Глаза и реквием

Зло только тогда получает дурную славу, когда оно перемешивается с низким и отвратительным. А до тех пор оно привлекает к себе и вызывает подражание. (Ф. Ницше)

Первый рыцарь не ведает прощения. Он не знает ничего кроме как исполнения приказов своего императора. Он убивает, сжигает, кидает в тюрьмы. Клубом хаоса он пролетает по миру, раз за разом. Люди уже перестали пытаться избавиться от гнёта правления Кровавого императора. Первый рыцарь защищает зло. Злом его считает половина мира, их двоих считают, другие же нашли в них своих идолов, своих навязанных идолов. Зло оберегает зло. Готтвальд летит с очередного задания. Успешного. Бунт подавлен, виновные найдены и показательно наказаны. Джеремия сделает всё, лишь бы его господину — императору Лелушу — ничто не угрожало. Ему не нужна жизнь без него. Он не жалеет о сорванном «Реквиеме по Зеро». Ни капли. Лишь бы Лелуш жил дальше и не покидал его. В конце концов, влюблённые безумны. Лелуша хранит его непомерная любовь. Ему это кажется таким глупым и смешным, он же тридцатилетний мужчина, рыцарь, любовь для него… кажется таким чужим чувством, будто он не имеет права на подобное. Все видят результат, но не причину. Лелуша оберегает его любовь. Добро оберегает зло. И всё же… он убивает на этом задании… и мучает Лелуша — надобность отдавать кровавые приказы никуда не отпала, и ви Британии противно от самого себя, ему больно. Он кричит во сне, его терзают кошмары, ему снятся те, кто был убит по его вине, по его приказу. И тогда Джеремия прижимает его к себе, зажигает свет и долго-долго успокаивает, ощущая, как Лелуш мёртвой хваткой цепляется за его рубашку, как сильно жмётся к нему. Он обрёк его на эти мучения… и всё же пытается вечно его отвлечь от подобного или не вводить в курс дела вовсе. Джеремия никогда не считал себя хорошим человеком, благородным — в какой-то степени, да, он знал, что такое честь, он верно служил тому, кого считал своим господином, без оглядки отдавая ему свои душу и сердце. Но он мог с лёгкостью истреблять семьи, насмехаться над своими беспомощными жертвами, упиваясь властью над ними. Джеремия может приврать в отчётах, не сообщить Лелушу, где он, что он убивает очередных восставших… и всё ради того, чтобы его господин крепче спал, без этих угрызений совести и растущей боли. Зло стоит на защите добра. Лелуш смог задеть в нём что-то… Что-то, что отчаянно нуждалось в добре извне, это добро извне пробудило добро внутри. В этом карнавале разных мастей зла Джеремия уже и забыл о том, что существует нечто диаметрально противоположное, что-то совершенное, чистое… Когда он увидел Лелуша, понял его цели, ему показалось, что в тот момент он впервые увидел солнце, свет, будто он всю жизнь, с самого своего рождения, блуждал во тьме. Только они одни знают о их благородных и, чего греха таить, поистине грандиозных целях — абсолютно новый мир, где люди наконец забудут про распри, где исчезнет расизм, где будут строить, а не разрушать. Впрочем, разрушение — ведь тоже строительство, одно из его проявлений или фаз, правда, что-то оно растянулось надолго. Но ведь для этого и есть они! Добро оберегает добро, своё солнце. И Лелуш начал вторую фазу творения… Джеремия не знал, будут ли они при третьей — наслаждения своим творением. Они никогда не смогут созидать, нет, они не хранители, они — творцы, вернее Лелуш… сам Готтвальд всего-то исполнитель воли, его защита, он тот, кто принесёт белое полотно художнику и самые дорогие краски, кто даст скульптору лучший мрамор или подаст писателю хорошую ручку, но он не творец. Лелуш произносит речь перед народом на главной площади Токио. Куча народу (со страхом, упоением, кто-то с обожанием) смотрит на Лелуша, и сам рыцарь настолько проникается моментом, что, кажется, готов вот-вот рухнуть на колени перед своим императором и не сметь даже взгляда поднять, как падают на колени перед образом Христа. Ему нравится это чувство. Ему нравится наблюдать за могущественным Творцом. Он обожает видеть его во всём величии: сдержанно жестикулирующим, с полуулыбкой — благосклонной, немного отстранённой и совсем не похожей на надменную, с тысячей мыслей в глазах и неизменным замыслом (Лелуш словно смотрит не в этот мир, он где-то далеко), в белом императорском одеянии, вышитыми золотыми нитями узорами, алыми рубинами, одеяние треплет ветер, но даже тот знает меру и не смеет мять ткань. Так и должен выглядеть бог, только тогда это будет величественно, только тогда Судия будет Великим. Какой-то части Джеремии смешно от этих сравнений. Вернее от одного конкретного: где-то на краю сознания всё чаще и чаще мелькает тень мысли о том, что он в какой-то степени подобен главе святого воинства — архангелу Михаилу, — которого привычно считать самым приближённым к Богу. Как когда-то этот архангел низверг возгордившегося и восставшего Денницу, так и он, рыцарь, карает бунтовщиков и является вторым после императора человеком в империи, да и во всём мире тоже. Это сравнение настолько смешно, сколько и пошло. Но всё примерно так и есть.