look ahead, don't turn around

       Ван Ибо просыпается от холода. Кончики пальцев слегка покалывает, и щеки, наверняка, тоже, если к ним притронуться. Он замечает настежь открытое окно у себя над головой и Сяо Чжаня, который записывал что-то себе в тетрадь, наверное, очередной стих. Парень немного привстает на месте, по неосторожности сбрасывая пальто писателя, которым он был укрыт, и понимает насколько его тело затекло и онемело. Сколько он проспал? За окном бледно-серое небо, даже не поймёшь день это или вечер. — Сколько я спал? — тихо спросил Ибо хриплым и ломким от холода голосом. — Сейчас почти пять утра, — всё, что сказал Сяо Чжань, не желающий отвлекаться от своего дела.        Ван Ибо слегка потёр ладонями щёки. И правда, колет. И как Сяо Чжань терпит этот холод, ломающий кости? Он сидел всё это время без своего пальто, в одной серой рубашке с глубоким вырезом, которую раздувало во все стороны, и не замёрз? Сколько он вообще сидел так? Под его глазами заметны темные круги, брови сдвинуты к переносице, губы покусанные и красные, будто обветренны. — А Вы спали? — Ибо всё таки решил спросить. — Нет. — Почему же? — Я не хотел, чтобы ты упал во сне, — так же не отрываясь от записей, без доли смущения признался писатель.        Ван немного удивился. В груди стало тепло, но понять почему он не мог. Посмотрел на спину Сяо Чжаня, на то как сквозняк лохматит его волосы, которые раньше были уложены. — Если Вам было неудобно, могли бы попросить меня уйти. Я бы ушёл, — ответа не последовало.       Сидеть в такой тихой и промёрзшей обстановке Ван не мог, поэтому встал, положив чужое пальто на койку. — Тут очень холодно. Я сделаю чай.       Тело всё таки ныло, будто деревяшка, не хотело двигаться. На несгибающихся ногах Ван Ибо ушёл. Уголок губ писателя потянулся вверх.       Чай был готов уже через пять минут и поставлен рядом с Сяо Чжанем. Тот взял чашку в руки, отпил немного и поежился от контраста температур. Ван Ибо сел напротив. Жидкость приятно обжигала его горло, и тело начало постепенно согреваться. Окно он уже закрыл, чем вызвал недовольство писателя. — Как Вы можете сидеть в таком холоде? — Ван Ибо взглянул на писателя.       Увидев его тёмные круги под глазами, парень почувствовал, как в сердце что-то кольнуло. Он не верил в это секундное чувство, нет, просто показалось. — Я просто люблю холод. Люблю, когда кожа онемевает так, что даже боли не чувствуешь, когда по телу бегают мурашки... Но тебе, наверное, это не интересно, — холодно сказал Сяо Чжань, не отводя пронзительного взгляда от собеседника. — Я дочитал оригинал, — Ибо сказал это скомкано под тяжёлым взглядом писателя. — Я был удивлен. Авель, оказывается, любил парня и никогда не встречался с девушками. Благодаря этой детали, стали понятны многие моменты. — Но, как ни крути, это не соответствовало требованиям издательства и цензуры. Они даже не могли игнорировать самоубийство главного героя и... — Прикрыли это тем, что его убила "девушка", так ещё и по непонятным причинам, — Ван Ибо усмехнулся, наконец, отводя взгляд и делая ещё один большой глоток чая.       Хотелось тепла, но не для себя. Хотелось согреть того, кто напротив. Парень опять не верит своим желаниям, чувствам. Он мотает головой, вызывая посторонний интерес, и спрашивает: — Каково же было Эмилю? Что он чувствовал, когда любил человека из психиатрической больницы и смирился с тем, что он хочет покончить с собой? — Он чувствовал пустоту, — Сяо Чжань глубоко вдохнул, будто вся история его книги была пережита им, будто на его теле вырезали каждую строчку, слово, букву, каждый знак, а теперь все раны открылись и кровоточат. — Зная, что Авель был под надзором психиатра, Эмиль его любил. И очень искренней и чистой любовью, поэтому смирился даже с его самоубийством. Он бы принял любое решение Авеля.        Сяо Чжань опустил голову вниз, крутя кольцо на безымянном пальце. Ван Ибо стало не по себе. Из-за него Сяо Чжань не спал всю ночь, довольствуясь морозом до костей, теперь ещё и погрузился в свои явно нерадостные думы. В Сяо Чжане чувствовалось напряжение, и его хотелось поскорее разрядить. — Вот, — Ибо протянул флешку. — Спасибо Вам, Сяо Чжань, что позволили прочесть оригинал.       Флешка оказалась не тронута. Сяо Чжань пересел на койку к Ибо и, толкнув того немного в сторону, лёг. Положил свою голову на бедро парня и измученно выдохнул, прикрыв глаза: — Можешь оставить. — Но это же Ваш оригинал, я не могу... — Ван в удивлении замер, не смея пошевелиться. — Можешь, — повторил писатель. — И давай перейдём на неформальное общение? Побудь моим другом в дороге.       Ван Ибо не знал что сказать. Автор, которым он восхищается, хочет, чтобы он был его другом? Нет, в это поверить он тоже не может, но, смотря на плотно сомкнутые веки, покусанные губы, всё ещё напряжённые брови, предательски выдавливает из себя: — Хорошо, Сяо Чжань.        А внутри Сяо Чжаня будто разрушенный город начал заново собираться по кирпичикам. Он спокойно и уже легко выдыхает, расслабляясь, чтобы, наконец, уснуть.       «Авелю было двенадцать лет, когда он попал в психиатрическую больницу. Он убил свою семью, но, как показало расследование, не умышленно. Прошло два года, но парень не мог снять с себя вины. Сегодня к нему пришёл его лучший друг - Эмиль. Они закрылись в палате Авеля, и тогда Эмиль достал две упаковки чипсов и карты. — Ты сегодня какой-то подавленный, —между игрой сказал Эмиль. — Что с тобой? — Применяли гипноз. Я много плакал и звал Каина.        Эмиль выронил из руки карты, и все козыри обличились. Когда Авель вспоминает о брате, чаще всего это приводит к истерике и очередному эмоциональному выгоранию. Поэтому и сейчас Эмиль боится, что друг опять сорвется. Но, к его удивлению, тот остаётся непоколебим, равнодушен. Неужели так гипноз влияет? — Ты в порядке? — А почему нет? — это повергло Эмиля в пучину непонимания. — Я выиграл.       Авель раскрыл свои карты. Он откинулся спиной на слишком мягкую подушку, какие он не любил, и начал мычать себе под нос незамысловатую мелодию. Эмиль убрал пустые пачки к себе в портфель - следов нельзя было оставлять - и лег рядом, повернувшись на бок, чтобы можно было видеть лицо друга. Через минуту мычание прекратилось и Авель повернулся лицом к Эмилю, и спросил: — Как твои родители?       А что он может сказать? Ведь всё по-прежнему нельзя изменить, как бы не хотелось. А поменять хочется много. — Завтра они идут в суд. — Ты уже решил с кем останешься? — Пока не знаю, но, наверное, с матерью...       Эмиль не хочет об этом говорить. Его сердце и так разрывается на кусочки от того, что лучший друг, к которому он, кажется, чувствует что-то больше обычных дружеских чувств, лечится в этой психушке, а теперь его родители решили развестись. Этот удар ни с чем не сравним. Похоже, он впервые потеряет что-то дорогое. — Ну а ты? Сколько они собираются тебя здесь держать? Ещё год? Два? — на сердце у Эмиля было тяжело, и хотелось сорваться, но это же Авель, он не может. — Я... Я не знаю, — внезапно уголки глаз Авеля заслезились. Когда же он стал настолько эмоционален? — Но, думаю, здесь лучше, чем в детдоме. Я готов на что угодно, главное, чтобы меня туда не отдали. — Но если ты не уйдёшь отсюда, у тебя так и не появится нормальная жизнь. Ты не сможешь получить образование, найти друзей, новую семью. — Я не нуждаюсь в новой семье! — громко выпалил Авель, сев на кровати.       Эмиль не знал, что его слова заставят Авеля расплакаться. Если бы он знал, никогда бы не сказал ничего подобного. Он не знал, что теперь сказать и сделать, смотрел, как Авель сжимает в руках простынь, слёзы одна за другой стекают по его щекам, и он тяжело дышит, будто в приступе. — У меня только одна семья, другой мне не нужно! — снова выпалил Авель и ударил друга в грудь, навалившись сверху. — И образование мне не нужно! И новые друзья мне не нужны! Ты - единственный мой друг, других не нужно!       Слова полосовали ножом прямо по сердцу. Эмиль схватил "больного" за локти и прижал к себе, но не надолго. Тут же отпустив его, он встал с кровати. Авель обессиленно лежал. Можно было подумать, что он уже и не живой, но слёзы всё также струились, грудь вздымалась, а губы дрожали. Было больно смотреть. А больнее осознавать, что до такого состояния он сам его довёл. Но Эмиль боялся сделать что-то опять не так, боялся, что поступает опять неправильно, зовя врача, и, с камнем в груди, оставляет его одного. Но у Эмиля своя дыра в сердце, которую ему придётся долго залатывать.       Как ни крути, но все люди - эгоисты, даже в малой степени. И как бы они не хотели помочь другому, они этого не сделают, если боятся боли».        Давно Сяо Чжань не просыпался в холодном поту. Немного приведя мысли в порядок, он уселся на койке поудобнее. Внимание привлекла открытая форточка, которую, как он помнил, Ибо закрыл на его глазах. Улыбка тронула губы писателя. Неужели этот парень решил всё-таки открыть форточку для него?       Ван Ибо. Общительный, внимательный, открытый, теплый. Это всё, что он знает о нем. Так мало, но очень сильно напоминает Его.       Сяо Чжань рассмеялся, поражаясь насколько же он сам смешон. Какой смысл вспоминать, если всё равно ничего не вернешь? — Я смешон.