Souteneur

      Очередное порево без права отказаться. Кто я? Где я? Клуб… Да какой на хер клуб? Какой-то зассанный подвал без определённого назначения. Место встречи отборных помоев криминального и не только общества. Не видел ничего, мир как чёртова карусель кружилась перед глазами, мелькали пьяные рожи, и чьи-то руки шарили по телу. Отвратительное чувство, когда это тело ещё и реагировало на касания грязных пальцев, на распухшие от пива губы. Протащили меня за шкирку от самой машины до барной стойки, бросили под ноги какому-то дрищу, который с особым удовольствием распевал что-то крайне непристойное. Как раз под стать заведению.       Содранные коленки жглись. Ещё вчера до крови стёр, пока меня имели на липком от пива полу. Ни на столе, ни на баре, на полу, давно не мытом, вонючем, засыпанном песком и землёй. И в лужах паршивого пойла с гордым названием «Пенное». Ослиная моча тошнотворного вида и запаха. Бился бестолково, когда какой-то жирдяй пытался подмять под себя. Край стола очень больно давил на живот, мне было нечем дышать, я задыхался и кашлял, отчаянно драл столешницу, глубоко загоняя занозы под сломанные ногти. Он тянул меня за волосы, я едва держался, чтобы не сблевать в слюнявом поцелуе от привкуса пива вперемешку с какой-то закуской вроде солёной рыбы. Впечатление, как будто он кошачьего дерьма нажрался, и, видимо, это отразилось на моём лице. Иначе я бы не оказался впечатанным носом в столешницу.       К отвратному послевкусию во рту примешался не менее тошнотворный кровавый налёт, и хорошо, что я голодный, иначе бы оставил на ком-нибудь содержимое желудка. Горячие шершавые руки сдавливали мне соски до слёз, кожа горела от того, что меня месили как, мать его, тесто в пекарне. И пока один жирдяй с упоением облизывал с головы до ног, другой уже сдирал мои штаны и слюнявыми пальцами толкался в задницу. В мой истерзанный анус, измученный промывками и каждодневным насилием. Режущая боль от грубого проникновения настолько сильная, что я не стеснялся срываться на визг. Приятно, наверное, вытащить пальцы из меня и всем показать в округе, что они в кровище до самых костяшек. Я лежал на столе, закатив глаза, ноги не держали от слова никак, вообще никак, и только чувствовал, как мокрая головка толкалась внутрь. Дёргаться некуда, ни вперёд, ни назад, к столу придавили, как муху, и каждый животный толчок разрывал всё внутри. До сих пор сжимаюсь неосознанно в комок, вспоминая. Кричал до хрипа, принимая член по самые яйца, весь живот и руки в занозах, как спина у ежа. Утыкаться в сгиб локтя бесполезно, прятать заплаканный хлебальник никто не давал, а когда и вовсе опрокинули на спину, то я подумал, что лучше бы убили. Поясница стёртая до мяса от рывков по столу, в свешенную голову, в насильно открытый рот, вбивались членами до глотки, я захлёбывался, кашлял и рефлекторно смыкал зубы. Меня в ответную били, расширяли рот ещё больше, едва не ломали челюсть и толкались так глубоко, что я уже не мог сдержать рвотных позывов. Кто был на гастроскопии, поймёт мои охерительные ощущения. Головка тёрлась о глотку, о язычок, меня колбасило и дёргало, выворачивая наизнанку, но на странные отвратные звуки никто и ухом не вёл.       Когда я периодически терял сознание, мне плескали водой в лицо, приводили относительно в чувство и продолжали трахать. Задница пошло хлюпала, смазка с кровью капала на пол, я был с ног до головы залит спермой. Её размазывали по мне, не жалея, а кто отстрелялся, становился в очередь по новой. Я тоже кончал, но не сам, от чьих-то рук, путём нехитрых движений по члену. Противные пальцы скользили по телу, вынуждали его реагировать соответствующе. Их всех забавляли мои вымученные стоны, всхлипы и слёзы, которые не было возможности вытереть. Они заливали глаза, я мало что видел, лица сливались в калейдоскоп разноцветных пятен.       А утром меня сажали в машину, везли в бордель, отмывали и вышвыривали на улицу, чтобы следующей ночью всё повторилось сначала.