Незрячесть открывшая глаза

                                     Кроули не спал по ночам, особенно с Азирафаэлем, не спал лишь потому, что боялся во сне нечаянно отпустить ангела, оттолкнуть его в бессознательной дремоте от себя.

Азирафаэль спал по ночами лишь для того, чтобы хотя бы на время забыть о том, что он уже больше никогда не сможет стать свидетелем прекрасного солнечного восхода, устроившись на чрезмерно удобном кресле своего книжного магазинчика и медленно попивая сладкое какао, разглядывая обстановку вокруг через клубящийся нежный пар, исходящий от чашки, не сможет с умилением понаблюдать за тем, как этот пар оседает на керамической поверхности мутноватыми капельками, будто бы пота, не сможет подарить восторженный взор своему милому другу, заглянуть в его златые бездны глаз, в которых свирепствует необузданность и живая, несломимая идейность, в глаза, вызывающие у Азирафаэля мелкие трепетные мурашки по всему телу и приятное, затягивающееся томление внизу живота.

У него больше никогда не получится коснуться восхищенным взором его шёлковых волос цвета каленого железа, но зато теперь он может прикасаться к ним руками, трогать, запутывать, заплетать в косички, сколько угодно, сколько ему заблагорассудится, представляя, как этот насыщенный огненно-рыжий локон, что он в дразнящем жесте накручивает себе на палец, лоснится нежно-персиковым перламутром, лучащимся в рассеяном свете заката каким-то потусторонним неоновым свечением.

Говоря о Кроули, он вновь отрастил волосы до плеч, ясно осознавая потаенное желание Азирафаэля, запустить в них свои пухленькие розоватые и ухоженные пальчики. Он также снял свои стильные очки, чтобы неспешно фланируя с ангелом по улицам города всегда быть начеку и в любой непредсказуемой ситуации быть ориентированым в пространстве. Ему далось тяжело расставание со своим полюбившимся образом дерзкого, стильного парня с вызывающей походкой от бедра, но ради Азирафаэля он все же заменил крутые затемненные стекла на заурядные человеческие линзы.

Он был готов головой расшибиться, лишь бы устроить своему ангелу достаточно комфортную, безопасную и полную непомерных удовольствий жизнь. Черт, да он даже на Бентли своей с Азирафаэлем передвигался по городу, точно пенсионер, только отошедший от инсульта. Он с таким усердием водил машину и с такой небывалой внимательностью вглядывался на дорогу, что стоящие за ним водители, которым он устраивал своей изучающей нерасторопностью пробку гневно сигналили ему и всячески бранились и сквернословили. Кроули мысленно слал их к Дьяволу, а Азирафаэль цепко ухватившийся за его колено, прерывисто дышал, не смея вставить слова.                                      Сейчас ангел мирно спал, однако его закрытые веки подрагивали, точно крылья бабочки. Кроули был с ним, обнимая его за спину и ближе притягивая к себе. Вот так он и лежал лицом к лицу с Азирафаэлем, не смыкая горящих в темноте глаз цвета раскаленного солнца, находясь с ним в такой нескромной близости, что невозможно было поверить, что между ними существует только платоническая связь и больше ничего.

Вы не представляете, как это мучительно тяжело, обнимать объект своего многовекового желания, не имея с ним сексуального контакта. Тебе вроде и можно быть с ним настолько близко, что даже чувствуешь иногда его медовое дыхание на своих губах, но нельзя, категорически нельзя даже приложить невинно свои уста к этим манящим и полыхающим кармином сладостным губам.

Нельзя касаться с порочным контекстом, нельзя бесстыдно трогать, щупать, ласкать, можно только прижимать так близко, что аж дыхание спирает, и защищать. Защищать от всего на свете, от крохотного сквознячка, от палящих лучей знойного солнца, от злых, желчных людей, от машин, от Небес и Пресподнии, от всего мира, только защищать и прятать в своих тёплых надёжных объятьях.                                      Кроули любовался этим прекрасным спящим лицом, точно написанным рукой гениальнейшего художника-идеалиста. Казалось, во тьме оно сияло слабым приглушенным светом чистоты и миролюбия. Всё в этом лике было идеально для демона, вызывая у него в груди магматическое извержение, обваривая сердце этим раскаленным ядром, затапливая его в золотой кипящей эссенции огня. Он полыхал, но не смел очернять этим губительным пламенем Азирафаэля, поэтому он просто сгорал, как спичка, каждый раз испытывая одно и то же в процессе этого тактильного водоворота, который затягивал его все глубже и глубже в эти муторные толщи концентрированного порока и страданий. Демон ощущал свое одновременное пребывание, как в Аду, так и в Раю, когда прижимался к Азирафаэлю всем телом.                                      - Кроули? Кроули? Ты тут? - резко спохватился спящий ангел.

Демон вздрогнул от неожиданности.                                      - Я здесь, Азирафаэль, здесь, засыпай... - проворковал Кроули, поглаживая в успокоительном жесте спину своего неспокойного ангела.                                      - Выключи свое одобрение, бегемоты сказали, что я нетрезв. - окутанный дремотой ангел блаженно потёрся своим лбом о шею Кроули и тот издал звук, похожий на придушенный смешок и возбужденный вздох, вырвавшиеся в тандеме из разгоряченных уст демона.

Ангел снова заворочался, схватив во сне ошеломленного демона за предплечье и грубо протолкнув свое колено между его ног. На этот раз Кроули не смог сдержать полноценного стона, сжимая зубы с таким исступлением, что кажется, что они сейчас рассыпятся в труху от такой невозможной окклюзии. Он не знал, что ему делать в подобной ситуации, ведь пухлое колено ангела так кстати вдавливалось в его пах, что возбуждение какими-то радиоактивными волнами стало поступать в его естество. Демон попытался выбраться из сей ужасной ловушки, но все было тщетно. Азирафаэль во сне протестовал, ещё крепче обвивая его, будто змей тут не Кроули, а этот неуемный ангел.                                      - Нет, нет, только не шубы из дельфинят! - громко закричал Азирафаэль, елозя своим коленом по паху демона.                                      - Дьявол!... - зашипел в отчаянии Кроули.

Безумно хотелось хотя бы слегка потереться об это чудное колено, хотя бы немножечко унять эту боль от неудовлетворенного желания, но демон стоически сопротивлялся, сдерживая свои бедра в одном положении. Это была пытка, невыносимая, самая страшная для Кроули, которую ему приходилось терпеть каждую ночь в постели с Азирафаэлем. Он просто лежал так до пробуждения ангела, будто статуя, не смея превратиться в змея, дабы вывернуться из неудобного положения, потому что он боялся напугать Азирафаэля холодом чешуйчатого тела, сдавливая внутри своей дьявольской души жаркое человеческое возбуждение.

Но он был демоном, он вытерпел Падение, неужели ему не по зубам справиться с какой-то там эрекцией? Он будет просто ждать, ведь его терпеливое ожидание стало оплотом их с Азирафаэлем дружбы. Размеренное, методичное проникновение в самое сердце, проникновение в его мир, безукоризненое следование ему и его убеждениям и отвержение своей истинной сущности. Вот, что такое их отношения. Бесконечное ожидание одной стороны и невозможно долгое осознание и переваривание осознанного другой стороной. Что-то, что возможно только между ангелом и демоном. Что-то совсем запредельное.                                      Кроули часто винил себя за случившееся с Азирафаэлем. Ведь если бы не он, если бы не его присутствие рядом с ним, если бы не все эти попытки перевалить его на "их собственную сторону", то ничего бы с ангелом такого не случилось. Уколы совести часто пронзали его, не давая думать ни о чем другом, как о ненависти к себе. Это он сподвиг его на дружбу с демоном, искусил, испортил, извратил его правильный ход мыслей, это все он, и только он. Как много Кроули думал, как много переживал и терзал себя! Ах, если бы не эта безудержная, не имеющая границ потребность Азирафаэля чувствовать его прикосновения, то он давно бы вылил на себя ведро святой воды. Без сомнений, он бы так и сделал.