Уголовница

      — Да ладно! Она реально спит со студенткой? — да, я не видела Милку такой радостно-возбужденной с того исторического момента, когда у нас отменили пару по гражданскому и уголовному (что самое главное) праву из-за концерта в честь дня кафедры уголовного процесса. — Ну реально или фантастически, я не знаю. Но слышала, как Синцов обвинил ее в интимной связи со студенткой, а ни в какой-нибудь… сотовой. — Ну что. Я, конечно, не думала, что так далеко зайдет, — взгляд Стаханцевой стал непривычно пугающе серьезным, а руки убрали в сторону кипу бумаг, вставших между нами берлинской стеной. — Но мой совет — держись от нее подальше. Она опасна. Вспомни ее эти… взгляды. А тут такое… Я понимаю, преподаватель может влюбиться в студента — все мы люди-человеки. Но переступить через свои принципы… Впрочем, — на ее лице появилась усмешка. — С Агафоновой станется. От этой стервы всего можно ожидать… — Ну, не такая уж она и стерва, — удивлению моему не было предела. Это говорит мне Милка?! Та, которая всегда была обеими руками и ногами «за» любой кипиш, кроме уголовного права, и чьи острые шуточки могли бы заставить кататься по полу кого угодно, даже… Ритку! Если бы, конечно, не их общая «любовь». Я ожидала от нее чего угодно — иканий от смеха, прыганий до потолка, на худой конец — обморока, и, конечно же, бесконечных дибилистически-юмористических вариаций на темы: «Преподша, которая трахает не только мозги», «Пусть она любит тебя не только в журнале, но и в постели» или «Секс в большом ВУЗе». А тут. Нет, понятно, она волнуется за меня, как за подругу. По-своему это даже мило, но… Так странно, черт возьми. И совершенно незнакомо — что не может не пугать. Впрочем, ей скорее всего волноваться не о чем — и думаю, совсем скоро она это поймет. Или… нет?.. — Да, скорее всего она сама будет держать меня подальше от себя, — тяжело вздохнула я. — Она вряд ли согласится стать моим научным руководителем… Ей тема не понравилась — да уж. В памяти всплыл ее странный недвусмысленный взгляд и тут же померк, спрятанный за шторами суровой реальности. А может, дело вовсе и не в теме? Смогла бы она отказать мне, если бы я была ей вправду всерьез симпатична? Может, я просто не в её вкусе? Удручающая, мерзкая, как грязь, липнущая к сапогам при выходе из универа, досада, свинцом налила сердце. Ну конечно. Если б я ей нравилась — действительно нравилась - плевать ей было бы на то, про что я собираюсь писать — пусть про развитие демографии африканских тушканчиков. Увы…горькая, как касторка, которую давала мне пить в детстве мама, обида ядовитым пламенем зажгла грудь. Интересно, а кто эта девочка? Может, длинноногая Лисичкина, аки лошадь ржущая над шедевром диванных юмористов, выловленным из бескрайних сетей виртуальной паутины? Ревность больно царапнула сердце. Маргарита Андреевна, как вы похожи на этих мужиков в таком случае. Или это Шаллер — маленькая умненькая блондиночка с большими зелеными глазами и тоненьким голосочком. Черт. На такую я бы запала. Или это Лерка Толбина — наша заводила и волонтерка с косой до пояса? Яркая, открытая, хорошая. Да, с такой можно было бы замутить. Только навряд ли ее интересует это. Впрочем, как и всех вышеперечисленных. Как и ее. Новая порция сомнений спасительной волной окатила душу. Стало немного легче. — И вообще, не такое уж она и чудовище. И может, у них была настоящая любовь, — неожиданно вернувшаяся бешеная, бездомная собака у нас во дворе — ревность железным обручем сдавила виски. Больно, невыносимо, невыносимо больно. — И может, вообще ничего ни у кого не было… — Да, может еще и не она строила тебе глазки на парах? — Но ты же сама говорила, — изумленно пролепетала я. — Говорила. Но я же шутила. Я же не знала, что она способна на такое. Я скорее поверю в то, что она практикует канибализм, а не учебно-интимные услуги! Неужели ты думаешь, я отдам тебя какой-то с-сс… — мне показалось, или в ее глазах мелькнули животные собственнические нотки? — с-сумасшедшей тетке… — последнее слово неприятно резануло слух. И собственно то, что было до него. То, что она хотела сказать на самом деле… — Она, может, и тетка, но поадекватнее некоторых будет, — отморозилась я. На душе было мерзко — хуже погоды за окном аудитории, за которым с утра моросил мелкий осенний дождь. Хуже мысли о том, что, возможно, в одной из этих аудиторий Агафонова развлекалась с какой-то девицей. И, возможно, развлекается сейчас… Нет. Хуже этого ничего не может быть… ***       — Итак, сегодня мы рассматриваем тему: «Изнасилование», — бодренько начала уголовница, только притопав в аудиторию. Да… Это точно ее тема. Даже не берусь представлять, чему она может нас научить. Опытным путем. А что, я бы не отказалась от таких практических занятий. Уверена, Маргарита Андреевна, вы могли бы преподать мне хороший урок! И я бы точно его запомнила — до конца жизни, как минимум! — Таким образом, изнасилование считается оконченным с момента введение члена во влагалище, — довольно уверенно вещал мой одногруппник Славка, заставляя меня то и дело краснеть, аки помидорка. … — Хорошо. А скажи-ка мне, Тарасов, — не к добру начала Марго, как обычно прищурившись и скрестив руки на груди. — А женщина может выступать субъектом изнасилования? — Она — может, — хихикнула Милка, спровоцировав у меня приступ тихого неконтролируемого смеха, в свою очередь спровоцировавшего недобрый взгляд уголовницы. — Ивлева, я что-то смешное спрашиваю? Я понимаю, тема, скажем так, специфическая и вызывающая острые научные дискуссии, но вы уже не маленькие дети, впервые посетившие урок анатомии и наконец узнавшие, откуда берутся дети… — Маргарита Андреевна, но вы же сами все время говорите, что мы — дети, — неожиданно для себя брякнула я. Видимо, кто-то подлил мне в кофе вместо сахарного сиропа - смелости, как Трусливому Льву из сказки «Волшебник изумрудного города». Лицо Агафоновой странно вытянулось. У меня сложилось впечатление, что она потеряла дар речи. Затем на нем неожиданно появилось что-то, наподобие улыбки: — Вы, Танечка, уже не маленькие, а большие дети. Вы должны все уже знать, — я, кажется, была готова простить ей вечные придирки, кидалово с докладом и, быть может, даже связь с неизвестной мне студенткой! Она мне улыбнулась! Вы представляете, люди! Мне! И назвала Танечкой! Хотелось прыгать от радости — несмотря на то, что полным ходом шла пара — ее пара, и несмотря на то, что все это произошло во время замечания, сделанного ей мне же! Ну, ничего. Она обратила на меня внимание! Я ей небезразлична! Возможно, она даже что-то чувствует ко мне — и даже решится на отношения — ведь у нее уже есть опыт. На душе внезапно стало тепло-тепло — будто бы сквозь мрак осенних серых туч пробрались робкие лучики солнца и осветили весь мир вокруг. И пофиг на все слухи и невозможности! — Женщина может быть субъектом изнасилования лишь в качестве соучастника, — продолжал докладчик. — Если она, скажем, держала жертву в процессе или выступала в качестве организатора изнасилования. Если женщина принимает непосредственное участие в изнасиловании, мы имеем дело с преступлением, предусмотренным статьей 132 УК РФ, — так же уверенно закончил Тарасов. — Хорошо, — кивнула женщина, выводя в журнале, видимо, положительную оценку. Ох, хорошо, что мы не будем рассматривать вышеупомянутый состав, предусматривающий принуждение к мужеложству и лесбиянству. Меня бы точно выгнали с пары напару вместе с Милкой! Впрочем, в свете последних событий — я уж и не знаю… Я просидела до конца со странной глуповатой улыбкой, выслушав от подружки массу шуток на тему того, что у меня был секс. Я лишь молчала, мечтательно закатывая глаза. Нет, Мила. Пока нет. Но, возможно, будет. — Таня, я тут подумала по поводу твоего доклада… — после окончания пары она уже ожидаемо подозвала меня к себе. Оставалось надеяться, она, только-только подняв мне настроение, не опустит его ниже институтского подвала, где по вечерам пытает магистров. — В общем, как я сказала, тема, конечно, не по моему профилю, — не к добру начала она. — Но вполне достойная. Она как-то связана с твоей курсовой? Ты не пробовала обратиться к своему научному руководителю? — Да, — в язык словно положили кусок льда. Надежда таяла как шоколадка в плюс тридцать пять. Неужели? Неужели она откажет? Мне? — Но у него, знаете, со временем… беда, — я почти не врала. У преподавателей всегда мало времени. — Да у меня со временем тоже, честно говоря, не радость, — сморщилась женщина, поджав губы. — Вот и что мне с тобой делать? Настал момент истины. Казалось, решалась моя судьба. Может, так оно и было? — Ну… я думаю, я могла бы взяться. Но я надеюсь, ты понимаешь, на что ты идешь. Я требую от своих студентов полной отдачи. Если что — с живой не слезу, — пригрозила женщина. Сдерживаемый изо всех сил смешок обратился икотой, и это было всяко лучше. Понятно, какой «отдачи» она требует. Боже, зачем я к ней пошла? Ну да. Именно за этим. — Что такое, Ивлева? — изумленно подняла бровь уголовница. — Поверь, это совсем не смешно. Скорее, больно. Маааама! Она точно издевается! Чудо, просто чудо, что я не катаюсь по полу в приступе душераздирающего, истерического смеха, разогреваемого новыми все более интересными, подкидываемыми воображением картинками, несомненно эротического характера. БДСМ. Нет. Все-таки слишком я ее боюсь, чтобы давать в руки плетку — даже в фантазиях. Извините, Маргарита Адреевна, я пока не готова принять от вас все — ну кроме феерического ора за тупые ошибки в таком же тупом докладе. Впрочем, ничего другого мне и не предложат — по крайней мере, пока. — Я верю-верю. И я готова к отдаче. Науке. «И вам» — чуть не сказала. — Вот и хорошо. Тогда работай, потом мне покажешь. Если нужна будет литература — добро пожаловать в библиотеку. Можешь зайти на кафедру уголовного процесса. Может, там что подкинут. — А может… вы подкинете? — подмигнула я. — Подкинуть, Ивлева, я могу подкинуть идею по захвату мира — и снова этот огонек в глазах. Какая же…женщина! — Ну ладно. Пошли со мной на кафедру. «Да хоть на край света» — радостно думала я, важно шагая вслед за женщиной и истекая слюной от вида ее изящной нижней выпуклости в любимых обтягивающих джинсах. ***       Так или иначе, взяв у всех кого можно то, что нужно, я приступила к работе. Сказать, что написать доклад на конференцию, зная об уголовном праве лишь по судебным телешоу канала НТВ, тяжело — ничего не сказать. Час, целый час мне понадобился для того, чтобы написать два предложения красивым юридическим языком. Еще два — чтобы связать их по смыслу между собой. Еще три — чтобы стереть все это и придумать новое. Глупо думать, что, казалось бы, маленькие статейки в пять страниц пишутся так легко — когда у тебя нет возможности накачать кучу всего из интернета и склеить их в одно — как при написании курсовой. Здесь этот прием не работает — ведь Агафонова, будучи не только преподавательницей, но и юристом с многолетними опытом, внимательно вчитывается в каждую буковку, не оставляя без внимания и знаки препинаний. Тем более, учитывая, что Маргарита Андреевна является не только одним из самых суровых преподов всея универа, но и моей любимой женщиной, которую мне нужно было удивить — удивить приятно и не кучей ошибок (причем как орфографических, так и пунктуационных) на каждое предложение. Не говоря уж о том, что мне НИКАК НЕЛЬЗЯ ОПОЗОРИТЬСЯ, а в мастерстве по позорам мне обычно нет равных — как по количеству, так и по качеству. Причем, всегда и везде: по пути в институт, на парах, на прогулке с друзьями. В общем, Маргарите оставалось только посочувствовать. Сорвет она таки голос во время ора на меня или потянет спину, когда будет тащить мое бренное тело до ближайшей речки после убийства в состоянии аффекта после тридцати безуспешных исправлений. Впрочем, думаю, до этого не дойдет. Она же меня вроде любит — а значит, сильно пытать не будет. По крайней мере, на парах всегда было так. Но может, участие в конференции — новый качественный уровень любви и отношений? А там недалеко до вечерних прогулок, смущенных улыбок и первого робкого настоящего поцелуя. Не то что в лагере в одиннадцать лет. Вот на фига мне надо было целоваться с этим упырем? Мне ведь он даже не нравился — даже наоборот. Впрочем, дело прошлое — я ведь даже не помню его имя. Ох, Рита, Рита. Надеюсь, поцелуй с тобой будет незабываемым… Чтобы кружилась голова, чтобы сердце пташкой трепетало в груди, а низ живота сводило сладкой судорогой. Или что там еще? Поживем — узнаем. Лишь бы он только был… Как бы там ни было, я наконец-таки закончила этот трактат. Потом, кровью, слезами… Когда я ставила точку в последнем предложении у моего бедного мозга был многоосколочный перелом в нескольких местах. Нет, учить составы преступления с учебника определенно легче. Остается надеяться, ей понравится. Хотя о чем это я? Что она пожалеет и хотя бы нормальным человеческим языком скажет, что у нас с ней и докладом ничего не выйдет и нам всем вместе лучше остаться друзьями… А еще лучше — далекими знакомым. Кем мы пока, собственно, и являлись… ***       И вот в тот самый исторический день, когда я вносила последние правки и собиралась отправлять работу на почту своей возлюбленной, ко мне собственной персоной домой заявилась Стаханцева, великодушно пущенная в дом моей мамочкой, страстно обожающей Милу и впихивающей в нее пирожки с яйцом и луком, которые я не могла уже видеть. — Привет грызунам, — пожевывая кулинарное творение моей матушки, поприветствовала меня она, запрыгнув на мою кровать, как белка на ветку. — А по-моему, здесь только один грызун, — ответила я, по стопятидесятому разу перечитывая свое научное детище. — Ну, чтобы грызть гранит науки нужны челюсти, как у акулы. Хотя я лучше посоветую булочку с корицей. Будешь? — Я так понимаю, ты пришла сюда потому, что соскучилась по маминым пирожкам? Так пожалуйста, я не мешаю вам проводить время вместе. Но ты не мешай, пожалуйста, мне, — прости, Мила. Но сейчас я не хочу выбирать между посиделками с тобой и Маргаритой Андреевной, на чье расположение я не имею права рассчитывать, если не сдам доклад в срок. Впрочем, я уже давно все выбрала. — Нет, Тань, я по другому делу, — в один миг она оказалось рядом, положив руку мне на плечо. — Помнишь, я тебе рассказывала про свою сестру Анжелку? — Что-то припоминаю, — слушать бесконечные рассказы о том, где она отдыхала прошлым летом и за кого собирается замуж, у меня не было ну никакого желания. — Так вот ты представляешь. Она где-то ухватила горячие путевки в Турцию. Для себя и своего парня. Он у нее нищеброд, море только на картинке обоев видел, и она решила сделать ему подарок на годовщину знакомства. И что ты думаешь — вчера она застала его в постели с какой-то шваброй. Анж в депрессии, ехать никуда, естественно, не хочет, а путевки пропадают! А сдать их нельзя — с охрененной-то скидкой. Мама ехать не может, у нее работа, сестру вообще из дома в универ не вытащишь. Остается папа, но, знаешь ли, мы не горим желанием спонсировать его новую телку. — Очень душещипательная история. Я здесь причем? — Ну причем? Танюх, ты правда не понимаешь? Поехали со мной! Море, солнце, свежий загар. Семь дней, семь ночей. Только ты, я и никакого универа… — Ты шутишь? — впервые за весь день я отвлеклась от доклада, так же внимательно уставившись на Стаханцеву. — Тань, какие могут быть шутки? Такая халява раз в жизни перепадает! Ну?!.. — ее глаза горели ярче лампы на операционном столе, а я не могла поверить. Что сейчас у меня есть шанс впервые в жизни увидеть море — по-настоящему, а не в телевизоре или на географической карте на стене. Другую страну со своими традициями, своими совершенно другими жителями. Отдохнуть от этой серой, вечно плачущей осени, от погрязшего в унынии и рутине города, от нескончаемых похожих друг на друга пар, которые уже в начале курса не вызывали у меня абсолютно никакого интереса, а некоторые — отвращение — даже побольше, чем надоевшие пирожки с этим мерзким луком. Кроме одних. Тех, которые вела она. И из-за которых я, пожалуй, не смогу согласиться. Подняв на сияющую подругу заранее извиняющийся взор, я промолвила: — Прости, Мил. Но, наверное, тебе лучше будет поискать кого-нибудь другого. Как же универ? Это тебе и так трояки поставят, а мне хотелось бы что-нибудь повыше. — Отчего-то я чувствовала себя последней тварью. Хотя я не сделала ничего предрассудительного. Скорее даже наоборот — все было более, чем разумно. Номинально. А уж по факту — какая кому разница? — Тань, да какой универ?! Учеба — не работа, за прогулы не выгоняют! Тем более некоторые преподы отмечают лишь тех, кто отвечает! Привезешь им магнитик — поставят они все как миленькие, никуда не денутся. Не люди, что ли. Думаю, они сами понимают, что такое счастье нечасто выпадает… — А Агафонова? — да, я не могла не упомянуть о ней. Ну а что — там явно магнитиком не отделаешься! — Да что с Агафоновой-то, — чертыхнулась она, принявшись судорожно расхаживать из стороны в сторону. — Ну пропустишь пару пар — прям трагедия? Отработаешь на крайний случай. Тебе она все равно все простит, можешь не париться, — голос подруги звучал обреченно. Завидует? Возможно. Во всяком случае, она безусловно была права. Проблему с учебой при желании можно уладить, да и возможность поваляться на песке Средиземного моря, но…как же Маргарита? Как же конференция, которая состоится уже через две недели? Как же долгожданное сближение с ней — которое возможно только так и только сейчас? Я это чувствую, я это знаю. И прекрасно понимаю, кем буду выглядеть в глазах Агафоновой, если сейчас сойду с этой научной дистанции — так и не успев начать. Получается, если я приму предложение Миланы и воспользуюсь шансом погреться и отдохнуть, я упущу другой, более важный и значимый шанс — быть с Маргаритой. Быть счастливой и, может быть, любимой — в будущем. Поэтому прости, Мила. Третий раз прости. Но решение здесь может быть только одно. — Нет, Мил. Второго будет конференция, у меня почти все готово, — к сожалению, пока только у меня. А не у уголовницы, которая сотворит с моей работой такое, что постеснялся сделать битцевский маньяк со своими жертвами. — Что я, зря ночи не спала и мозги скручивала морским узлом? И потом, я не могу подвести Маргариту Андреевну… — Маргариту. Андреевну. Понятно, — голос Стаханцевой звучал сокрушенно. Остановившись, она чертыхнулась одними губами и экспансивно провела рукой по лицу, напоминая Безрукова в несравненном фильме про Есенина. — Так значит, ты подругу… и отпуск в Турции променяла на… эту, я даже не знаю, как ее назвать! Она же стерва! От нее можно ждать всего, что угодно! Да она же трахнет и выбросит тебя на помойку — как ту дурочку! — голос Миланы сорвался. Я не заметила, как моя рука на автомате, как иномарка по вымытой дождем дороге, резко и хлестко проехалась по ее лицу. — Ах, вот ты как?! — она стояла напротив меня, тяжело дыша, — далекая, чужая. Почти незнакомая. Серо-зеленые, сузившиеся в узкую щелку глаза пылали пугающим, адским огнем, делающим ее сходство с разъяренной тигрицей максимальным. — Я тебя предупредила, — не бросив более ни слова, ни взгляда на меня, она направилась к выходу, кажется, оставляя за собой едкое облако дыма… — Че это с ней? — изумленно спросила мама, когда дверь за ней захлопнулась — очень зло и громко. — Ты поссорилась с ней? — Скорее, она со мной, — вздохнула я, беря с подноса пирог. Вкусный — сегодня с вишневым вареньем… Как бы там ни было, вечером я все-таки решилась отправить работу Агафоновой. Оставалось одно — с нетерпением и ужасом ждать ее ответа…