Голос крови (уводит в темноту)

      Колокольчики над входной дверью приятно зазвенели, впуская пару смеющихся девушек. Выскользнув из промокших курток, они быстро прошли мимо его столика и присоединились к друзьям в дальнем углу. Гарри отвел от них взгляд, откинулся на спинку кресла и вновь уставился в окно. Вечерний Шеффилд плотно накрыло дождем, а у него не было с собой зонта. Впрочем, у него не было его и дома. Как и любой приличный британский волшебник, он мог наколдовать себе зонтик, так что необходимость в нем попросту отсутствовала. Исключением были разве что случаи, когда ему приходилось посещать магловскую часть города, как сегодня. Наверное, нормальным было бы почувствовать досаду, но в груди царила абсолютная пустота. Механическим движением складывая салфетку, Гарри перебирал в голове список дел, которые требовали его личного внимания. Несмотря на то, что в последнее время Визенгамот нечасто нуждался в своем Верховном чародее, работы у него не становилось меньше.       Мелодичный звон оповестил кафе о новом посетителе. Гарри повернул голову и, узнав вошедшего, сразу же приглашающе указал рукой на кресло напротив себя. Звук грузных шагов и тяжелое дыхание донеслись до него, как будто прямиком из детства. Он чуть улыбнулся и поднял глаза на кузена, виновато прогудевшего:       — Извини, Гарри. Застрял в пробке.       Дадли знал, что заставил его ждать. Чего он не знал, так это то, что очень немногие могли позволить себе такую дерзость, не столкнувшись с последствиями. Нет, Гарри не был мелочным, просто он был слишком занятым волшебником, чтобы впустую тратить время на ожидание.       — Иногда полезно посидеть и спокойно выпить чаю, — он изогнул губы в улыбке, которая посрамила бы самого старика Дамблдора — настолько она мягкая и терпеливая. В конечном счете, Дадли был… семьей, и ему полагалось привилегий больше, чем остальным.       — Готов поклясться, ты не часто так делаешь, — пробормотал Дадли и отвлёкся на официантку, припорхнувшую к их столу.       «Реже, чем требует Кричер», — подумал Гарри, и при мысли о чрезмерно заботливом домовом эльфе ему захотелось улыбнуться по-настоящему.       Первым делом Дадли заказал Эрл Грей, как сделал бы на его месте Вернон, как сделала бы Петунья. В старом доме Дурслей всем сортам и маркам предпочитали старый добрый Эрл Грей. В доме, где жил сейчас его кузен с женой и дочерью, на кухне всегда держали зеленый Хэйлис, который любил Гарри. Родители Дадли должны были переворачиваться в гробах от того, что их сын видел желанного гостя в ненавидимом ими чудовище. Хотя они и без того вряд ли покоились с миром после первого стихийного колдовства их внучки.       — По погоде и не скажешь, что близится лето, — сказал Дадли, покосившись в окно. Дождь набрал силу и превратился в хлесткий ливень. На обратном пути Гарри явно не обойдет участь других невезучих, вышедших на улицу без зонта.       Он вздохнул:       — Даже если погода обманет тебя, календарь не соврет. Лето придет, а за ним и осень.       «И вместе с осенью приду я», — осталось непроизнесенным, но Дадли понял — судя по опустившимся плечам и обеспокоенной складке меж бровей.       — Мы знали, что время придет, — проговорил кузен тоскливо, — но оно все равно пришло слишком быстро.       — С детьми разве бывает иначе? Не успеваешь моргнуть, как они вырастают, — заметил Гарри, придав лицу сочувствующее выражение. Мерлин свидетель, Ал, его крестник, в мгновение ока из тихого любознательного малыша превратился в бунтаря-подростка с тягой к приключениям.       Дадли кивнул, угрюмо глядя на нетронутую чашку.       — Джейми ждет не дождется, когда отправится в Хогвартс, постоянно выглядывает в окнах сову, — признался он, полностью проигнорировав меню десертов, принесенное официанткой вместе с их чаем.       Гарри усмехнулся, сделал глоток, а затем еще один, одобрив вкус. И обронил как бы рассеянно:       — Когда письмо пришло мне, я отсчитывал дни до тридцать первого августа. Дошло до того, что я рисовал черточки на обложке дневника.       Это не столько воспоминание, сколько напоминание. О том, как Гарри жилось до одиннадцати лет — о его ненормальности, спрятанной в чулане под лестницей, о брезгливости и страхе Петунии, о ненависти Вернона, о садистской натуре Мардж и ее розгах.       Дадли был почти точной копией отца — от смущения или гнева он также некрасиво багровел и сжимал кулаки. В глазах его застыл глубокий застарелый стыд, и Гарри вновь подивился тому, что несмотря на внешнее сходство с Верноном Дадли вырос куда более приличным человеком.       — Я знаю, что вы с Элис любите Джейми, — сказал он успокаивающе. — И ты знаешь, что я тоже ее люблю и забочусь о ее будущем.       — Но она моя дочь, Гарри! — впервые за пятнадцать лет Дадли повысил на него голос. Он привлек бы внимание окружающих, если бы не чары конфиденциальности, наложенные Гарри до начала беседы. — Ты не можешь забрать ее в Шотландию, оставив нам только три месяца в году. Мы ее родители, и она еще совсем малышка, неправильно отрывать ее от нас!       Значит, Гарри был «еще совсем малышом», когда тролль пытался убить его, когда сам он убил Квирелла. Где границы правильного и неправильного в мире, где из детей делают товар, оружие, подопытных свинок и солдат? У Дадли есть роскошь думать, что мир делится на обычный и магический. Но истина в том, что мир один-единственный и грязь, и боль, и ужас, и смерть в нем одни, просто формы у них разные.       Джейми его крови, и она — ведьма, что дает Гарри первостепенное право (абсолютно законное в волшебном сообществе) решать ее судьбу, вне зависимости от мнения ее родителей-маглов. Право, которым он не воспользуется. Потому что однажды Альбус Дамблдор решил воспользоваться своим и превратил Гарри в то, чем он по сей день является.       — Ты прав, я не могу взять и забрать Джейми, — ложь, но какая умиротворяющая для Дадли ложь. — Но и ты не можешь держать ее здесь против воли. Рано или поздно подавляемые способности волшебников вырываются наружу, и тогда…       …рождается обскур.       — Люди поймут, Большой Дэ, — прозвище из позорного детства, второе напоминание. — И людям не понравится правда.

***

      Гарри растет, не зная любви. Он знает небрежение, страх, презрение, насмешки. Он отбывает наказания в своем мрачном чулане, позволяя любопытному паучку маршировать по ногам. Нормальные дети боятся темноты. Нормальные дети кричат при виде мохнатых насекомых. У нормальных детей монстры прячутся под кроватями и в глубине шкафов, и их родителям приходится выдворять чудовищ. Ну, а Гарри…       Гарри — сам монстр, которого каждый хороший родитель отгоняет от своего ребенка.       Его уродство, показывая себя, всегда проявляет изобретательность. Но самое броское — это синеющая, будто разрисованная акварельной краской кожа. Когда тетя Петунья видит это в первый раз, она визжит, не переставая, и дядя Вернон мчится из гостиной на помощь с клюшкой для гольфа в руках. Гарри равнодушно закрывает глаза и прикрывает голову.       Гарри не ждет ни от кого любви. Разве кто-нибудь сможет полюбить такого монстра?

***

      У Драко смешная манера речи, большое самомнение и оценивающий взгляд. Драко — первый мальчишка, который остается рядом с ним больше, чем на пять минут, и Гарри нравится, что большую часть разговора ведет Драко. В его зацикленности на себе есть огромный плюс — меньше шансов, что он поймет, кто прячется под обликом невежественного сироты. Гарри слушает, не перебивая, кивает в нужных местах и задает глупые вопросы. Узнав о смерти его родителей, Драко перестает презрительно кривиться и закатывать глаза. Он успевает рассказать о факультетах Хогвартса и правилах квиддича прежде, чем приходит Хагрид. Раздраженно взглянув на великана, Драко обещает прислать письмо (потому что кто-то должен познакомить тебя с нашим миром, а то ты как младенец, жалкое зрелище, право слово) и спрашивает его имя. Гарри улыбается, отвечая.       Оставшийся кусок лета Драко заваливает дом Дурслей совами. Хедвиг тоже постоянно в перелетах. Гарри хочет дать ей отдохнуть, но она нещадно бьет клювом по пальцам и протягивает лапу за конвертом. Гарри подозревает, что Драко прикармливает ее какими-то особенно вкусными мышами.       Они договариваются не встречаться в поезде, потому что Драко прячет Гарри от своих друзей, намереваясь устроить им сюрприз после церемонии Распределения. Вот почему Гарри недолго думая занимает самое дальнее купе и, положив под голову чемодан, проваливается в сон, пробудившись лишь к прибытию в Хогвартс.       Драко проходит к столу Слизерина с важным видом, достойным феодального лорда, а потом не удерживается и заговорщицки подмигивает Гарри. Поттер поджимает губы, пряча улыбку.       Когда Шляпа, упав ему на голову, почти мгновенно оглашает неоспариваемый вердикт, гробовая тишина воцаряется в Большом Зале. Первым начинает хлопать Драко, следом за ним все слизеринские студенты.       — Видел бы ты их лица! — восторженно сверкает глазами Малфой, едва дождавшись, пока Гарри сядет на соседнее место.       — Да что там интересного, — пожимает плечами тот.       Ему не надо смотреть, чтобы знать, как выглядят люди, узревшие перед собой монстра.