Уголовница

      — Да не мельтеши ты, припадочная! — прикрикнула подруга, битый час созерцая мои бесконечные променады перед дверью кафедры уголовного права, рядом с которой также ждали расправы около тридцати «бравых ребят» — почти вся моя группа за исключением Скворца, который, видимо, все-таки оказался безгрешен и идеально решил ей эти чертовы задачи, поставившие полполтинника ребят на грань отчисления. Впрочем, дело тут было даже не в них, а в этой стервозной уголовнице, которую на сей раз, как ни странно, можно было понять. — Исправит, никуда не денется. Мы же платники. Что, из-за какой-то обиженной мымры универу убытки терпеть? Гораздо выгоднее ее уволить. В ответ Стаханцева получила взгляд, полный яростного негодования. Хотелось бы — ярости, коими она была уже осыпана, как лепестками роз на первом свидании, моими многочисленными одногруппниками. — Знаешь что? Выгоднее, по-моему, было бы отчислить тебя, которая мало того, что не получает ничего, кроме троек, так еще и не дает получать пятерки другим! — мой взгляд пылал яростным пламенем. Как мне хотелось сжечь эту… подругу! Посильнее, чем хотелось сжечь эту ведьму совсем недавно! Четвертовать… придумать такой способ убийства, о котором не знает человечество, и который вписывается в рамки убийства с особой жестокостью! Но нет, сейчас мне надо было думать о том, является ли пощечина, отвешенная отчимом своей падчерице, доведением до самоубийства, и правильно ли я решила эту четвертую задачу? Эх, как бы довести до самоубийства эту кучерявую? Так, чтобы меня не посадили? Впрочем, доказать этот состав на деле не так-то просто. Наивно полагать, что парень, бросивший девочку, решившую по этому случаю сигануть из окна, будет наказан. По закону совести — возможно. А по законам действующего законодательства с последующим отъездом в места «не столь отдаленные»… — ой, вряд ли. Если, конечно, перед этим не бил ее всем, что попадется под руку и не обзывал всем, что имеет парнокопытную природу, и всем, что гуляет по ночам и мужикам, а после ушел от нее, контрольным выстрелом кинув ей какое-нибудь очень обидное оскорбление. И то, его обидность, как и факт битья, а также связь между ними нужно еще доказать, что сделать само по себе не так-то просто. Так что, девочки, не кончайте жизнь самоубийством — лучше не будет. Во всяком случае, отравить жизнь этому мерзавцу вряд ли получится… — Так это не моя вина, — невинно кивала пушистой головушкой Милка. — А этой… любимой твоей, — слово кольнуло под ребра отверткой гопника, выбежавшего из темной подворотни. Взгляд Стаханцевой стал серьезным, будто и не стояло передо мной вечно улыбающейся веселой девчонки. — Это ж она нам двояки ставит. Я воюю с ней, а не с тобой. Ну извини, на войне без жертв — никак. Не очень я люблю личностей, которые слишком вытрепываются. Пусть они трижды преподаватели и кандидаты наук, — подруга отвернулась, обиженно скрестив руки на груди. — Ты думаешь, чего-нибудь этим добьешься? — гул, в одночасье пронесшийся по учащимся массам, начавшим суетливо расступаться, неожиданно прервал нашу беседу. Безусловно, не удостоив нас даже приветственным кивком, не говоря уж об обычном «Здравствуйте», нашим глазам предстала Королева Марго. Надо сказать, выглядела она сегодня неплохо, хотя голубая гипюровая, безусловно красивая блузка была взята размера на два больше, полностью оправдывая выражение «я отдельно, одежда отдельно». Из-под расклешенных книзу рукавов болтались тоненькие, как ниточки, руки. Воображение тут же подкинуло сравнение с колоколом, при каждом шаге женщины образующем угрюмый мелодичный звон под куполами старенькой часовни во время вечерней службы. «Бом-бом, бом-бом. Бом!» Косой, полный холодной ненависти взгляд, которым, как ушатом воды, оградила нас Агафонова, отвлек меня от созерцания, вернув в пучину уныния и боли. — Ой, Милка, что будет-то? — испуганно проныла я, пытаясь найти защиту за спиной подруги. — Ты видела, как она на нас посмотрела? — Не на нас, а на меня, — отмахнулась Милана, делая шаг по направлению к двери. — Ну, не поминай лихом, — гордо вскинув голову и выпустив на волю последний обреченный вздох, подружка двинулась вперед, нагло расталкивая все юные умы на своем пути. — Ты куда прешь, овца! Я следующая! — недовольный голос, раздавшийся откуда-то из толпы, свидетельствовал о том, что путь подруги был тернист. — А я — нынешняя! — да, эта за словом в карман не полезет. — Что? Так это из-за тебя мы здесь торчим? — ох, чувствую, подруге требуется помощь! Или пока еще нет? — Ты та сучка, из-за которой она нас завалила! — в повышенном голосе я узнала Алину Лисичкину — местную красавицу и любительницу кататься на тачках с мажорами-старшекурсниками. — Сучка та, которая нас завалила! А вообще, учить надо было! Если кому-то башка нужна только для того, чтобы с парнями сосаться, — это её проблемы. — Ну, Стаханцева, — мама… ох, она ее убьет. И уголовнице просто ничего не останется! Впрочем, кто знает, что лучше. Ох, Милка. Вот что за дар у тебя наживать себе врагов? — Что ты сказала, дрянь? Я щас тебя так… засосу! — Прости, но ты не в моем вкусе, — открывшаяся в этот момент дверь спасла от неминуемой расправы девушку, мушкой проскочившую на кафедру, — что называется из огня, да в полымя. Она вернулась через десять минут — грустная и, чего говорить, злая. — Битва проиграна? — невесело усмехнулась я. — Но не война, — подруга была как всегда в своем репертуаре. — Не надоело воевать еще? А то живой универ не закончишь… Или просто… не закончишь. — Подавятся они моими косточками! — сжала руку в кулак Стаханцева, закидывая сумку на плечо. — Тебя на психологию ждать? Или похоронят тебя в братской могиле? — Ой, не говори, — вернувшееся было веселье обернулось прежней хандрой. — Ты иди. У меня, видимо, не получится. — Опять последней? Ты, подруга, конечно, как знаешь, но, по-моему перед, смертью не надышишься. — Да знаю, — обречено вздохнула я. В животе предательски урчало, но комок волнения, подступивший к горлу, не позволял аппетиту разгуляться до полноценного голода. Ох, нельзя, нельзя. Нельзя пропускать свою очередь, которая как назло становится все меньше и меньше, все чаще и чаще сменяясь похоронными лицами студентов, выходящих с кафедры. И вот, в «обитель боли и порока» зашла последняя одногруппница — тихоня и серая мышка Ленка Гвоздева. Я прислонилась к холодной стене, устало закрыв глаза. Боже, боже, боже… кажется, по моим венам течет напряжение. Тридцать одна минута… тридцать две… тридцать… три. Дверь открывается, выпуская на волю Гвоздеву, невозмутимое лицо которой не позволило определить результат визита к Агафоновой. И вот… Я сделала робкие шаги в хорошо освещенное, небольшое, но уютное помещение. Конечно, оно отличалось от наших аудиторий и уже знакомой кафедры уголовного процесса. Здесь было белее и поэтому как-то светлее — может быть оттого, что двери и столы, за которыми восседали преподаватели, были выдержаны в спокойных, пастельных тонах? Впрочем, сейчас это как-то не внушало уюта, отдавая безразличным холодом грядущей безысходности, подкидывая сравнение с кабинетом стоматолога. — Ивлева? Я, вообще-то, здесь? — звуки знакомого, неизменно сурового, но вроде бы не раздраженного голоса заставили меня вздрогнуть, отвлекая от созерцания обстановки, позволяя узреть в самом дальнем углу кафедры искомую персону. Важно восседая за своим столом, она писала что-то в извечных преподавательских бумажках, слава богам, не удостоив меня и взглядом ввиду сильной занятости. Все той же нетвердой походкой я направилась к ней. — Маргарита Андреевна… Я по поводу задач. Вы сказали исправить… Какое-то время женщина хранила изматывающее, уничтожающее молчание. Создавалось впечатление, будто бы она и вовсе позабыла о моем присутствии. Впрочем, хорошо, если так. — Маргарита Андреевна… — почти шепотом произнесла я. Агафонова наконец подняла на меня взгляд, полный ни ненависти, ни злобы, а самого что ни на есть простого детского наивного удивления. — Тань, чего ты хочешь? — Ну как бы задачи. Помните, вы давали? — кажется, я сейчас умру. Она неожиданно хмурится, посмотрев на меня, как на дуру. — Это я помню. А что ты собралась исправлять? — Как бы… двойку, — у меня складывается ощущение, что мы находимся в разных мирах, словно немец и француз, встретившиеся где-то на британской земле и совершенно не владеющие чужими языками. Черт возьми, что происходит?! — Если, конечно, я еще не страдаю склерозом, то, насколько я помню, тебе нечего исправлять… — Как? — впала в ступор я. — Вы же сказали, «если 257 группа не придет на пересдачу, то не будет допущена к зачету.» — Ну я же не назвала твою фамилию, — ухоженная бровь ловко подскочила вверх. На лице женщины заиграла хитрая и в то же время на удивление добрая улыбка. Сердце радостно замерло в моей груди. Неужели Милка была права? — Спасибо, — только и смогла произнести я, опуская голову и тем самым скрывая смущенную улыбку и румянец, опаливший щеки не то смущенным, не то счастливым огнем. — Да не за что, — изумленно развела руками женщина. Ну и вот как ее после этого ненавидеть? Никак. Видимо, придется полюбить. И возможно даже перестать называть «ведьмой». Впрочем, это уже слишком. У нее же есть имя — пусть и мистическое, но очень красивое. Маргарита. Рита. Невероятная женщина. Умная, красивая (ну и что, что длинный нос) и, судя по всему, не боящаяся общественного мнения. Это дорогого стоит и, безусловно, заслуживает уважения. Взирая на преподавательницу восхищенным, а то и влюбленным взглядом, я также, будто боясь поверить в свое счастье, произнесла: — Вы… правда меня простили? — А за что мне тебя прощать? — развела руками она, подняв на меня свои светлые очи. — Ты не ограбила меня, не убила (еще б ты попыталась). Я не Бог, не судья, не батюшка в церкви, чтобы отпускать твои грехи, — боже, ее юмор когда-нибудь сведет меня с ума. — Я только оцениваю уровень знаний. И твой уровень позволяет допустить тебя к зачету. — Спасибо, — еще раз поблагодарила я, все еще находясь в прострации. Она. Меня. Простила. То есть не наказывала, что еще лучше. — У тебя все? — Да, — кивнула я. Однако что-то внутри, плохо осознаваемое и едва ли существующее, не давало мне сдвинуться с места. Подняв на нее счастливый, уже не такой робкий взгляд, я все же решилась: — Маргарита Андреевна… я тут еще хотела спросить… — нет, я не могу! Это слишком смело. Слишком рискованно в свете последних событий. Слишком неформально. Но меня было не остановить, как поезд, несущийся на полном ходу, или хоккеиста, летящего к воротам противника за заветной шайбой... — Ну что еще? — во взгляде женщины уже мелькала усталость. — Ну, по поводу чая, — я опустила глаза, таки решив подергать тигра за усы. — Помните, вы обещали… Несколько секунд женщина смотрела на меня, не отрываясь. Удивительно, я даже смогла не опустить глаза, разрешив себе любоваться загадочными переливами васильково-серого сияния. — Тань, иди уже! — сделав гримасу, будто бы съела два лимона в один присест и посмотрев на меня самым что ни на есть умоляющим взглядом, махнула рукой женщина, заставив меня огорченно опустить голову. Ну вот и весь чаек. Впрочем, чего и следовало ожидать — после той выходки Миланы. Впрочем, а в ней ли дело? Не собиралась она пить со мной никакой чай в прошлый раз. Теперь уж — тем более. Но зачем? Зачем она предложила мне это? «Для красного словца?» — А че это мы стоим тут? Ближайшая кофейня за углом. Там тебе и чай нальют, и кофе, и может даже супчика подадут, — желудок отреагировал на ее предложение предательским урчанием. — Вот видишь, организм со мной солидарен. Давай, зови следующего. — Так нет же никого больше, — грустно отозвалась я. — Да. Ну все равно иди. У меня работы еще по горло. — А, ну ладно. До свидания, — тяжело вздохнула я и поплелась к выходу. ***       — Ну чего, не сожрала тебя наша ведьма? — прорвавшись ко мне сквозь толпу радостно рвущихся на свободу из тесной аудитории студентов, спросила Миланка. Психологию все же пришлось заменить часом ожидания и непосредственно визитом к уголовнице. Жалею ли я? Ни капельки. — Никакая она не ведьма, — я шла не по коридору института, пару раз едва не сбитая с ног толпой спешащих к знаниям студентов, а по облакам, которые лениво проплывали за окошком в далекое, светлое странствие. Правда, сегодня вместо них небо стянули угрюмые серые тучи, поливающие землю унылым осенним дождичком. Впрочем, это неважно. На душе было светло и радостно. — Все-таки поставила. Я говорила. Поставит, никуда не денется. На тебя ее стервозность не распространяется, — голос девушки звучал не то грустно, не то устало. — Да, — блаженно выдохнула я, и мое сердце застыло и подскочило к горлу, когда я увидела в толпе знакомый силуэт, всецело приковавший к себе мое внимание. — Ты кого там увидела? — спросила подруга меня, озирающуюся по сторонам. — Никого, — отозвалась я, когда стоящая у стенда Агафонова повернулась лицом. И оказалась совсем не Агафоновой, а другой темноволосой девушкой. Ох уж эти превратности плохого зрения… Стаханцева продолжала что-то увлеченно рассказывать. Однако я уже не слушала ее, с непримиримым ужасом понимая одно - я пропала... Утонула в море этих пронзительных серо-синих или еще черт знает каких глаз. В этой нереальной женщине - уголовнице - по имени Агафонова Маргарита Андреевна.