Глаза и реквием

У самого злого человека расцветает лицо, когда ему говорят, что его любят. Стало быть, в этом счастье… (Л. Н. Толстой)

— Ваше Величество! Лелуш развернулся на звук, отвлёкшись от беседы с графами. Перед ним был адъютант Готтвальда (который сейчас был не на приёме, как ви Британия, а на задании, вот уже как три дня). И Лелуша знатно трухнуло, потому что в голове пролетели, казалось, все варианты, что же могло случиться, но все они сводились к одному — с Джеремией беда. — Уильям, что-то случилось? — тихо поинтересовался император, отойдя подальше от гостей. — Сэр Готтвальд велел передать это, сказал, лично в руки, — он протянул императору письмо и склонил голову. Лелуш буквально выхватил письмо и быстрой походкой вышел из зала, дрожащими руками ломая печать и открывая конверт с письмом. Стоило ему выйти в сад, как он буквально спрятался от всего дворца и мира, за статуей и зелёной изгородью. И стал вчитываться в дрожащие строчки. «Мой нежный друг… Должно быть, я не имею права даже в мыслях так называть Вас. Я долго думал, стоит ли писать это письмо, но чем дольше я варюсь в своём одиночестве и тоске по Вам, тем сложнее удержаться от того, чтобы не взять ручку. Это уже моя пятая попытка написать Вам — я сжёг предыдущие письма, они показались мне ужасными, Вы же знаете, я совершенно не умею красиво говорить… Ужасно, что здесь нет нормальной связи, а когда я всё-таки добираюсь до своего штаба и могу позвонить Вам, Вы уже либо спите, либо заняты. Тревожить Вас мне не хочется, особенно Ваш сон. Сегодня Вы устраиваете приём, Вы и представить себе не можете, чего мне стоило не сорваться с этого треклятого задания. Наверняка Вы дарите улыбку и свой взгляд всем этим пижонам при должностях… И меня сжирает ревность. Меня трясёт в гневе и я срываюсь буквально на каждого. Может быть, это хорошо, солдаты в страхе выполняют каждый приказ наилучшим образом… Да что я Вам этой работой опять голову забиваю? Скажите лучше, как Вы спите, успокойте мою душу. Вас ничего не тревожит, исчезли ли эти тени? Мой вопрос прозвучит самонадеянно, я знаю это, но считаете ли Вы дни до нашей встречи? Можете ли Вы представить, как я желаю Вас увидеть, почувствовать рядом? Я не жду от Вас ответа… вернее жду, надеюсь, что Вы его напишите, но это не значит, что я обижусь, если всё будет не так. Ваш рыцарь… и Ваш пленник навек». Лелуш никогда не думал, что способен на тот вид улыбки, который окрестили улыбкой идиота. Его обычно холодные глаза потеплели и улыбались. А сердце… сердце, в существовании которого сомневались все, билось о рёбра, готовое вырваться из груди, билось так, что в висках стучало. Письмо пахло парфюмом его рыцаря. Он откинул голову, прикоснувшись затылком к холодному мрамору статуи, пытаясь унять дрожь во всём теле. Вот уж не думал Лелуш, что всего одно письмо будет способно вызвать в нём такую бурную реакцию, что даже перед глазами начнёт плыть. Он вскинул глаза ввысь. Небо голубое, яркое, солнце тёплое и тоже яркое. В этом городе у него совершенно новая жизнь, жизнь, в которой он позволил себе одну единственную слабость — Джеремию Готтвальда… только ему он мог довериться, довериться до такой степени, что даже вручил ему свою жизнь, абсолютно всё: тело, сердце, душу. Лелуш тихо засмеялся и сорвался с места, приняв серьёзный вид. Только Джеремия мог вот так отослать своего помощника через половину мира ради любовного письма. Бедный Уильям, даже не представляет, что оказался втянут в дела амурные, а не государственные. В зале до сих пор стоял адъютант Готтвальда. — Уильям, пойдём со мной, — голос не выдал его радость, как и лицо, как и походка. — Случилось чего? — только и услышал император голос одного из аристократов, которые наблюдали, как Лелуш ви Британия вихрем пронёсся по залу, кажется, даже не касаясь пола. Лелушу казалось, что он летит, а не идёт или даже бежит. Он впервые в жизни чувствовал себя настолько окрылённым. Едва зашёл в кабинет, как схватился за ручку и бумагу и, не обращая внимания на Уильяма, начал строчить. Ровные строчки и не самые красивые буквы вырисовывались под действием чернил. «Мой друг, Вы вольны называть меня, как пожелает Ваша душа. Признаться, мне и самому неловко, но позвольте мне называть Вас своим светом, солнцем, миром и любовью, не откажите в подобном. Своим письмом Вы осветили мой день, а появлением — всю мою жизнь. Я словно глотаю настоящий свежий воздух после немыслимой духоты окружающего мира. Особенно меня угнетает это высшее общество. Мне темно даже в самый яркий день без Вас, я задыхаюсь в их интригах и сплетнях, я задыхаюсь в этой ужасной работе. Но что я жалуюсь? Я услышал Ваш запах на письме и, кажется, вырвался из этого заточения… мне показалось, что рядом Вы… Да, есть у меня эта слабость. Только с Вами я ощущаю, что живу, будто впервые чувствую вкус этой жизни. Моя жизнь как пустой кувшин, и только Вы можете наполнить его. Вы мой ангел-хранитель, мессия, а я мир, который Вы спасаете, не сочтите подобное сравнение за гордыню или наглость. Так и знайте, свои улыбки и взгляды я дарю только Вам, удел всех остальных — наслаждение маской. Пишите мне, прошу, я рад слышать от Вас что угодно. Я боюсь, что это задание может стать для Вас последним, по крайней мере, такое длинное… Я не в силах терпеть эту разлуку и готов волком выть без Вас. Никогда бы не подумал, что шесть дней будут длиться так долго, благо, осталось совсем немного — два. Вы пленили мою душу, напоили её сладким дурманом любви… но я не жалуюсь, только не подумайте, я готов отдать все богатства мира и всё, что у меня есть, лишь бы продолжать пить этот дурман, лишь бы Вы так же, как и я, пили его. Я хотел отправить письмо, но всё никак не мог найти того, кто бы мог его доставить и не вскрыть (от последнего, у меня есть средство, но кто спасёт от первого?), право, звучит, как жалкое оправдание, но это всё, что я могу сказать… Я жду нашей встречи больше всего в этом мире. Да что там! Меня уже давно не интересует этот мир, без Вас уж точно. Ваш нежный друг». Лелуш не обращал внимания на адъютанта, что косился на него. Он представлял лицо Джеремии, когда тот будет читать его письмо. Наверное, он будет улыбаться. Глубокий вдох, чтобы успокоиться. Залез в нижний ящик письменного, брызнул на пальцы парфюм и прошелся пальцами по бумаге. Осталось положить письмо в конверт, накапать красный воск и поставить печать. Нет, не императорскую, а его личную, где переплетаются три буквы — «L», «v» и «B». Такая печать для личных писем, обычно для особых поручений, но что же, он ведь может использовать её, как пожелает. И запечатанное послание он передаёт адъютанту. Скоро Джеремия приедет. И всё будет хорошо. Ему безумно хорошо с его рыцарем, с тем, кто его бескорыстно и безумно любит. И он отвечает взаимностью.