look ahead, don't turn around

Неделя. Столько времени ушло на поиски Ван Ибо. Сяо Чжань как в воду опущенный ходил несколько дней по вокзалу и пытался выяснить его местоположение. Верх брал первобытный страх, что он просто исчез. Каждую ночь эта мысль выворачивала Чжаня, оседала как никотиновый дым в легких. Он старался не думать, старался просто искать. Но всё что выходило это — думать, думать, думать. Ван Ибо плотно засел в его голове ещё во Франции, но теперь он начал пускать корни внутрь, глубже, больнее. Так, чтобы дыхание сбивалось, сердце выламывало рёбра, а колючки стеблей царапали липкий комок беспокойства. Так, чтобы вывернуло. Так, чтобы заставило вмазаться в стену, столб, асфальт и растекаться лужей беспорядочных мыслей. Сяо Чжань думал, что не справится, но, сидя ночью на вокзальной лавочке, смотрел на звёзды и как-то справлялся. С усилием, но справлялся. Надеялся, что Ибо в это время тоже смотрит на небо и подаст ему хоть какой-то знак. Впрочем, знак в ту ночь и появился, но только не на чёрном полотне, низко нависшем над головою, а у писателя под носом. Это была подруга Ибо. Оказалось, что Ван взял отпуск и уехал к родителям, к морю. Сяо Чжаня тут же отпустило, он будто бы смог наконец спокойно выдохнуть, расслабить плечи. В ту же ночь он сел на первый автобус, который шёл до небольшой деревеньки на берегу моря. За неделю он впервые нормально поспал, пускай и не в самом удобном положении. В голове было пусто. Вакуум. Только чётко ясная цель — вернуть Ван Ибо. К утру автобус приехал. В какой момент вид моря сменился на небольшой двухэтажный домик с плоской крышей Сяо Чжань не замечает. Только сейчас внутрь закрадывается сомнение: а что если Ибо просто выставит за дверь, — точнее, за порог даже не позволит ступить — не дав и слова сказать, а может он просто не откроет. Приходится себя пересилить, чтобы наконец подняться по двум шатким ступенькам на небольшую террасу и постучать в дверь. Проходит немного времени и на пороге появляется низенькая женщина, лицо которой испещрено морщинами. Она внимательно осматривает мужчину с ног до головы, а потом интересуется: — Вы кто? — Здравствуйте, я Сяо Чжань, я… друг Ван Ибо, — почему-то сейчас так и хочется сказать, что ошибся адресом, развернуться и уйти. Внутри опять что-то неприятно оседает, заставляет напрячься и тщательно подбирать слова, — Он дома? На лице женщины расцветает нежная материнская улыбка и она торопливо отвечает, шире открывает дверь: — Как странно, Ибо мне никогда не рассказывал о тебе, но ладно, проходи, — она отступает назад, пропуская Сяо Чжаня внутрь. Ещё бы он ей что-то рассказывал про человека, которого знал несколько дней, который сбежал от него без объяснений, который плевал на чужие чувства. Который — эгоист и трус. Эгоцентричная тварь, которой можно подобрать ещё много синонимов — лексикон у Чжаня богатый. Тем не менее мать Ван предлагает этому человеку пройти в гостиную, — садись. Он сейчас не дома, пошёл к морю. Ты можешь подождать его здесь, я поставлю чайник. Женщина копошилась где-то на кухне. Сяо Чжань присел в мягкое темно-зеленое кресло. Гостиная семьи Ван не выделялась чем-то особенным и дорогим. Старая мебель, поцарапанная и покоцанная поверхность темного кофейного столика, тёплый свет ламп, а на полках стояли сувениры из разных стран, которые скорее всего привозил родителям Ибо. И в куче этого барахла и безвкусицы было что-то уютное, согревающее, как материнская любовь. Слышался приятный запах выпечки и воска. Писатель метался между «остаться здесь и подождать» и «сейчас же найти Ибо», но за него уже успели решить эту проблему, поставив на низкий столик кружку чая и блюдце с пирогом. — Я вчера делала пирог, осталось немного, — женщина тепло и выжидающе смотрела на Чжаня, а тот не мог оторвать взгляд от её спокойного лица, замечая всё больше черт, которые точно от неё достались Ибо. Он практически весь в свою мать, — попробуй, сыну очень нравится. Сяо Чжань нехотя вылезает из своих мыслей и обращает своё внимание к пирогу. Вишневый. Ему кажется, что он никогда ничего подобного в жизни не пробовал, это вообще не сравнится с дорогими десертами. Это что-то такое, что непременно вызывает ностальгию, напоминает дом и маму. — Это очень вкусно! — распахнув глаза, с набитым ртом улыбается Чжань. — Не торопись, Ибо должен вернуться где-то через час. — Хорошо. Ван Цин оказалась очень приятной женщиной. Она разбиралась в том, какая сейчас молодёжь, интересовалась политикой и шла в ногу со временем. Но это не сильно отражалось в окружающем пространстве — дом Ван был прост донельзя. Но тем не менее она была хорошим собеседником, а в какой-то момент разговор плавно утёк в другое русло. С чистейшим блеском в глазах, полных удивительной энергией жизни, она начала рассказывать о детстве Ибо. О том как он получал двойкий и вообще «не блистал отличаем», но тем не менее «вырос хорошим человеком». О том, как он любил пикники, баскетбол и скейт; как получил первые раны и ссадины, но с силой держал слёзы в себе; как постоянно жаловался на пересоленную еду. Сяо Чжань узнал, как он взрослел, как прятал в себе неопределенность и страх, как опустел его взгляд с появлением моря в жизни. Узнал, что Ибо любил книги, любил «Авеля». «Я не знаю ничего о любви». Нет, ты знаешь. Ты любил, любил, любил. Ибо любил уже однажды и он знает как это. Внезапный щелчок входной двери. — Ма, я дома! — послышалось шуршание куртки, а потом тихие шаги, — Я купил немного моллюсков, не хочешь. Вот он. Собственной персоной. Выронил пакет из рук и вцепился взглядом в твои глаза, ошарашенно. Сжимает челюсть до побеления, натягивает кожу на костяшках пальцев, переводит сбившееся дыхание и бьёт одним ударом по грудной клетке, закашлявшись. Ты доволен, Чжань? Ты рад его увидеть? Ибо в два резких шага преодолевает ничтожное, но такое нужное сейчас расстояние между ними и хватает писателя за локоть, заставляя встать с дивана. На секунду их взгляды встречаются, но Сяо Чжань не успевает разглядеть хоть какой-то эмоции, только лишь пустота — холодная и темная, отдающая блеском металла. Ибо не медлит — слишком сильно дергает на себя, так что Чжань спотыкается, — ведёт его к выходу. Одной обуви достаточно, на улицу они выходят без курток и холодный воздух резко попадает в лёгкие. Что-то сжимается от этого первого вздоха — лёгкие, сердце или нутро, сейчас плевать на это на самом деле. Сяо Чжань не знает. Он слышит какой-то грохот в ушах, когда смотрит на удаляющуюся спину парня. Что-то рушится внутри его почти идеального мира, который давно сгнил. Он устал вызывать ремонтников, проще начать строить на новом месте, а не продолжать чинить то, что уже отжило свой век. Но почему-то так сильно хочется сохранить хоть что-то. Он уходит вслед за Ибо. Морской ветер дерёт глотку и парень готов завыть как степной волк, как брошенная псина, но всё равно не решается убрать маску с лица. Вторую кожу, защитный слой, что скроет любую эмоцию, а океан спрячет в глазах. Его не волнует, почему Сяо Чжань здесь. Наверное, он просто пришёл ещё раз сказать, что они просто заигрались, разубедить в своих чувствах и забрать вещи. Да, именно. Ибо, на самом деле, не должен ему верить, не хочет верить ничему, что сейчас услышит. Его это не волнует. Не волнует. Не. Волнует. Волнует. Его это волнует. Так же сильно, как и ветер сейчас качает волны, как они разбиваются о камни. Так он сейчас разбивается. — Почему ты здесь? — стараясь унять дрожь в голосе, говорит Ван, смотря на тёмные волны. Сзади слышатся шаги, слишком медленные, явно оттягивающие момент. Кажется, чужое дыхание почти ощутимо на шее, но в реальности же между ними ещё примерно ебучий метр. Всё равно. Всё равно Ибо ощущает слишком физически его присутствие, потому что уже каждой гребаной клеткой тела — с ним, в нем, по нему. Это уже не нормально, чувствовать такое к почти незнакомому человеку — не нормально. Он практически ничего не знает о Сяо Чжане на самом-то деле. Самое огромное ни-че-но. — Если я скажу, что захотел тебя увидеть, ты поверишь? — писатель поравнялся с Ибо, тоже устремив взгляд к морю. Неспокойное. Поверит ли? Внутри что-то рушилось и плыло, затапливало чем-то на удивление тёплым, но проще было думать, что это вспыхнувший жар агрессии.и ненависти, которой никогда не было. Почему-то тишина сейчас ломала и хотелось побыстрее закончить этот разговор. Но он только начался. — Доволен? Увидел? Можешь тогда возвращаться, я не, — касание чужой холодной ладони не даёт закончить, даже через ткань накинутой клетчатой рубашки Ибо чувствует насколько холодны его руки. Его руки. Переведя взгляд вниз, — куда угодно, но только не смотреть на него, — он продолжает, — не хочу тебя слушать. Отпусти. Попытка вырваться остаётся неудачной, Ван лишь зря потерял так нужные ему сейчас силы и теперь перестал сопротивляться. На мгновение забывшись, он случайно встречается взглядом с Сяо Чжанем. Пропадает, тонет и рушится, что-то пронзает насквозь всё его существо. Это тотально. Теперь можно выжечь это чувство на костях, он точно его не забудет. — Послушай, — медленно и спокойно, — пожалуйста. Но потом что-то застревает у Сяо Чжаня в горле. Кость вонзается в мягкую плоть и не даёт ему говорить. Внимательный, испытующий взгляд Ибо, как пластырь на переломе. Приходится пересилить себя, чтобы голос звучал более уверенно. — Для начала — прости. Я сбежал как трус, потому что боялся прошлого и боли. Но всё равно от неё сбежать не смог, — его руки сильнее сжимают предплечья парня, — лишь сильнее начал испытывать. Мне казалось, что меня душат, когда вспоминал о тебе, о твоих губах и приготовленным тобой кофе. Ты, — хрипота в голосе стала заметной, она отражалась эхом во всём теле Ибо, его прошибало, — ты слишком сильно засел в мой голове. Нет, — рука Ибо оказывается прижатой к груди, к сердцу, — вот здесь. Под ладонью бешено колотится чужое сердце, мышца в клетке из рёбер. Но кажется там уже ничего от костей и не должно было остаться — слишком сильно колотило, слишком сильно разрушен его взгляд. От этой близости кружило голову и хотелось сорваться в поисках тепла или просто утонуть в этом холодном море. Не в том, чей шум волн сейчас заглушал поток невнятных мыслей, а в том, что напротив, что готов вылиться из своих краёв в любой момент, которому не нужны сирены, чтобы заманить в свою глубь. Ван Ибо зажмуривается, качает головой, но так и не может прогнать из головы ворох навязчивых мыслей. «Давай, прикоснись, почувствуй». И он поддаётся. Рука сжимает в кулак ткань водолазки и тянет на себя — ближе, ближе, ближе. Парень выдыхает в чужие губы: — Ты издеваешься. — Не знаю. Пару минут они стоят так, в паре сантиметров друг от друга. Лицо Ибо постепенно смягчается. — Ладно, пора возвращаться. *** Ван Цин вся переполошилась, как только они вернулись домой. Она бесперебойно тараторила о том, что нельзя так грубо обращаться с друзьями, нельзя выгонять за дверь, на мороз, не одевшись. А в конце прибавила: — Вроде взрослые люди, но всё ещё такие дети! — её ладошки глухо хлопнули по бедрам, — Идите в комнату, я принесу чай. После того, как она убежала на кухню, в воздухе вновь повисло напряжение. Сяо Чжань молча исследовал Ибо. Рассматривал теперь тщательнее, медленнее, так, чтобы отпечаталось на подкорке сознания. Парень повёл плечами, сбрасывая груз давящей обстановки, и наконец сказал: — Идём. Комната Ибо была достаточно обычной, но на удивление большой. На стене висело баскетбольное кольцо, недалеко от кровати, стоящей у большого окна, откуда сейчас было хорошо видно серость неба и самое главное — море, скейт покоился у изголовья кровати. На доске было что-то мелко написано. У противоположной стены стоял стол и стеллаж книг. Много книг. Это несомненно нравилось Чжаню, вызывало тепло и какую-то странную радость внутри. В солнышке. Чжаню вообще нравился дом Ван, его мама и сам Ибо ему нравился. Жаль, что он так поздно это понял, что придал этому чувству чуть меньше значения, чем следовало. Но теперь он не отступит. Теперь он будет не брать (как привык), а отдавать, не принимать жертву — а идти на неё. Не ради самой жертвы и этого мазохистского наслаждения, и даже не ради этой любви, но ради этого человека. — Может уже куда-нибудь сядешь? — голос Ибо непривычно хриплый, отдается дрожью по венам, вырывает писателя обратно в реальность. Сяо Чжань уверено — откуда эта уверенность только взялась — шагнул к кровати и, задержавшись лишь на долю секунды, подумав «а можно ли», нарушил чужое личное пространство. Для него кровать всегда была чем-то интимным и запретным, что принадлежало только хозяину, было его личным пространством и отдушиной. Кровать Ибо была мягкой. Хотелось сдернуть покрывало, утонуть в одеялах и дышать, дышать, дышать. Вдыхать запах простыней, порошка и — Чжань не сомневался — его запах. Руки машинально сжались в кулаки, а губу пронзила лёгкая боль. Ибо наконец тоже сел на кровать, откинулся назад и глубоко вдохнул. — У тебя кровь на губе, — звучит еле слышно, будто кто-то ещё находится в комнате и может их подслушать. — Знаю, — также тихо, слизывая алую кровь, — так ты меня простил? Ван напрягся всем телом, знал, что не сможет избежать этого вопроса. На самом деле, когда Сяо Чжань признался, внутри него из воздуха вновь построились надежды, ветер сорвал маску. Жар окутал внутренности, он готов был свариться, сгореть в этом, а дышать на удивление стало легче. Что-то сломанное вдруг склеилось, собралось воедино, да так, что теперь — только под огромной силой. Давно уже простил. — Поцелуешь? — хрипит Ибо, встречаясь с писателем взглядом. Там, в глазах напротив, плещется удивление. — То есть — да? У губ Ибо вкус моря. Плавиться в этом, нет — тонуть — чертовски приятно. Настолько, что Сяо Чжань готов сломаться, вывернуть всю подноготную наизнанку, только чтобы сильнее, глубже и дольше. Всегда. Прыжок с моста прямо в воду, быстрый суицид и статус утопленника. Он устраивается удобнее, ставя между чужих ног колено и опираясь на локти. Ближе, ближе, ближе. Чувствует как напрягается горло и не может сдержать хрип, когда Ибо притягивает за шею и его язык оказывается во рту. Поцелуй приобретает вкус крови. Алым мажет по губам. Ибо зализывает маленькую ранку, впутывает руку в волосы Чжаня и тихо стонет, когда чувствует твёрдость колена. Хочется врасти друг в друга, стать одним целым и чувствовать ментально. Сместить доминанту со своей эгоцентричности на того, кто рядом, кто выцеловывает мокрую дорожку по линии челюсти. Их прерывает стук в дверь — и если бы не это, никто не знает когда бы они смогли оторваться друг от друга, — Ван Цин принесла чай. Затуманенный взгляд Ибо — гематома на внутренностях Чжаня. И как сейчас держать себя в руках, когда влажные губы Вана покраснели, а свои всё еще помнят вкус, остаётся вопросом. Успокоив своё дыхание и бешеное сердце, писатель отпил из кружки. — Ван Цин очень вкусно готовит. — Она работала несколько лет кондитером, — поясняет Ибо, стремительно пряча свой взгляд в чашке. Молчание завязывает тугой узел на шее и сейчас Ван готов продолжить любой разговор, поддержать любую тему, лишь бы ослабить давление и спокойно вдохнуть. Он не хочет, чтобы между ними было такое непонятное напряжение и досадное чувство, ломающее обоих. Лучше избавиться от всех недосказанностей. — Я простил тебя, — ответ на недавний вопрос наконец соскользнул с языка, — Ты же знаешь, что я чувствую. — Но я... — Да, ты ушёл, ничего не сказав, и не дав сказать мне. Оставил с кучей вопросов и зияющей дырой, не помог разобраться. Но знаешь, — Ибо берёт писателя за руку, крутит кольцо на безымяном, — Я и не надеялся на то, что чувства будут взаимны. Я хотел просто забыть и стереть, раз ты пожелал того же. Горло адски пересыхает. Набрав в легкие побольше воздуха, Ибо под конец выдыхает тихое: — Я не мог тебя ненавидеть. Потому что ты здесь — глубоко внутри, въелся под рёбра, залез под кожу — остаётся не озвученным, но Сяо Чжань и так понимает. Понимает и притягивает к себе, кладя голову Ибо себе на плечо. Внутри сквозит нежностью и сжимает всё нутро, когда на шее ощущается легкое прикосновение губ. И, кажется, сегодня Сяо Чжань наконец поменял что-то в своей жизни. море, ты помнишь то чувство, как хотели мы мир поменять, как сжимали друг друга до хруста, как мне было тебя не понять. как в замершей воде я выл гнусно, как ты дал себя растерзать, как выплёвывал боли сгусток, как позволил себя поломать. как горели огни в глазах тускло, как мы вновь не смогли устоять, как становилось в аду нашем душно, как мы любили за губы кусать. как дым сигарет вдыхали противно и густо, как продолжали в пропасть толкать, как заполнялась грудь, где было пусто, как ты сумел меня к себе привязать.