Глаза и реквием

То, что люди называют своей тенью, не тень их тела, а тело их души. (Оскар Уайльд «Гранатовый домик»)

Императору иногда нужно делать самую отвратительную вещь — общаться с журналистом. Вдвойне отвратительно, когда у тебя с этим журналистом есть общее прошлое, вспоминать о котором более не пристало. Готтвальд прекрасно знал, какие смешанные чувства терзают его императора при виде Милли Эшфорд. Он бы и сам терзался подобным. Неприятно встречать того, кто связан с, кажется, уже давней жизнью, особенно когда ты вёл двойную и жил во лжи. И одновременно ностальгия и призрачное чувство, что всё, как раньше, дарят ощущение, что сейчас он закроет глаза, откроет их — и будет окружен друзьями, некоторые из которых уже в могиле. Но это ложь. У императора нет друзей. Оставшимся больно смотреть в глаза, потому что это ты их убил. Между ними всегда была пропасть — его имя, которое он скрывал ото всех, — теперь эта пропасть только сильнее расползлась вширь. Но Лелуш держался. Его взгляд серьёзный, опять на грани безразличия, и только Джеремия видит на дне аметистовых глаз тлеющую боль. Ему хочется его обнять, пообещать, что всё будет хорошо, но того «хорошо» больше не будет, а обнять его он не может — посторонние рядом, Готтвальд старательно печется о репутации своего императора. Милли пришла с Ривалом (Лелуш милостиво позволил в ответе на письмо из главной газеты всей Британии, занимавшейся активной пропагандой). И если Эшфорд сдерживалась, то на парня было страшно смотреть. Впрочем, Лелуш делал вид, что не замечает его печального взгляда. «Серьёзно? А чего ты ожидал? Увидеть того Ламперужа, с которым прогуливал уроки? После всего произошедшего?» — почти насмешка внутри Готтвальда, и эта эмоция читается во взгляде его оранжевого глаза. Лелуш никогда не был с ними честен, последние два года особенно. Лелуш — убийца, это нужно признать, он тиран. И он бог. Жестокий бог, создающий свой мир на крови и костях иных, а рядом с ним его защитник с острым мечом, который сожжёт всё на своём пути. Император не говорит ничего Джеремии, только кидает два быстрых взгляда: на его лицо и на диван, и тут же отворачивается, будто бы забыв о своём новом Нулевом рыцаре. Милли смотрит на перстень-печатку на левом мизинце Готтвальда, это не укрывается от Лелуша. И он позволяет задать вопрос, здесь вообще ничего не происходит без его позволения. — Вас терзает вопрос, мисс Эшфорд, — холодным, совершенно лишённым эмоций голосом замечает ви Британия, он и смотрит совершенно без интереса. Готтвальд знает, что в таких ситуациях чувства и эмоции от дней прошедших настолько надоедают, что ты просто выкидываешь их к чертям собачьим из своего разума. И человек, который многое значил для того школьника, теперь для императора не интереснее какого-нибудь таракана. Императора Лелуша тяжело заинтересовать, ему нужен тот, на ком он будет проводить трепанацию черепа, в чьём разуме он будет копаться, ему нужны загадки, извращённые задачи для его искушённого ума. Либо ему нужен тот, кто его абсолютно поймёт, его истерзанной предательствами всего мира душе нужен тот, кто зашьёт эти рваные раны своей преданностью и любовью. И если заполучить первое было фактически нереально (с психопатами общаться себе дороже, пусть и занимательно, а Шнайзель уже не представляет хоть какого-то интереса), то второе у него в полном объёме. Первую нужду, впрочем, всегда утоляли оставшиеся аристократы с их вечными кознями. — Сэр Готтвальд стал Нулевым рыцарем… — она запинается, всё это звучит так, будто вопрос окончен и она хочет продолжения от императора, что его раздражает, — и теперь в государстве две императорские печати, — дальше молчит, отводя взгляд от пронизывающих аметистовых глаз. — Говорите прямо, я ненавижу долгие вступления. — А сам используешь, — на грани слышимости прошептал Ривал. Лелуш услышал это. И улыбнулся. — Люблю смелых, мистер Кардемонд. Перевёл взгляд на Джеремию, но молчал, пару секунд смотря на его профиль, разглядывая золотую маску. Джеремия видел это в отражении налакированной столешницы стола из красного дерева. Что значит этот абсолютно бесстрастный взгляд, не знали гости дворца, но Готтвальд прекрасно понял значение. Он для господина самый смелый и любимый, причин для внезапной ревности, которую учуял ви Британия, совершенно нет. — Ну продолжайте, — вздохнул Лелуш, в его интонации усталость от этого общения, словно он пытается поскорее избавиться от них, впрочем, так оно и есть. — Значит ли это, что сэр Готтвальд в праве принимать решения, которые до этого могли принимать только Вы? — А что значит императорская печать? — Лелуш устал от этих идиотских вопросов. — Что указ действителен и не подлежит оспариванию. Такие указы может принимать носитель печати. — Вот и ответ. Джеремия недовольно вздохнул, его единственное (кроме взгляда на Ривала) проявление чувств. — Но мой рыцарь считает иначе. Пусть это просто символ моего доверия к нему. Он его тень, как считал Джеремия, а тень обязана повторять силуэт своего хозяина, и перстень на левом мизинце не был исключением. — Полагаю, вопросы окончены? — Да, Ваше Величество. — В таком случае, всего доброго, — безэмоционально произнёс Лелуш. — Вас проводят. Уже когда гости уходили, когда дверь почти захлопнулась, Лелуш положил голову на плечо Джеремии, а тот погладил его по макушке. — У меня голова разболелась, Джеремия, — в голосе уже есть эмоции, боль, сплошная душевная боль, которую услышал Ривал перед громким хлопком двери. — Я не позволю им больше приходить, пусть присылают других. Он не позволит призракам прошлого терзать его бедного господина. Он их попросту не пустит, а ещё он не пустит Лелуша к ним, на минусовые этажи дворца, где находятся все восстанавливающиеся после ранений пленники. Он не пустит его даже к Нанналли. Пусть там и остаются, Лелуш и о них забудет в конце концов. Теням нет места рядом с его светом.