Венец терновый

      Лишь только божие проклятье       Исполнилось, с того же дня       Природы жаркие объятья       Навек остыли для меня       Зима сковала эти скалы много веков назад. Здесь когда-то светило солнце — может, сто лет прошло, а может, всего лишь несколько часов — но от него не осталось ни следа, ни блика на снежных верхушках. Чёрное, как перья грачей, небо над горами казалось бездонным омутом, покрывшимся ледяной коркой. На нём кое-где едва проступали то ли звёзды, то ли снежинки, но большую часть застилали тёмные облака, скрутившиеся воронкой к пику самой высокой скалы.       Синело предо мной пространство;       Я видел брачное убранство       Светил, знакомых мне давно...       Они текли в венцах из злата;       Но что же? прежнего собрата       Не узнавало ни одно.       Если поднять глаза и всмотреться в плотную пелену тумана, можно было разглядеть неровно истончившееся кольцо полумесяца. Белое, но болезненное: совсем не того оттенка, каким даже во мраке сияли нетронутые снега. Истёртый, мутный осколок зеркала, почти совсем не отражающий свет — а те жалкие искры, что он и мог отразить, мгновенно поглощались расстеленной по гряде ночью.       Изгнанников, себе подобных,       Я звать в отчаянии стал,       Но слов и лиц и взоров злобных,       Увы! я сам не узнавал.       И в страхе я, взмахнув крылами,       Помчался — но куда? зачем?       Не знаю... прежними друзьями,       Я был отвергнут; как эдем,       Мир для меня стал глух и нем.       Было тихо. Звуки замёрзли, закоченели и осыпались в сугробы осколками льда. Среди крутых обрывов, обманчивых выступов, низвергающихся в пропасть от одного лёгкого прикосновения, острых вершин и гладких камней слышались только свистящие шаги метели, бесцельно блуждающей по хребтам с начала времён. Мороз неустанно забирался в пещеры, проносился поверх гор, задевая небосвод, падал до самого подножия и вновь взмывал вверх, не смея коснуться раскинувшихся вдалеке лесов.       По вольной прихоти теченья       Так поврежденная ладья       Без парусов и без руля       Плывет, не зная назначенья;       Так ранней утренней порой       Отрывок тучи громовой,       В лазурной тишине чернея,       Один, нигде пристать не смея,       Летит без цели и следа,       Бог весть откуда и куда!       Каждая резко очерченная, будто углём, линия горной цепи, каждый мельчайший кристалл снега, так и застывающий, не подтаивая, на коже, каждый вихрь бурана над кручами напоминал: всё закончилось. Это была не мысль, скорее — чувство; конец, когда не осталось даже послевкусия прошлой жизни, вместо этого — пустота, отпечатанная в вечности узорами изморози. Никаких желаний, никаких стремлений, никаких ощущений, кроме одного: телесное воплощение давно стало полым сосудом. Казалось, что каждое движение гулко отдаётся внутри, отвечая бродящему среди скал эху стужи. И — неслышно — перезвону оледеневших перьев.       И я людьми недолго правил,       Греху недолго их учил,       Все благородное бесславил       И все прекрасное хулил;       Недолго... пламень чистой веры       Легко навек я залил в них...       А стоили ль трудов моих       Одни глупцы да лицемеры?       Далеко внизу, среди остроконечных чёрных елей, уже целую вечность то разгорался, то затухал огонёк. Человек бы не разглядел настолько маленький источник света, но ему эта мелькающая вспышка резала глаза. Кто-то там боролся с темнотой, подбрасывая в убогий костерок ломкий хворост; кто-то пытался согреться, упорно не принимая судьбу — одинокую смерть от холода. Кто-то, пришедший в заповедные леса с ружьём и сетью; здесь нечего было делать случайным странникам. Если прислушаться, получалось уловить в тишине треск веток и сбитое, нервное дыхание. Если закрыть глаза, можно было увидеть лихорадочно блестящие жаждой жизни зрачки, в которых плясало пламя.       Он едва пошевелил рукой, и мерно падающие снежинки сперва подёрнулись, как от порыва ветра, а затем закружились, свиваясь кольцами, словно клубок прозрачных змей, и новый вихрь устремился вниз, набирая силу с каждым осыпавшимся сугробом, после — нарушил границу вечной зимы, юркнул во мрак меж стволов, туда, где по сравнению с вершинами гор было слегка прохладно. Ещё несколько мгновений — тихий-тихий скрипящий льдинками шаг по земле, усеянной жёлтыми иглами — и огонёк погас, будто кто-то задул церковную свечку.       И скрылся я в ущельях гор;       И стал бродить, как метеор,       Во мраке полночи глубокой...       И мчался путник одинокой,       Обманут близким огоньком;       И в бездну падая с конем,       Напрасно звал — и след кровавый       За ним вился по крутизне...       Но злобы мрачные забавы       Недолго нравилися мне!       Больше ничто не нарушало покой ночи, но и это не приносило удовлетворения; впрочем, как и раздражения. Как не касался кусачий мороз бледной кожи, так и эмоции — прихоть смертных — не задевали остывшего нутра. Единственной тяжестью, что ощущалась достаточно ясно, оставались сложенные крылья, занесённые сверху снегом — словно ещё две неприступные скалы. Как давно он срывал с них ледяные цепи?       В борьбе с могучим ураганом,       Как часто, подымая прах,       Одетый молньей и туманом,       Я шумно мчался в облаках,       Чтобы в толпе стихий мятежной       Сердечный ропот заглушить,       Спастись от думы неизбежной       И незабвенное забыть!       Воронка туч медленно двигалась, просветы между полосами серо-синей дымки становились всё тоньше. Снегопад усилился, танцующие в воздухе хлопья делали очертания расплывчатыми, мутными, как будто отражёнными в подёрнутой рябью воде. Тона сглаживались, бледнели, чёрные скалы светлели до тускло-пепельного, белые сугробы темнели до грязно-сизого. В воздухе яснее стал чувствоваться истинный, первородный холод — тот, что заполнял собой годы между эпохами, чтобы до последнего корешка, до последней косточки выморозить всё живое и расчистить мир для новых душ. Потом он отступал — от ростков другой жизни, от начинающих освобождаться из-под наста вод, от того леса у предгорья, что был уже почти неразличим в снежном тумане. Но однажды он останется навсегда, окончательно вытеснив буйную суету природы: бури и грозы, зной и ливни, шторм и ураганы — всё уйдёт, занесённое ледяной крошкой. После смерчей и землетрясений, после потопов и пламени, после людей — сон.       Что повесть тягостных лишений,       Трудов и бед толпы людской       Грядущих, прошлых поколений,       Перед минутою одной       Моих непризнанных мучений?       И после он продолжит наблюдать за уснувшими хребтами, где только метель будет отвечать его мыслям. Нет, даже она замолкнет — утонет в огромных сугробах вместе с последним ветром. Тогда станет ещё тише, чем сейчас: ни шелеста листьев, ни скрипа сосен, ни журчания ручья, ни шума волн, ни щебетания ненавистных птиц. Тогда станет по-настоящему пусто.       Что люди? что их жизнь и труд?       Они прошли, они пройдут...       Надежда есть — ждет правый суд:       Простить он может, хоть осудит!       Моя ж печаль бессменно тут,       И ей конца, как мне, не будет;       Воздух превратился в серое марево с изредка поблескивающими чешуйками-снежинками. Они вились вокруг, вытанцовывая затейливые узоры, оседали на губах, но не таяли — вкус у них был горьковато-пресный, и оттого казалось, что даже если растопить целую снежную гору, этой водой будет невозможно напиться. Теперь было неважно, куда идти — если бы он захотел сдвинуться с места — через несколько шагов ждал обрыв, отвесная скала, вершина которой терялась во мгле, или чуть припорошенная яма. Так, наверное, и ощущается пустота — лучшее, что может случиться с миром. Лучшее, что может случиться с тем, кто всё бессмертие положил на жгучую ненависть.       И не вздремнуть в могиле ей!       Она то ластится, как змей,       То жжет и плещет, будто пламень,       То давит мысль мою, как камень —       Надежд погибших и страстей       Несокрушимый мавзолей!..

***

      Последний слог надломился, будто покрытая изморозью ветка. Мара втянула воздух сквозь зубы и почувствовала во рту горечь. Валя, безупречно-испуганно съёжившаяся напротив неё, взглянула в глаза.       Зачем мне знать твои печали,       Зачем ты жалуешься мне?       Ты согрешил...       Занесённые снегом горы. Бездонный омут — небо. Луна, которая не светит. Огонь, гаснущий по мановению руки. Свист метели и треск мороза. Мара сжала листки со сценарием, сильнее, чем любую другую эмоцию, ощущая это ничего — второе, тёмное сердце оказалось пустым, как стеклянный ёлочный шар. Как разбитая погремушка, из которой высыпались камешки. Было так холодно, словно Мара обратилась статуей, высеченной из льда, но ни голос, ни пальцы не дрожали; и слова срывались с губ удивительно просто:       Против тебя ли?       Валя стремительно бросилась к ней, оглядываясь, но замерла, не сделав и двух шагов.       Нас могут слышать!.. — Мы од... — Мара остановилась с коротким выдохом. Стоило ей бросить случайный взгляд в сторону двери, фраза оборвалась, как испуганный зверёк, юркнувший в нору. Два силуэта: в первом она без труда узнала девушку-режиссёра, второй — высокий, угловатый, резче очерченный жёлтым светом из коридора — тоже был ей знаком, слишком хорошо знаком, но те три секунды, что Мара всматривалась в черты лица, внутри трепетала надежда, что это не он.       Хлопок. Затем второй, третий, с тягучими, лениво-величественными паузами, и каждый отдавался под рёбрами ударом гонга. Мара так и не двигалась, замерев с приоткрытым ртом, не смея ни вдохнуть, ни подумать ничего несколько мгновений, а после, словно сбрасывая тяжёлое пуховое одеяло в сознание ворвалась мысль:       «Беги».       Она пульсировала, захватывая разом всё тело от головы до кончиков пальцев.       «Беги».       Валя обернулась, мгновенно выйдя из образа, поздоровалась кивком головы и мило улыбнулась; Мара краем глаза видела движения сестры, как сквозь пелену тумана. Она бы и правда сорвалась с места — сперва её вела лишь одна мысль, возникшая раньше чувств, и было всё равно, что случится потом; но — пятый хлопок — и момент утерян. На Мару разом нахлынуло столько эмоций, что она не могла шелохнуться; пустой сосуд с оледеневшими стенками до краёв наполнил обжигающий щёки страх. — Браво, Тамара!       Это имя. И этот голос, произносящий его без интонации; только её — без, совершенно бесцветно, безразлично, таким тоном даже команды не отдают. Мара почувствовала, как рвётся бумага сценария, как ногти впиваются уже в ладонь. — Неужели спустя столько времени ты решила вернуться? И как! Этот творческий перерыв, несомненно, пошёл на пользу твоим... — короткая пауза задумчивости, такая идеальная по интонации, чтобы и мысли не могло возникнуть, что она сделана сознательно, — ...способностям.       Мара сглотнула. Сердце колотилось быстрее и быстрее с каждым слогом, и она всё ждала, что вот-вот упадёт в обморок, заплачет, закричит — тело среагирует хоть как-нибудь на бешеный ураган, набирающий обороты в груди. Что-то должно было случиться — прямо сейчас, в эту секунду, на самом пике, ведь именно это она всегда представляла, думая, как встретит его вновь! Мара должна была по меньшей мере рассыпаться на сотни осколков, едва увидев Главного режиссёра, едва услышав первый звук его голоса, но... — Жаль, что ты сбилась. Этот диалог следовало бы довести до конца.       Она посмотрела ему в глаза. Взгляд сам, будто притянутый какой-то внешней силой, остановился на них, и Мара даже понять не успела, как это произошло. Раньше она не смела не то что прямо взглянуть в лицо Главному, но и просто поднять голову, разговаривая с ним — точнее, молча слушая его замечания. Сейчас это длилось всего один миг, Мара тут же отвернулась, но в памяти резко отпечатались синеватые радужки, настолько светлые, что казались светящимися. — Мы можем прогнать ещё раз, — живо предложила Валя, остановившись у края сцены. — Не стоит, — быстро сказала Мара. И услышала собственный голос вновь будто со стороны, но отнеслась к этому почти безразлично: на удивление не хватало сил, ей нужно было любой ценой сдержать страх...       «Страх? Мне страшно?»       Тому, на горной вершине, не было страшно. Ни смотреть в глаза, ни громко отвечать — ему не было страшно даже упасть с обрыва или замёрзнуть насмерть. Мара почувствовала, как кровь отливает от кожи, заметила, как побледнели костяшки и пальцы.       «Почему?» — вопрос повис в воздухе, и она не сразу осознала, что это лишь мысль, совпавшая с возгласом: — Почему? — Валя обернулась и озадаченно взглянула на неё. В шелесте платья и скрипе туфель по полу Маре послышался перезвон льдинок и хруст снега.       «Потому что уже ничего не имеет значения».       Мара могла бы разрыдаться. Могла бы вскочить и высказать всё, что когда-либо думала о Главном, его методах преподавания и театре в целом. Могла бы бесстрастно спросить сестру, зачем та притащила её сюда именно в этот день. Могла бы приветливо улыбнуться и начать светскую беседу. Она действительно могла: впервые отчётливо ощущала, что у неё есть выбор; что голос не сорвётся вопреки всем стараниям, что слёзы не польются по щекам в самый неподходящий момент, что колени и ладони не будут дрожать. Мара ждала облегчения: наконец-то получится справиться с ситуацией без истерик, наконец-то удастся сделать всё правильно...Но вместо этого она почувствовала азарт. — Потому что вряд ли моих...«способностей» на столько хватит, — произнесла она, поднимаясь. Второй раз посмотреть в глаза Главному Мара не осмелилась, зато ответила на недоуменный взгляд Вали — своим, холодным и бесстрастным, как скала, о которую разбиваются волны. Скала с вершиной, теряющейся в морозном тумане.       Этой мысли хотелось улыбнуться. — Ладно тебе, выходи из роли, — Главный оставался невозмутимым, — Все уже давно оценили твоего демона...       Мара оставила сценарий возле музыкального центра и молча прошествовала мимо затихшей сестры. Спустилась со сцены и, так же не обращая внимания, прошла мимо девушки-режиссёра, погружённой в активную переписку. — Не нужно меня оценивать, — глухо сказала она, поравнявшись с Главным. Тот, кажется, взглянул на неё сверху вниз; Мара не замечала, уставившись на блестящую тусклой позолотой ручку приоткрытой двери. И добавила ещё тише, почти до шипения, — Я здесь больше не учусь.       Шаг оставался твёрдым, пока она не повернула на лестницу.

***

      «Точками» назывались самые тёмные и труднодоступные места города. Мара переняла это дурацкое слово из низкопробных полицейских сериалов, а Аспиду было всё равно, где оставлять закладки. Подворотни, гаражи, полуподвальные каморки, крыши, на которые ведёт расшатанная лестница; каждая дорога до «точки» — целая полоса препятствий, витков, поворотов, прыжков через канавы и ныряний во мрачные ямы проходов между домами. И всё равно неизбежно казалось, что за ней следят: вот-вот из-за угла появится страж порядка или вахтёрша с крикливым голосом, и тогда проще будет умереть, чем судорожно выдумывать ответ на вопрос: «А что-о это ты здесь де-е-елаешь?».       Мара прислонилась спиной к бетонной плите.       «Морально разлагаюсь».       Она пробралась на заброшенную стройку по знакомому пути через дыру в сетчатом заборе. Вероятно, её проделали воры — Маре нравилось называть их мародёрами — чтобы вынести всё, что могло быть ценным среди куч гравия и обломков камня. После забилась в самый дальний угол, отыскала место, где было поменьше истоптанных жестяных банок, пакетов, осколков стекла и прочего сора, спряталась между двух огромных плит. Всё то время, что она брела среди нагромождений хлама, Мара смотрела только в землю.       Она сделала ещё одну затяжку. Кругом валялось пять, семь, девять окурков — Мара не считала, в каком-то горячечном бешенстве скуривая одну за одной. Только теперь немного успокоилась, вернее — остановилась, покачивая в воздухе сигаретой и наблюдая за дымом; нервный смех всё равно прорывался. Или просто зубы стучали.       «Дрянь!»       Она отшвырнула сигарету, не докурив, но тут же машинально потянулась за новой. Та упала в песок и погасла, оставив лишь тонкую струйку ядовитого тумана.       «И кто из нас ещё дрянь?»       Если бы Мара закричала, этого бы всё равно никто не услышал: здесь даже лачуг для рабочих не осталось. Но она не могла выдавить ничего из сведённого спазмом горла. Беззвучно вопить — бессмыслица, легче было бы поплакать, только и слёзы в этот раз подвели. Надо же, а она так гордилась своим умением начать рыдать в любой момент.       «Даже на это твоих способностей не хватает».       «Идиотка», — шевельнулся в голове шёпот, и Мара вздрогнула, поёжилась, будто это могло помочь спрятаться, — «И что ты там устроила?».       По коже побежали неприятные мурашки стыда, она подтянула колени к груди.       «Крутой решила себя почувствовать? Бездарностям вроде тебя нечего делать на сцене», — как пощёчина, — «Он был прав!»       «Я его ненавижу. Это он во всём виноват».       «Да кто ты такая?!»       Мара затушила очередной бычок и закрыла лицо руками. Её злость, её страх — какое это имеет значение? Ей было нечего возразить, а в ушах всё громче и громче звучали одни и те же слова, такие знакомые, такие привычные — они уже отпечатались на коже нестираемым клеймом, но продолжали раз за разом врезаться всё глубже:       «Никчёмная. Никчёмная. Никчёмная!»       Он был прав. Главный на то и Главный, чтобы всегда быть правым. Это она — ничтожество, это она не справлялась, но слишком боялась признаться в этом себе, признаться другим, поэтому отчаянно защищалась. Как крыса, загнанная в угол. Это она — слабая, трусливая, ни на что не годная, а ведь туда же — на сцену, к людям, которые знают, что и для чего делают. К тем, у кого горят глаза настоящим пламенем, а не отражают чей-то чужой свет.       Мара выдохнула, осознавая, что исцарапала себе руки от запястья до локтя. Красные полосы походили на глубокие борозды, испещрившие белую кожу — она никогда не была настолько бледной.       «Никчёмная!»       «Нет», — Мара схватилась за плечо, вдохнула дым со свистом, — «Мне нужно что-то потяжелее...»       «Конечно», — издевательски пропел голос в голове, — «Ты ведь не можешь иначе!»       Она сжала в кулаке окурок и вскрикнула от боли, выронила — на ладони остался красный след.       «Твой единственный друг — барыга».       Мара ошалело уставилась на ожог, и ей показалось, что перед глазами поблёскивает пламя уголька.       «Твои выдумки тебе не помогут», — это было уже настоящим, лишь слегка приглушённым голосом, въедающимся в мозг. Мара прижала руки к ушам, больно вцепилась в волосы, зажмурилась, качнулась вперёд...       «Не думай. Не думай. Не думай».       Тёмный лес. Тёмный лес. Где-то должен быть тёмный лес, а за ним — снежные горы; она ведь уже бывала там, почему сейчас не может ничего вспомнить? Чёрные ветки, чёрная трава, чёрная земля, снежные вершины, лёд, лёд, лёд. Ей нигде не было так спокойно, по крайней мере, пока...       «Поехавшая».       Голосу вторил шелест листьев. Мара всеми силами гнала от себя этот звук, но он всё равно был громче, намного громче, чем стук сердца. Там, где листва, будет и дерево с раскидистыми ветвями, а сквозь них пробивается солнце...       «Не слушай. Не слушай. Не слушай»       Чем сильнее она прижимала правую ладонь к уху, тем сильнее её жгло болью. Но лучше так, пусть сдерёт кожу, пусть пойдёт кровь — тогда Мара не услышит больше ни слова. Она скорчилась, ощущая, что теряет точку опоры, что проваливается куда-то; запах табака забивал ноздри, и она начала задыхаться.       «Давай, сдохни от собственного курева».       Наконец полились слёзы, но это не принесло ни капли облегчения. Мара пыталась вытирать их, рукава быстро намокли, а в глаза забилась пыль, отчего они слезились ещё больше. Воздуха не хватало, и её начало трясти — то ли озноб, то ли дрожь от страха. Зубы стучали.       «Ты хоть представляешь, как мерзко сейчас выглядишь?»       Она почувствовала под щекой сырой холод земли. Оказалось, что Мара не в состоянии даже прямо сесть — настолько все мускулы ослабли от рыданий. К дыму примешалась вонь грязи. Она сжала кулаки, пытаясь если не остановить, то хотя бы уменьшить колотящую дрожь.       «Кто во всём виноват?»       «Нужно успокоиться, нужно...» — от этих мыслей хотелось кричать только больше. Она не могла перестать плакать. Ядовитый туман окутывал со всех сторон и впитывался в кожу. Кроме него — Мара вдруг ясно почувствовала — её сковывал свет выглянувшего из-за облаков солнца. Как бы она ни жмурилась, ни прятала лицо, не получалось избавиться от этого ощущения: белая резь хлещет, как кнутом, вонзается в каждую клетку. И все это видят — съёжившуюся, трясущуюся в пыли жалкую дрянь.       «Кто во всём виноват?»       Горло рвало так, что подступала тошнота. — Я, — прохрипела Мара, царапая пальцами землю. Чёрные комки забивались под ногти.       «Кто во всём виноват?!» — Я! — выкрикнула она в небо. Ей ударила по глазам — уже привычно — сияющая синева. Светящиеся радужки.       Несколько выдохов Мара не чувствовала. Стало так тихо, что ей показалось — она и вправду исчезла, разбилась, растворилась в прохладном воздухе. В темноте под веками больше не вспыхивали огоньки. Правую ладонь слегка тянуло.       Начинало темнеть, когда Мара смогла подняться. Ветер свистел вдалеке, гоняя по пустоши опавшие листья. Волосы были испачканы в земле и спадали космами; она безразлично убрала их за уши, набросила капюшон. Что-то случилось с движениями: чтобы поднять руку, Маре нужно было подумать об этом по крайней мере дважды. Она кое-как достала из тайника — ямы под грудой кирпичей — оставшиеся две пачки и ключ с брелком-номером. Мара бы и не заметила его, если бы тот не зацепился за камень, чуть не обрушив всю кучу. Она бросила на ключ всего один взгляд и бездумно сунула во внутренний карман вместе с сигаретами. Посмотрела в сторону выхода: предметы вдалеке расплывались, превращаясь в единое буро-серое пятно, словно через пять метров осязаемый мир кончался и оставались одни неясные очертания когда-то существовавших вещей. Казалось, если ступить туда — и сам превратишься в такой мутный силуэт, но нужно было идти. Нужно было сегодня добраться до дома.