пули пролетят мимо

      Лето заканчивается до обидного внезапно. Арсений замечает перемены случайно, когда выходит ночью из машины и останавливается, щелкая зажигалкой, у подъезда. Покурить можно было и на балконе, но тянет постоять еще пару минут в тишине двора, отсрочить ненадолго необходимость придумывать себе занятия, пока еще не хочется спать. Матвиенко снова умотал по своим неотложным делам, которые можно решать исключительно после полуночи, а Попову одному скучно и все еще слегка неуютно в новой Сережиной квартире.       На улице тепло, но воздух уже другой — прозрачный и звонкий, и при мимолетном движении поднесенной к губам руки кожа покрывается мурашками. Кружащийся в воронке желтого света от фонаря падающий лист — как еще одно подтверждение неизбежного.       Ему нравится осень. Не грязью, которая пачкает белую подошву кроссовок, стоит сделать всего лишь шаг, не холодными каплями дождя, сбегающими за шиворот, если по глупости нацепил толстовку без капюшона, не одним бесконечным серым днем, который и не думает заканчиваться до самой, кажется, весны, не озябшими руками, согревающимися разве что стаканом обжигающего кофе. Просто осень — это съемки, аэропорты, поезда, другие города и незнакомые лица. Все то, что дает энергию и смысл, заставляет просыпаться по утрам. Но лета все равно — жалко. Почему-то этой мыслью очень хочется поделиться.       «Лето закончилось(»       Он отправляет сообщение раньше, чем успевает подумать, что выглядит сейчас как пятнадцатилетняя школьница, не отягощенная высоким айкью. Ответ прилетает мгновенно, словно телефон врос Антону в ладонь и теперь всегда под рукой. В общем-то это не так уж далеко от реальности.       «Следующим твоим сообщением будет «первый снег выпал»? Арсэн, ты если решил сменить меня на посту синоптика, мог бы сразу сообщить, а не вуалировать, как обычно))»       Арсению смешно и немного обидно. Он не впервые ловит себя на этой смеси противоречивых эмоций, когда дело касается Антона. Шаст всегда подъебывает беззлобно, но колко. Метко попадает в то, что бесит Арсения в себе больше всего. На этот раз — в склонность к излишней, такой неуместной и глупой для взрослого человека драматизации ничего не значащих событий. Что с сегодняшней нелепой тоской о закончившемся лете, что с брошенной тогда, много месяцев назад, фразой о синоптике. У Антона на удивление хорошая память на все, что не касается бытовых вещей: забытого паспорта, не купленных продуктов к ужину, оставленной на столе в гримерке связки ключей, за которой потом приходится тащиться через всю Москву. Если точнее, у него хорошая память на все, что касается Арсения.       Попов щелчком отправляет окурок в стоящую в паре метров урну, попадает и сам себе мысленно аплодирует. Склонность к самолюбованию по незначительным поводам и пугающая до усрачки неуверенность в себе, когда речь заходит о чем-то действительно важном, — еще одна его черта, с которой Антон пытается бороться в меру своих сил. Он нещадно стебет Арсения за очередную мокрую фотосессию, неделю называя не иначе, как Ариэль, и притаскивает парик из искусственных красных волос, скрученных пошлыми локонами.       При этом моментально подсекает, что на первый съемочный день Арсений приезжает с табличкой «идут работы по самокопанию» на лбу. Антон выхватывает минуту на задворках Главкино, когда они выходят курить и по счастливому случаю оказываются одни, спрашивает невзначай:       — У тебя же в пятницу московская премьера «Джипси», хочешь в Инсте отрекламирую?       — Не хочу, но спасибо.       Шастун поднимает непонимающий, растерянный взгляд: ожидал другого ответа.       — Мы решили посмотреть, сколько людей соберется, если не разводить шумиху вокруг меня. Интересно, придет ли кто-то не за тем, чтобы сфотографироваться с актером шоу «Импровизация» Арсением Поповым, а чтобы просто послушать музыку и увидеть фильм. Он ведь неплохой.       — Конечно, неплохой, — тут же соглашается Антон, хотя фильма еще не видел. — Ты не стал бы сниматься в говне.       — Серьезно? А как же моя потрясающая роль бармена? Тоже скажешь, на Оскар тянет?       — У кого в молодости проебов не было, — философски отмечает Антон, выпуская в пасмурное небо ровную струйку дыма.       — А сейчас я, значит, старый?       — А сейчас ты, значит, тупой. Я о другом говорю, ты просто слышать не хочешь.       — Я слышу, Шаст, правда.       Арсений поднимается в лифте, бесстрастно отмечая в зеркале, что черты лица заострились, а из широкого ворота футболки торчат выпирающие ключицы. Как всегда похудел в перерыве между турами. Дурацкая особенность организма — забывать о еде, пока тебе под нос не поставят тарелку, — не проходит с годами. Как и забывать спать, пока не начнешь валиться с ног от усталости. Ему в принципе непонятно, зачем тратить время на еду и сон, если вокруг столько всего интересного. Но до первых концертов всего пара недель, а там общие завтраки и ужины, перекусы в гримерке и вечно что-то жующий Шастун — потерянные килограммы вернутся сразу, было б о чем переживать.       В этот раз он засыпает на удивление быстро, не слышит, как приходит Матвиенко, и встает только по третьему будильнику — такого не было уже давно. Будит Сережу, уворачиваясь от летящих в него проклятий и попавшихся под горячую руку носков. Всю дорогу мечтает о кофе и вместо приветствия умоляет Оксану найти ему сносный капучино. Антон вваливается в гримерку, когда кофе уже давно выпит, а до начала съемки остается не больше получаса. Швыряет на стол две полукилограммовые упаковки мороженого: клубничное и шоколадное.       — Пацаны, налетай.       Дима смотрит на Антона так, будто у него отросла вторая голова. Переводит взгляд на покрытый инеем пластик.       — Шаст, ты ебнулся? Гримеры сейчас уже придут.       — Подождут десять минут. У нас тут лето заканчивается, не зимой же мороженое жрать.       Арсений тянется к клубничному.