Главный фетиш Пак Чимина

Ноябрьское солнце, изредка выглядывающее из-за облаков, по-прежнему не согревает; холодный ветер при каждом своём порыве заставляет сердце сжиматься, а тело дрожать. Однако Юнги не замечает ничего вокруг. И даже того, что у него стучат зубы. Единственное, что волнует его сейчас, — это Чимин. Авария, произошедшая три дня назад, забрала его у Юнги. Навсегда. Парень отчётливо помнит, как приехал в больницу, нашёл там Чонгука и как, после его слов, перестал ощущать себя в собственном теле: будто кто-то одним мощным ударом выбил из него всю жизнь. Спустя несколько дней, проведённых в полном одиночестве, Юнги выплакал, кажется, всё, что мог. Сейчас ему предстоит заново научиться дышать, кушать и ходить на работу. В реальности, в которой Чимина больше нет. Сегодня на кладбище собрались все самые близкие ему люди: родители, которые не могут найти себе места от разрывающего изнутри горя; Сокджин, что отсутствующим взглядом сверлит землю, будучи не в состоянии посмотреть на Чимина; Чонгук, не замечающий, как по его щекам без остановки текут горячие слёзы, оставляя после себя мокрые дорожки. И, конечно, Мин Юнги. Все по традиции в чёрном. Священник монотонно читает молитву в то время, как темноволосый парень готов потерять сознание, глядя на Чимина, лежащего на бархатной обивке гроба, что сделали на заказ. Он такой красивый в этой белой рубашке, классическом чёрном костюме и лакированных туфлях. На лице минимум макияжа, а пряди волос, обрамляющие бледное лицо, выглядят светлее, чем обычно. Услышав короткое «Аминь», носильщики гроба закрывают его крышкой и заколачивают гвоздями. Мама Чимина вырывается из рук ранее держащего её мужа и бросается вперёд, падает на колени, начиная рыдать в полную силу, и прикрывает лицо руками, сгибаясь пополам. Нервы на пределе, внутричерепное давление готово превратить голову Юнги в кровавое месиво. «Неужели жизнь настолько несправедлива?», — звучит в голове на максимальной громкости, грозящей разорвать ушные перепонки. Тяжело дыша, Юнги просыпается и видит перед собой его. Облегчённый вздох гулким эхом разносится по больничной палате. Парень откидывает со лба мокрые волосы, мысленно проговаривая: «Это был сон. Всего лишь дурной сон». Поручив все встречи с клиентами своему заместителю, Юнги вот уже неделю не появлялся на работе. Всё это время спал он исключительно сидя на неудобном стуле возле больничной койки Чимина, держа его за руку и склоняя вперёд голову. Шея, как и всё тело, быстро затекала от такого положения и начинала неприятно ныть, но Юнги весьма успешно игнорировал все болевые ощущения. Они не сравнятся с тем, что он испытывает каждый раз, глядя на своего истинного, который безжизненно распластался на белых простынях, пропитанных запахом больницы. И неизвестно, что хуже: ежедневно наблюдать, как любимый человек угасает прямо на твоих глазах, или вот так лежать, не имея возможности наслаждаться жизнью и не ощущая абсолютно ничего, так как сознание в отключке. Юнги сказал бы, что это одинаково невыносимо. У него абсолютно нет сил смотреть на такого Чимина: его тело покрыто многочисленными сине-фиолетовыми гематомами; на его шее и груди зафиксирован специальный корсет, не только обеспечивающий правильным срастанием треснувших и сломанных костей позвоночника и рёбер, но и позволяющий пациенту легче дышать за счёт того, что стягивает всю грудную клетку и притупляет боль. И неважно, что Чимин и без того её не чувствует. Юнги невыносима сама мысль о том, что его мальчик может так и не очнуться. Никогда больше не открыть прекрасные карие глаза-полумесяцы, никогда не улыбнуться смущённо от неаккуратно брошенной хёном фразы. Парень, пьющий литрами кофе, старается не думать об этом. Его ужасно пугает мёртвенная бледность губ Чимина и не шевелящиеся под веками глазные яблоки, но и об этом легче совсем не думать, чем изматывать себя ещё сильнее вкупе с неутешительными диагнозами врача. У Чимина мир остановился в тот вечер, когда произошла авария. Сейчас он не чувствует ход времени, тогда как Юнги о нём напоминают яркие восходы и завораживающие закаты, которые он наблюдает, стоя возле панорамного окна больничной палаты. И Чонгук, приходящий каждый день после пар всего на десять минут, так как торопится на смену в кафе. Он рассказывает Чимину, как у него дела, и, уходя, обещает вернуться завтра, мысленно добавляя: «И, надеюсь, тогда я увижу тебя в сознании». Раньше, смотря фильмы, Юнги не понимал, какой смысл разговаривать с человеком, находящимся в коме. Сейчас же он осознал, как это важно: рассказывая Чимину забавные истории из своего детства, парень чувствует, что он слышит его и очень хочет ответить, просто не может этого сделать. И он прав: истинный правда слышит его, только очень приглушённо, будто находясь под толщей воды. Ежедневно Юнги звонят родители Чимина, которые в данный момент в деловой поездке в Китае, и спрашивают о состоянии сына. Они узнали о катастрофе на следующий день, когда Юнги, спросив их номера у Чонгука, позвонил, представился и попросил выслушать его. Объяснения дались ему очень тяжело: пересказывая им весь прошлый вечер, он нервно глотал ртом воздух, не желая вдаваться в подробности и вспоминать, как руки Чимина окольцовывали его талию, когда они обнимались на прощание и как затем он удалялся с каждой секундой, а Юнги не остановил его. Близкие ведь всегда винят себя в том плохом, что случилось с их любимыми людьми. Водителя, что значительно превысил допустимую скорость и сбил Чимина, собираются осудить и, как узнал Юнги, дать ему три года тюремного заключения, а в случае смерти пострадавшего (такой вариант даже не берётся в расчёт) увеличить этот срок до семи лет. Юнги во все эти разбирательства не вмешивается. Ему не холодно и не жарко от решения суда: всю голову занимают мысли лишь о выздоровлении Чимина. С минуты на минуту должен прийти Чонгук, уже сбегавший домой, чтобы переодеться и взять свою униформу. Юнги как обычно сидит возле Чимина, сжимает его холодную ладонь своей, что ничуть не теплее, и смотрит на него абсолютно нечитаемым взглядом из-под полуопущенных век. Кажется, писк аппарата, отслеживающего состояние Чимина, будет всю жизнь сниться Юнги в кошмарах. Дверь палаты медленно и беззвучно открывается. Показывается Чонгук, несущий в руках два стаканчика кофе: себе и Юнги, ведь тот не покидает палату буквально двадцать четыре на семь и, кажется, вообще питается святым духом. Юнги нехотя выпускает из рук ладонь Чимина и подходит к Чонгуку, благодарно принимая от него кофе, а затем отходит к окну, за которым видно солнце, уже коснувшееся горизонта. — Привет, Чимин-хён, — еле слышно доносится до Юнги. — Представляешь, я сегодня получил отлично на зачёте по философии, — чуть громче продолжает Чонгук, присаживаясь на стул, покинутый чуть ранее Юнги, приподнимая уголки губ в подобии улыбки и с надеждой глядя на друга: «Вот, сейчас он откроет глаза и привычно похвалит его за успехи в учёбе». Но этого не происходит ни в следующую секунду, ни спустя полминуты напряжённого молчания. — Тэхён сказал, что зайдёт за мной после работы и проводит домой, — смущённая улыбка, разряжающая обстановку. — Знаешь, мне кажется, мы хорошо смотримся вместе, несмотря на то, что он не мой истинный. Юнги видел Тэхёна всего однажды, когда тот дня четыре назад вместе с Чонгуком принёс для него пакет с вещами из дома и небольшой телевизор, который, к слову, так и стоит на низкой тумбе у входа в палату, даже не подключённый к электричеству. Этот вишнёвоволосый парень оставил о себе лишь хорошее впечатление, а в его взгляде, когда тот смотрел на Чонгука, Юнги прочёл зарождающуюся любовь, безграничную нежность и беспокойство за его состояние: всё-таки лучший друг в коме. — Он позвал меня завтра в кино. Но, раз уж у меня есть свободное время, думаю, я должен провести его здесь, с тобой. Услышав это, Юнги развернулся и тихо подошёл к кровати, вставая по другую сторону от неё, напротив Чонгука. — Мне кажется, Чимин расстроится, узнав, что вместо свидания с Тэхёном ты несколько часов просидел тут, — переведя взгляд с лица Чимина на Чонгука, произнёс парень. — Не переживай, я побуду с ним. Снизу послышалось какое-то хрипение. Пиликание приборов немного участилось. — Юнги-хён…