла часами разглядывать фрески, пусть и побледневшие, потрескавшиеся, но не потерявшие отпечатка святости. Богатое убранство манило и завораживало — но не так, как золото манит алчных; вычурно украшенные Царские врата даже издали потрясали мастерством изображений, неповторимый стиль иконописи приковывал взгляд, высокие своды с множественными вкраплениями нежно-голубого и ликами ангелов создавали ощущение грандиозности, пусть и не такое сильное, как от настоящего неба. Во всём чувствовалось отношение творца — к Творцу; обилие драгоценных материалов вовсе нельзя было назвать излишней роскошью — каждая деталь имела свой смысл, сакральное значение, без которого пропал бы дух истинной веры, пришедшей из древних времён.       И люди здесь были особенные. Такого спокойствия и сплочённости Валя не испытывала больше ни в одном месте, хотя и относилась к большинству своих знакомых с пониманием и чуткостью. Многих прихожан она знала лично, многих нет, но все они были то же, что братья и сёстры; всех возрастов, полов, воззрений и стремлений, вкусов и желаний. Говорят, что в маленьких городах каждый другому кум, но, идя по улице, Валя видела разве что простых незнакомцев — интересных, добрых, забавных, угрюмых или несчастных — и только в храме все действительно становились ей близки.       Обряд литургии только начинался, и она повернула налево от входа, прошла достаточно глубоко внутрь, останавливаясь возле подсвечника. Огоньки и запах ладана завораживали, сладким туманом успокаивали сознание; Валя отогнала все мысли, даже чуть прикрыла глаза, и стала вслушиваться в псалмы, которые тянули глубокие вибрирующие голоса — и от них внутри что-то благоговейно сжималось.       Она молилась. Без страха и раболепия, не понижая внутреннего голоса в трепете перед Высшим; она знала правильную последовательность , и могла бы ограничиться лишь ей, но неизбежно терялась, всем своим естеством ощущая близость с этой силой любви, создавшей всё. Тогда важны ли слова? Она благодарила за милость, просила искупления грехов и помощи в поисках верного пути; когда подошёл черёд сугубой ектении, молила уберечь её отца от беды и гнева. Фимиам разливался в воздухе, вспышки свечек подрагивали в тёплом полумраке, пение хора обволакивало со всех сторон, будто объединяя каждого в храме с другим и одновременно с Тем, кто Выше.       «Дай надежду моей сестре. Пожалуйста, пожалуйста, несмотря ни на что, не оставь её».       При мысли о Маре к горлу подступил ком, Валя пропустила мимо ушей несколько строчек песнопений, вспоминая бледное лицо той, когда она день назад вернулась домой. Что могло с ней случиться? Что такого она увидела, с чем столкнулась? Мара всегда была впечатлительнее, но и скрытнее, и сколько бы Валя ни допытывалась — не говорила. В результате она вовсе перестала спрашивать, но внутри всё равно таилось волнение — то, что смущает дух. И она просила Его дать ей сил избавиться от лишних сует, помочь прозреть и понять сестру — лишь чтобы знать, как поддержать, как протянуть руку и вытащить из того мрака, в который Мара погружалась с тех пор, как...       «И упокой, прошу, душу нашей мамы».       Валя услышала мотив «Отче наш» и очнулась, почти сразу подхватила, вливаясь надломившимся голосом в хор прихожан. Она смотрела в лица святых и тех, кто стоял рядом с ней, пела вместе со священнослужителями и мирянами, и вновь чувствовала себя частью чего-то большего, чем собрание верующих, чем жители этого города, чем народ, чем всё человечество, живые и ушедшие. Ведь всё — едино, как Он Един, и то, что ощущает она, могут ощутить все — и неважно, во что они верят и о чём думают. Валя глубоко вдохнула перед тем, как шагнуть к очереди на причастие, в которую уже начали выстраиваться прихожане; да, это то, что всегда позволяло ей выдержать. Все они — вместе.       Вкус мягкого хлеба и тёплого вина — причащение, частица Высшего, обрётшая материальную форму, окончательно укрепила внутри чувство лёгкости, словно Валя вмиг сбросила все волнения, как грязные лохмотья, и в солнечном сплетении с новой силой засиял свет. И она улыбалась, совершая последний поклон и неспешно покидая святые стены.       Валя вышла и обернулась кругом, окинула взглядом каменистые дорожки для крёстных ходов, деревья с развесистыми кронами, которые почти полностью затеняли высокую ограду, цветущие кусты — от них доносился стрёкот насекомых — и невысокую травку с бело-лиловыми пятнышками клевера и жёлтыми лютиками. Это было похоже на настоящий райский сад, растущий в вечном изобилии и благоденствии, нетронутый и неприкасаемый; каждая веточка, каждый листочек источал жизнь: такую, какой она была сотворена вначале, чистую и беззлобную — даже не знающую пока, что такое зло. Поодаль от храма виднелось кладбище, как бывает обычно в русских селениях, с очень разными крестами и надгробиями: где светлые, где тёмные, где дерево, где камень, где новизна и изящество, где ветхость и хрупкость. Но и оно было залито лучами солнца, а потому не казалось мрачным или страшным; пусть в такое место приходят скорбеть, оно тоже не оставлено Его милостью. Валя вдруг встрепенулась, быстро повернулась обратно к храму и трижды перекрестилась, последний раз благодаря и прощаясь.       Стоило ей сделать шаг за ворота и стянуть с головы платок, аккуратно повязать его на шею и пригладить пряди, выбившиеся из длинной косы, как на неё налетело пёстрое растрёпанное нечто. — Сестрица! Валя машинально отступила, недоумённо уставившись на женщину, всю укутанную в разноцветные тряпки, с покрытой головой и очень подвижным лицом: она попеременно прищуривала то один, то другой глаз, двигала бровями, узкие губы дёргались, но зрачки смотрели на удивление прямо и цепко. Валя с интересом взглянула на незнакомку, успев подметить крайнюю худобу, которая тем не менее не казалась болезненной, вылезшие из-под плотной шали буйные кудри и какую-то не лихорадочность, но стремительную резкость движений. — Вам чем-то помочь? — Спросила она спустя недолгую паузу, но тут её снова прервали: Валя услышала сбоку сдавленный хрип, обернулась и увидела старушку, которая, охая и спотыкаясь, спешила к ним. Она была одета ничуть не лучше и тащила с собой картонку, на которой Валя успела разглядеть надпись с просьбой о подаянии и ещё какие-то мелкие символы с обратной стороны. Подковыляв ближе, старушка схватила женщину за рукав и запричитала настолько неразборчиво, что Валя не поняла ни слова. Слегка отдышавшись, старушка будто внезапно её заметила и чуть не вздрогнула, а потом обратилась с горестными всхлипами уже к ней самой: — Простите, Христа ради! Это дочь моя, она... — тут она вновь начала лишь бормотать, проглатывая половину слогов, и Валя участливо кивнула, с сочувствием глядя на обеих. Но женщина, в отличие от своей приниженно съёжившейся матери, посмотрела на Валю ещё более твёрдо и почти грозно. — Сестрица! — Воскликнула она и топнула ногой. Старушка попыталась её утихомирить, но та вырвала локоть из скрюченных пальцев и подскочила к Вале почти вплотную, — Сестрица, ты сегодня долго молилась? — С самого утра, — честно ответила Валя, спокойно выдержав взгляд незнакомки. — И за другую сестрицу тоже молилась? Валя успокаивающе кивнула старушке, которая уже почти рыдала, бессильно тормоша женщину за край кофты. — А об этом должно знать только мне и Богу, — мягко произнесла она и снова посмотрела в глаза странной собеседнице. Та плотно сжала губы и несколько секунд, не моргая, тоже глядела на Валю. — Ты хорошая, — наконец изрекла женщина — Ты понимаешь. Валя склонила голову и коротко улыбнулась. Но тут неподвижные зрачки незнакомки опять сурово сверкнули. — Ты хорошая, ты хорошая, — повторила она, и с каждым словом её голос становился всё выше и выше, срываясь на хрип, — Была бы другая сестрица тоже такой хорошей, не укололась бы! — Вдруг женщина выхватила что-то из-за пазухи и резко выбросила руку вперёд, протягивая Вале какой-то предмет, — На! Пусть остережётся, пусть, пусть!       Она разжала пальцы, и Валя рефлекторно поймала шипастую веточку. Незнакомка круто развернулась и пошла прочь, утягивая за собой старушку, повисшую на ней и не перестающую кряхтеть и хныкать. Они недалеко ушли, остановившись на углу забора, окружающего храм; старушка вновь опустилась на колени перед жестяной банкой и усадила рядом с собой дочь. Валя почувствовала, как внутри всё сжалось, но тут же вспомнила слова отца в недавней перебранке с Марой. Затем перевела взгляд на маленькую ветку с колючками и одной засохшей синеватой ягодой у себя в руках.       «И почему терновник?»       Она спрятала «подарок» в карман, подумала ещё миг и достала кошелёк. Подбежала к просящим и присела рядом на корточки. — Спасибо, — шепнула Валя и заглянула в лица обеим женщинам; старушка не изменилась, но вот её дочь... Прежде пылающие глаза стали полуслепыми, бледными, остекленевшими. Незнакомка словно уже ничего не слышала и не понимала, и её не далее как минуту назад такое подвижное лицо превратилось в восковую маску. Она не шевелилась, только раз за разом монотонно осеняла себя крестным знаменем. Валя отвернулась от неё и обратилась к старушке, — Вы давно здесь? Сколько вам нужно? Та забормотала, то ли отнекиваясь, то ли заранее благодаря. Валя наугад достала несколько купюр и сунула старушке в руки. — Благослови тебя Господь, доченька! Будь ты всегда здорова и родные твои, и... Валя рассеянно покачала головой. — Послушайте, вы...Давно здесь? — снова спросила она, — Я вам могу ещё как-нибудь помочь? — Помолись, помолись, доченька, — старушка перекрестилась, — Помолись, Бог милостив. Раньше-то нам совсем худо было, а нынче послал он нам утешение, нашлись добрые люди...Вот и Марье моей помогли, она ведь ещё на прошлой седмице и из дому-то выйти не могла, а тут ей и лекарства выписали через эту службу соцьяльную...Только вот что-то она осердилась, как тебя углядела... — Так что же вы тогда тут?.. — вырвалось у Вали, она осеклась на полуслове, но старушка отвечала ей всё тем же слабым, но не скорбным голосом: — Так ведь у всех сейчас трудные времена, благодарить надо за то, что уж имеешь...Божий суд всяко ведь справедлив, каждому пожалует то, что положено...Спасибо тебе, доченька, спасибо...       Валя отдала ей ещё горсть монет — всё, что смогла найти — пообещала в следующий раз попросить у Высшего и за них, выпрямилась и направилась в сторону дома. На душе было радостно и тепло, она сама до конца не осознавала, почему; несмотря на пустой взгляд женщины, бесконечные причитания старушки и лохмотья, в которые были облачены они обе, Валя чувствовала внутреннюю силу в них, такую же, как в себе. Ей не хотелось жалеть просящих, она не злилась на несправедливость мира и вскоре даже забыла про помощь деньгами — всё это меркло на фоне светлой искренней веры, которая поддерживала жизнь в этих людях несмотря на все лишения и горести, через которые им пришлось пройти. Постоянство и проникновенность, с которыми старушка произносила слова молитв и имя Господа, дарили Вале уверенность, упрочивали её собственную надежду, придавали сил. Она не понаслышке знала, как исцеляет настоящая вера, и ей хотелось рассказать об этом всем, кто ещё не нашёл истинный путь. Её отвлек от мыслей звук уведомления. Едва она достала телефон, как пришло уже следующее сообщение: — «Ты с нами на ленинку?» — «Костян всё организует» Валя нахмурилась, оставила приглашения от Петровского пока без ответа и открыла общий чат своей театральной группы, где уже перевалило за пятьдесят непрочитанных. Быстро пролистнув их, она заметила, что диалог состоит в основном из отговорок: — «Простите, ребят, я сегодня на дачу» — «У меня с родителями траблы» — «А Костян вообще заболел» — «Я опоздаю» Одна лишь режиссёр с сердитым котом на аватаре пыталась всех вразумить, но её возмущённые восклицания — в несколько предложений, с заглавными буквами и точками — тонули в десятках «ну правда никак», и только двое-трое человек оставались верными искусству. Валя вернулась к переписке с Петровским и набрала: — «Костян же заболел, нет?» — «Ага, у него обострение аллергии на репы в выходные» — «Как и у всех нас» — «Ну ты чё, пойдёшь не?» Валя закусила губу и даже остановилась. — «Я не могу пропускать репы, я на главной роли. Ты, между прочим, тоже» — «Ой Валь не нуди, как будто ты раньше не сваливала» — «Это было в третьем классе» — «И год назад!!» — «Тогда всё равно всё отменилось» — «И почему вы вообще решили сейчас так массово прогулять?» — «Главреж придёт» — «В наших рядах суесыдников нет» Валя пошла дальше, печатая и периодически вскидывая взгляд, чтобы ни во что не врезаться. — «Если вы сорвёте репу, вам больше достанется» — «Так мы не могли иначе Костян вон умирает» Она еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. — «Почему ты думаешь, что я не перешлю всё это Кате?» — «Ну ты же не предатель родины» Валя вздохнула. Впереди уже показался её подъезд и солнечная лапчатка вокруг него. — «А ты не бессмертный. От главрежа так просто не отделаешься» — «Всмысле» — «Я же» — «Я тот, чей взор надежду губит...» Она фыркнула, не глядя набирая код. — «Короче, я не пойду» — «Я тот, кого никто не любит :(» Валя отключила звук и сунула телефон обратно в карман. Пальцы что-то легонько царапнуло, она поморщилась и вместе с ключами вытащила веточку терновника. Повертела её в руках, пока поднималась по лестнице.       «Терновник...Как она сказала, «пусть остережётся»?»       Стены подъезда были унылого светло-зелёного цвета, но на пролётах его было почти невозможно разглядеть под слоями надписей и граффити: выведенных маркерами, раскрашенных баллончиками или просто нацарапанных. С годами их становилось всё больше и больше, и по содержанию легко прослеживалась история живущих в доме людей; здесь оставались следы тех, кто давно уехал, и тех, кто едва заселился; здесь отмечались и хамы, и романтики, и маргиналы, и поэты, и даже истинные философы. Валя скользнула взглядом по разноцветным — но преимущественно чёрным — буквам и как-то само собой выделилось латинское «per aspera ad astra»: размашистое, тонкое и острое. Она опять ощутила, как колются иглы в ладони.       ««Через тернии к звёздам»?» — Валя остановилась перед входной дверью и обернулась, посмотрев в узкое окно на лестничной площадке, в мутноватом стекле которого синело всё то же высокое небо, — «Это ты хочешь мне сказать?»       В квартире было тихо, если не сказать — пусто; на мгновение Валя забеспокоилась, что сестра вновь куда-то убежала, но, увидев возле полки с обувью потрёпанные кеды Мары, с облегчением выдохнула. В воздухе ощущался еле уловимый пар с душистым запахом шампуня.       «Похоже, она только недавно встала».       Валя замерла в нерешительности, уставившись на прикрытую дверь в комнату. Сколько бы она ни молилась за благополучие сестры, сколько бы ни убеждала себя, что с ней всё будет в порядке, стоило ей оказаться один на один с Марой, в груди узлом завязывался холодный жгут волнения. То, как сестра спорила с отцом, то, как пропадала почти без объяснений, и эти жуткие плакаты, и агрессивная музыка — Валя изо всех сил старалась не «лезть в душу» — как сказала бы сама Мара — но ей ужасно хотелось временами схватить сестру за плечи и хорошенько встряхнуть, а потом отвести в храм. Последняя затея наверняка кончилась бы плачевно: последний год Мара явно относилась к религии с пренебрежением, если не с ненавистью, хоть и пыталась скрывать это при отце. Но с тех пор, как Валя нашла под её кроватью сорванный крестик — серебряный, тот, что сестра носила всю жизнь с самого крещения — она понимала, что о Боге с Марой лучше не заговаривать       «Но что тогда спасает тебя, когда тебе плохо? Ведь тебе плохо!», — Валя сжимала зубы, чтобы не наговорить лишнего, потому что Мару могло задеть что угодно — это было видно из её споров с отцом, — «И спасает ли вообще?»       Раньше у них всё было на двоих: музыка, любимые книги, театр. Они провели детство, не разлучаясь ни на день, и тогда казалось, что так будет всегда, но однажды Мара без объяснений всё бросила и отдалилась, а затем случилась трагедия, и после неё Валя не только не могла, но начала ещё и бояться предпринимать попытки как-то повлиять на сестру. Она думала, что той нужно побыть одной некоторое время, пережить несчастье самой — потому что по себе знала, что никто другой за неё этого сделать не сможет — и, отдав достаточно времени печали, наконец принять то, что произошло. Но, похоже, Валя ошиблась; Маре не становилось лучше, ей не за что было ухватиться, нечем было исцелить раны, её вера оказалась не настолько сильна. А теперь — Валя ещё раз посмотрела на веточку тёрна — близится момент, когда может стать слишком поздно.       Она нашла сестру сидящей на кровати. Мара слушала музыку в наушниках, опустив ресницы — она нередко так застывала, погружаясь то ли в сон, то ли в транс, и выглядела слегка жутковато, будто неживая. Мара явно не расчёсывалась, и не до конца высохшие волосы неаккуратно топорщились, закуталась в толстовку — наверняка просто первое, что упало из шкафа. Валя вздохнула и подошла ближе, собираясь окликнуть, но Мара внезапно вздрогнула и распахнула глаза, быстро выдернула один наушник и уставилась на неё. Во взгляде сестры Валя на секунду увидела нечто, от чего по позвоночнику пробежали мурашки: в и без того обычно блекло-серых, хмурых, недружелюбных глазах промелькнуло что-то ужасно тёмное. В кожу ладоней впились шипы. — А, это ты, — всего за один миг наваждение испарилось, и Мара устало откинулась назад, упираясь затылком в стену, — В церковь ходила? — Ага, — осторожно ответила Валя, пытаясь понять, было ли оно или померещилось. Но сестра привычно чуть скривила губы — как всегда, когда приходилось упомянуть религию — и отвела взгляд в сторону. Вытащила второй наушник, тем не менее продолжая молчать. Валя мысленно досчитала до пяти и наконец решилась, — Слушай, а ты никуда не собиралась сегодня? — Нет, — голос сестры звучал буднично и даже не слишком резко, хотя зрительного контакта Мара по-прежнему избегала. — Тогда, может, сходишь со мной в театр? — Выпалила Валя и чуть не зажмурилась, ожидая услышать презрительно-нервный выдох или категоричный отказ. Но Мара лишь медленно повернулась, и по непроницаемому лицу никак не получалось прочитать эмоцию. Валя непроизвольно смяла край юбки и продолжила, — У нас сегодня многих не будет, и нужен кто-то вместо звуковика... — Конечно, — произнесла Мара, и в её тоне тоже обозначилось что-то чужое; Валя никогда раньше не слышала, чтобы сестра говорила настолько спокойно и чётко. Она наконец подняла взгляд, посмотрела Вале в глаза и...Улыбнулась. Валя едва не отпрянула — так непривычно было видеть Мару, не спрятавшейся за чёлкой и не старающейся отвернуться, оживленной, почти беззаботной. Она спрыгнула с кровати, пригладила волосы и тут же начала собираться. — Ты...Сегодня очень активная, — заметила Валя, когда они уже шли по проспекту. Мара, как обычно, накинула капюшон, но шагала достаточно бодро и выпрямившись. — Просто выспалась в кои-то веки, — ухмыльнулась сестра. Валя ответила коротким смешком и ощутила, как внутри расплетается узелок беспокойства, и из глубины поднимается светлое чувство радости.       Всё снова было, как тогда: они вместе бежали на репетицию солнечным днём, переговариваясь на ходу. Мара отвечала чаще односложно, но всё же отвечала — не закрывалась, не отмахивалась, даже засмеялась один раз. Выходя из дома, Валя ещё сомневалась, что возвращение в стены храма искусств сможет помочь сестре, но теперь, глядя, как та искренне рвётся туда, успокоилась и уверилась в мысли, что сделала всё правильно.       «Через тернии к звёздам, как раньше, мы пройдём вместе».       Валя понимала, что рано говорить о чём-то большем, рано даже надеяться, что Мара вернётся к актёрству, но...Сестра столько времени не соглашалась пойти с ней хотя бы посмотреть на подготовку к постановке и убегала как можно скорее, если всё же оказывалась там, что её сегодняшнее желание казалось действительно большим шагом. Может быть, она наконец-то готова отпустить прошлое и с новыми силами взглянуть в будущее, может быть, оказавшись на сцене, она вспомнит, почему в детстве так хотела выступать.       «Присоединиться к спектаклю по «Демону» она уже не успеет, но вот к следующему...»       Валя спешила, подсознательно опасаясь упустить момент. Мимо неслись машины, люди, скверы с деревьями и вереницы домов — она не замечала уже ничего, всё стало неважным. Валя резко дёрнула массивную дверь, пробежала по знакомому коридору, ухватив сестру за руку, и влетела вместе с ней в зал. Обе едва не споткнулись в кромешной темноте, и пришлось слегка притормозить, чтобы найти старый выключатель. — Что, совсем никого? — вспыхнул свет, и Валя оглядела пустые ряды кресел с лёгким разочарованием. Мара рядом пыталась отдышаться, лихорадочно хватая ртом воздух, — Ладно, давай начнём без них...       Потребовались несколько бесконечно долгих минут, чтобы по беспроводной связи присоединить телефон к древнему музыкальному центру. Пока Валя нетерпеливо нажимала на кнопки, одновременно смахивая в сторону бесконечные уведомления о новых сообщениях, Мара медленно взошла по ступенькам на сцену. — А здесь всё и впрямь то же самое, — услышала Валя из-за спины. Тон сестры звучал неопределённо, явно невесело, но она истолковала это, как прилив ностальгической тоски. — Ты же была здесь недавно, — Валя грустно улыбнулась. — Я не обратила внимания.       Оборудование было готово, и Мара подошла к центру, села рядом, без особого интереса покрутила регуляторы громкости. Валя оглянулась и задумчиво осмотрела зал. Сквозь плотные шторы розовато-красного оттенка не просачивалось ни лучика, но свет от мощных ламп был почти таким же тёплым, как от солнца. Кресла постоянно передвигали и заменяли как попало, отчего ряды казались пёстрыми и неровными, и всё же составляли некую композицию, по-своему завораживающую. Родная сцена тоже, хоть и выглядела обшарпанной, привлекала внимание напольным покрытием, будто вытесанным из дорогого тёмного дерева, узоры на котором переплетались с мелкими царапинами от шагов. Впрочем, сейчас, кроме них, тут не было ни актёров, ни зрителей, и от безжизненной пустоты красота терялась. Валя отвернулась и в раздумьях постучала ногтями по колонке. Тишина с каждым мгновением грозила стать угнетающей.       «Я не могу репетировать без партнёра. Если бы кто-то мог почитать текст за Петровского...Нет, от этого она точно откажется».       Валя открыла папку с музыкой, передала гаджет сестре, потом поднялась, приблизилась к первому ряду, где кто-то на кресле забыл сценарий, подняла и стала бездумно листать. Мара переключала мелодии и будто бы тоже не знала, что делать дальше. Валя покосилась на неё, затем нашла самый неотработанный эпизод — монолог Демона, где ей досталось мало слов и нужно было отыгрывать без помощи интонаций. Вздохнула и попыталась собраться с мыслями. «Я должна в неё верить. Мы же сёстры». Щёлкнул выключатель и музыка затихла, словно в ожидании. Валя оборвала вновь зарождающееся волнение, стремительно развернувшись к сестре. — Слушай, может, почитаешь пока за Демона?       Мара не сразу ответила. Десять секунд, отдающихся в голове тиканьем часов, она не двигалась, будто вовсе не слышала вопрос. Затем — Валя чуть не вздрогнула — повернулась всё с тем же непроницаемым выражением лица и кивнула — или Вале лишь показалось, что кивнула?.. Она замерла, неуверенно сминая листы с текстом. Мара отвела глаза, чуть-чуть прищурившись, и по её губам скользнуло нечто вроде улыбки; такой же, как тогда, в комнате — но только сейчас Валя рассмотрела в ней что-то кроме радости; что-то, от чего пальцы укололо сотней ледяных иголок. Мара привстала, приблизилась к краю сцены и протянула руку. — Конечно.