Глаза и реквием

Обвинять легче, чем защищать: легче наносить раны, чем исцелять их. (Марк Фабий Квинтилиан)

      Джеремия привычно следовал за Лелушем, держась правого плеча. Это действие стало для него настолько привычным, что рыцарь уже и сам ощущал себя частью императора, его образа, да и народу уже трудно было представить Лелуша ви Британию без его вечного сопровождающего, так что если бы Джеремия внезапно отсутствовал, то, наверное, случились бы волнения. Впрочем, даже если бы Джеремия лежал на смертном одре, а Лелушу нужно было бы куда-то, то он бы вскочил и привычно следовал за ним, кидая суровые, предупреждающие взгляды каждому встречному и едва заметно улыбаясь, едва его взгляд коснётся ровной, гордой спины императора.       В этот раз Лелуш встречался сразу с несколькими представителями марионеточных государств в Европе. Лелуша и так боялись до дрожи в коленях, стоит ли говорить, какой эффект производило присутствие его Нулевого рыцаря? Джеремия был высоким, его золотая маска пугала, а единственный глаз, казалось, был способен прожечь в ком-то дыру, он всем своим видом давил на остальных, особенно, когда кто-то говорил императору одно единственное слово: «Но».       Лелуш всегда ходил с отстранённым выражением лица, словно он бог, для которого этот мир — игрушка, и все заботы смертных ничтожны и его ничуть не волнуют. Создавалось впечатление, что Лелуш был не просто рождён для власти над всем миром, но нисколько о ней не беспокоился, будто власть у него с рождения и настолько ему привычна, что обременяет и это он делает одолжение для всего мира. По началу подобное его поведение многие принимали за беспечность, свойственную всем молодым людям.       И, конечно же, они ошибались.       За сдержанностью и равнодушием, жили вполне себе люди. Со своими желаниями и страхами. Лелуш вот всё время искренне переживал за мир, сто раз обдумывал каждую свою фразу, потому что одно слово императора способно изменить мир. А Джеремия изводился потому, что изводился Лелуш. Он искренне сопереживал своему императору и каждый раз ходил с расстроенной миной, потому что был в некоторых вопросах бессилен. Впрочем, Лелуш и впрямь не очень-то и любил этот трон, но понимал, что если не он, то никто. Никто за него не построит этот мир, а для него и так чуть ли не тепличные условия создали. Так что Лелуш не жаловался и смиренно принимал свою судьбу бытия императором, хотя ему до жути хотелось уехать в какую-нибудь глушь со своим рыцарем, да там и прожить оставшееся время, лишь бы подальше от этой жуткой ответственности и этих интриг.       Разумеется, никто и никогда не видел настоящей улыбки Лелуша, не той, которая пугала или была просто правильной, никто кроме Джеремии. Как и никто кроме Лелуша не видел просто счастливого, довольного и лыбящегося рыцаря. Эти улыбки — нечто интимное, только друг для друга. И от осознания того, насколько они близки друг к другу, у обоих трепетало сердце.       И уж точно никому, кроме Лелуша, не было позволено слушать хриплый, но озорной смех Готтвальда. Особенно он любил так смеяться, когда придумывал для Лелуша какую-нибудь безобидную гадость вроде острого соуса под видом конфеты или подложенного утром Лелушу в постель, прямо перед глазами, яблока с наклеенными глазами (ох, слышал бы кто-то этот перепуганный визг!). И конечно, слушая этот смех, зная, что Джеремия сделал это без злого умысла, что он непременно будет раскаиваться, если вдруг шутка как-то задела его господина, ви Британия прощал ему всё на свете и сам принимался смеяться. А слушать смех Лелуша Джеремии нравилось, безумно нравилось, он вслушивался в переливы его голоса, в каждую ноту и был готов растечься по полу лужей от счастья. Зачем он это делал? Просто так, в конце концов, они оба были счастливы.       Он идёт за ним следом, осматривая окружающих. И замечает человека, в глазах которого огнём пляшет то чувство, которое возникает перед тем, как сделать важный шаг, — решимость. И Джеремия знает, что это за шаг, он знает, куда тянется правая рука этого японца.       Так привычно его сердце пропускает удар. Время для него на долю секунды замедляет свой ход, время застывает, а после под гул барабанов — пульсация сердца — время всё быстрее и быстрее, но Джеремии кажется, что он быстрее времени. Левой рукой схватить Лелуша и завести за свою спину, правой выхватить из кобуры пистолет, снять с предохранителя, на миг встретиться взглядом с тем, кто захотел отнять у Джеремии его солнце, уловить начало движения указательного пальца, стремящегося к спусковому крючку, и самому нажать на него. Чтобы в следующее мгновение, убедившись, что дуло всё так же наведено на него, но не изрыгнуло из себя пулю, чтобы увидеть, как рука слабеет, а глаза становятся дешёвыми стёклышками.       — Д… Джеремия? — тихо, с дрожью в голосе спрашивает Лелуш.       — Всё в порядке, — уверенно отвечает рыцарь, он знает, что этот звук выстрела и то, как Готтвальд всё не поворачивается, рождают в душе Лелуша чувство страха за жизнь Джеремии.       Лелуш не обращает внимания на молчаливую охрану в чёрных костюмах, на десятки военных, которые уже навели автоматы на присутствующих, ища врагов императора. Нет, он всё так же стоит с отстранённым взглядом, только пальцы незаметно подрагивают, он заставляет своё сердце уняться и дышит глубоко. Вздёргивает голову, когда охранник говорит ему, что нужно уходить.       — Я никогда не позволял кому-то нарушить мои планы, — Лелуш упрям и горд, эти террористы для него — мухи.       — Ваше Величество, — подаёт голос Джеремия, всё так же стоя к нему спиной, — всем известно это, и они непременно захотят этим воспользоваться. Кто знает, что они предпримут, если Вы и впрямь решите всё-таки продолжить путь?       — У меня есть гордость, — недовольно отвечает ви Британия, хотя прекрасно знает, что слова Джеремии не просто не лишены смысла, но являются его концентрацией.       — Не превращайте её в гордыню. Мы всегда успеем подписать бумаги.       Лелуш думает не долго, тянет резину от силы секунд десять, после чего эффектно: гордо и даже несколько драматично поворачивается.       — Уходим, — приказывает он.       Лелуша многие хотят убить, хотя, взглянув на историю, понятно, что он не самая популярная личность в этом плане. Впрочем, никто и не знает о настоящем Лелуше, его желаниях, мотивах и эмоциях, перед ними только холодный Дьявол-император. Оно и понятно, проще считать кого-то злом, не разбираясь в причинах и прошлом, прошлое этого зла может оказаться чересчур трагичным и получить отклик в сердцах многих. Или если не получить, то внести смуту и несколько изменить взгляд на мир, а это куда сложнее, чем смотреть на всё с привычного ракурса, различая только жертв и убийц.       В Париже было холодно, но не снежно. Стоял мороз, и Джеремия знал, что Лелуш как мерзляк из последних сил держится, чтобы не поёжиться от холода. И когда они наконец-то оказываются в резиденции императора, Джеремия первым делом набирает тёплую ванну, пока Лелуш разминает застывшие на холоде пальцы.       — Ненавижу эту Европу, вечно приезжаю сюда, когда холодно, не то, что дома… — жалуется император, а Джеремия в соседней комнате только улыбается. — В жизни больше сюда не приеду.       Лелуш говорит так каждый раз, когда не находится в столице империи, каждый раз грозится и каждый раз не исполняет угрозу.       — Холодно, террористы эти, — возмущается император, — все планы…       — Раздевайся лучше, а то в жизни не согреешься, — прерывает поток возмущений Готтвальд. — Террористы это моя забота, — он выходит из ванной в спальню, где Лелуш лениво сидит, сняв только пальто, пиджак и один носок.       — Я устал.       Джеремия театрально закатывает глаза и улыбается.       — Мне тебя раздевать?       — Ещё чего, если ты будешь меня раздевать, то я в ванную попаду только завтра… Как жаль, что я не властен над погодой, — вернулся к своему ви Британия, он тяжело вздохнул и всё-таки снял второй носок. — Ну вот скажи мне, им не надоело? Они пять лет пытаются меня убить… а ничего не выходит. Или их неудачи только распаляют желание меня прикончить?       — Не знаю, — Готтвальд пожал плечами. — Я знаю только то, что устрою этим европейцам хорошую взбучку.       — Нет, — запрещает император. — Я тебя не отпущу. За террористов вообще молчи, ты не единственный, кто может устранить их.       — Устранить их никто не в силах. Они, как зараза, которую нельзя полностью вывести из организма, — заметил рыцарь и вздохнул. — В любом случае, я пошлю предупреждение, а террористами пусть займётся Пятый рыцарь.       — Вот-вот, — хмыкнул Лелуш и снял рубашку, расстегнул ремень и скинул с себя штаны. — Даже не отвернёшься?       — Да чего я там не видел? — губы рыцаря поползли вверх, а Лелуш стянул трусы. Джеремию однако вовсе не интересовала сейчас голая фигура императора, он смотрел на лицо Лелуша и улыбался, улыбался его единственный глаз.       — Только попробуй, — прошипел Лелуш, боком проходя в ванную мимо Джеремии. Готтвальда всегда забавляло, как Лелуш старательно прячет свою многострадальную пятую точку от него. Ну разве Джеремия виноват, что так и хочется её ущипнуть или шлёпнуть?! И вдвойне это было забавно, когда Лелуш за этим возмущением скрывал тот факт, что он в общем-то и не против.       — Ой, как тепло, — раздался блаженный стон опустившегося в воду Лелуша. — Джеремия! — капризно протянул император. — Джеремия!       — Что? — рыцарю оставалось только театрально вздыхать.       — Потри спинку.       Тихое хмыканье со стороны Готтвальда, и вот он уже держит мочалку и проводит ею по гладкой спине Лелуша.       — Что там мой сын?       — Принц, на сколько мне известно, в полном здравии, как и его ма…       — Я не хочу ничего о ней слышать, — перебил рыцаря Лелуш.       — Тебе стоит быть к ней снисходительней, она ни в чём не виновата.       — Я не хочу вообще знать эту женщину.       — Лелуш, — вздохнул Готтвальд, — я знаю, что ты тайно молишься о её смерти, но эта свадьба была необходима.       — Я знаю, — фыркнул монарх.       — Лелуш, будь снисходительнее к самому себе. Четыре года назад я сказал тебе, что ты не виноват, значит, это так. Заруби это себе на носу, — он повернул любимого к себе и щёлкнул по его носу.       — Не делай так, — ви Британия надулся и сморщился. — И вообще…       Джеремия навалился на него, обняв со спины. Лелуш был мокрый, и рубашка рыцаря теперь тоже. Но на рубашку было как-то плевать. Джеремия просто обнимал его, прижавшись щекой к лопаткам, украдкой целуя выступающие позвонки на шее.       И Лелушу спокойно. С ним всегда этот страж. Джеремия — его ангел хранитель, ну или демон, кто как думает. Он защищает его не только от смерти, террористов и заговорщиков, но и от душевной боли. Всё это бьётся о Джеремию, как об огромную прочную стену, бьётся и разбивается. И сильные руки рыцаря обнимают его, ладони прижаты к груди, там где бьётся сердце. Они исцеляют. И ему хорошо.