Уголовница

      Этой ночью из-за пережитых эмоций по поводу размолвки с подругой и грядущих измывательств Агафоновой над моим докладом, я долго не смогла сомкнуть глаз. Ну Милка, конечно, дала. И что ее так взбесило? Неужели она не могла найти себе более подходящую компанию для валяния на турецком песочке? Зачем же так оскорблять? Тем более не меня, а Риту… За что она ее так ненавидит? Будто бы она ворвалась к ней в дом и зарезала всю ее семью, включая кошечку. Впрочем, Бог с ней. Сейчас меня больше волновало другое. Интересно, понравится ли ей моя работа? Ну хоть малюсенькую, самую крохотную граммулечку… Поднимусь ли я в ее глазах или опущусь до уровня дождевых червей в огороде моей бабушки? Зауважает ли она меня после этого? Полюбит? Ох, что-то я совсем размечталась. В живых бы остаться, а не отправиться к этим самым червям в деревянном ящике. Впрочем, физическая расправа будет стоить ей слишком дорого — и в годах лишения свободы, и в деньгах, если заключить сделку с правосудием. Но вот только никто не даст мне гарантии, что она не совершит морального убийства или изнасилования — надругавшись над моим жалким, неумелым, но все-таки творением. И совесть будет спать сладким сном бурундука во время зимней спячки где-то в глубине уголовничьей души — ведь она честно и добросовестно выполняет свою работу. А меня это уничтожит — раз и навсегда лишив последней надежды стать кем-то в ее глазах. Стать кем-то для нее. Намерения Морфея затянуть меня в крепкий, такой необходимый сейчас сон, были беспощадно нарушены пронзительной трелью звонка. Звонил не будильник (он, конечно, зверь, но не до такой же степени — в два часа ночи!). Как ни странно, звонила Милка… — Да… — сонно ответила я, придумывая, как бы поинтеллигентнее узнать у нее, какого черта ей не спится в такую позднь. Или уже рань. — Ну привет, Т-танька, — судя по нечеткой дикции и ярко выраженной икоте, подруга находилась в состоянии умеренного, а то и сильного алкогольного опьянения. И скорее всего, не дома. Точнее, у нее не все дома. Как можно жрать по ночам, когда у тебя завтра пары? Впрочем, что-то упорно подсказывало мне — завтра я ее не увижу. — Мила. Ты пьяная. Какого хрена? Тебе же завтра в универ?!… — однако, готовящийся излиться из меня поток нецензурных ругательств был в одночасье сметен волной ее пьяного, безудержного гнева. — Да пошел он на хуй, твой универ! Вместе с тобой - предательницей! И сукой твоей ненаглядной! Что, поманила она тебя пальчиком, а ты и рада стараться, чтобы она тебя этим самым пальчиком вые… показала дорогу в Рай! Зачем тебе эта престарелая мразь? — каждое слово отдавалось открытой раной в сердце. Я закрыла глаза, не в силах слышать эти гадости. — Мила, прекрати. Не говори о ней так… — Защитница ее! Я помню. Мое лицо уж точно не забудет! Втюрилась она, видите ли, в эту костлявую дрянь! Никого вокруг себя не видит! А оглянулась бы по сторонам — хотя бы на тех, кто рядом! Я гораздо лучше нее! Вот ради того, чтобы быть со мной, тебе не пришлось бы ломать мозг и дожидаться годами призрачного шанса попить со мной чаю! Я свозила бы тебя на море — если бы ты выбрала меня! — ее голос срывался. Кажись, на рыдание. Мир, такой понятный и спокойный, перевернулся, как песочные часы. Впрочем, песок не сыпался вниз. Время для меня остановилось. Она. В меня. Влюблена. Нет! Я не могу и не хочу в это верить! Она же моя подруга! Или она потому ей и является?! Но я никогда не замечала за ней ничего подобного! Или же просто не обращала внимания — как оно и бывает… — Я ж думала тебя этой поездкой от в-ведьмы твоей отвадить. Думала, отдохнешь, забудешься, а там и на меня внимание обратишь, ик! Ведь отношения с преподавательницей заранее обречены — и ты это понимаешь. Ну пойми… ты пойми — не будет ничего между вами! Эта бездушная тварь тебе цветочка в день рождения не подарит! А со мной у тебя могло бы быть все! И прогулки под луной, и свидания на крыше, и качественный регулярный секс! И не притворяйся святой простотой — это нормальная потребность о-ооорганизма! — Ну знаешь, — язык немел и не слушался — почти как ее, потерявший речевую координацию вследствие нехилых алкогольных градусов. Я просто не знала, что сказать. Своей совсем недавно подруге. И сейчас… врагине, преданной мной и влюбленной в меня. Как это ни странно, сейчас я не могла думать ни о чувствах Милы, которой, наверное, было все это время очень несладко, ни о нашем возможном будущем с Маргаритой Андреевной. Я думала лишь о том, как защитить имя Риты, про которую было сказано столько мерзких слов. — Маргарита Андреевна - замечательная женщина! — трубка отозвалась смехом веселого, должно быть истерического, смеха. — Да! Она очень хорошо ко мне относится! И возможно, она решится на отношения — как с той девочкой-студенткой. Смех в трубке стал прибавляться, напоминая утробный хохот чудища из голливудских фильмов ужасов. — Да не было никакой студентки! И связи у нее никакой с никакой студенткой не было! — я ощутила, как что-то оборвалось во мне — словно ниточка, держащая утопающего над бурной горной рекой. Она что это… придумала? Странно, но почему-то новость об отсутствии любовной связи у Риты с девушкой я восприняла болезненнее, чем ее присутствие. Это что ж получается… Получается, она не способна на такое? И мои шансы в разы уменьшаются? Но сейчас было не время считать вероятность моих отношений с Агафоновой. — Эта девушка — плод моего воображения и способ убрать ее из универа! — первоначальная растерянность, даже где-то граничащая с жалостью, обернулась острым желанием вцепиться ей в глотку. — Нет ее — нет проблем. Ни в учебе, ик, ни в личной ж-жизни. — Миииила… как ты…Зачем? — слова путались и терялись в голове, напоминая шипение старого приемника. — Как ты могла?.. — А я и не смогла. Кто ж ее, стерву, выгонит? Такие, как она, в огне не горят, в воде такое не тонет… Ну что, что ты в ней нашла? Она не будет любить тебя! Я буду любить тебя! Я! — ее голос звучал отчаянно, переходя на рыдания. Неожиданно мне стало жаль подругу. — Подожди! — перебить влюбленную, пьяную девушку, наконец имевшую возможность излить свои печали на источник этих же бед, было едва ли возможно, но я рискнула. — Так ты любила меня все эти годы? — Нее-а, — горько икнула она. — Если бы я запала на тебя на первом курсе, ты бы давно была моей, можешь не сомневаться. А так… ну подруга и подруга, с кем веселее к парам готовиться, сериальчик посмотреть… Даже думала, что я красивее тебя, — вот это было обидно — хотя обид на нее было предостаточно — до смертного одра. Хотя, впрочем, я сама совсем недавно считала, что она привлекательнее меня. И дело даже не во внешности, а в бойком, веселом нраве, который так нравится окружающим. — А тут… ты так расцвела в последнее время… светишься. И одеваться стала лучше, краситься… Но нет… дело даже не в этом. Я думала, ну взрослеешь, бывает. А оно вон что. Вот кто лампочку включил, — горечь в ее голосе сменила злая усмешка. — Я и стала бороться ради твоего же блага! Пойми — любя преподавательницу, ты разобьешь себе сердце! — Ты не можешь знать, что будет дальше, — твердо произнесла я. Впрочем, в глубине души я понимала — она права. Раз уж эта записка о связи со студенткой оказалась обычным поклепом, вероятность того, что она является обладательницей нетрадиционной ориентации и что способна на такой союз, болталась где-то в районе одной сотой процента. Но все равно — так поступать было нельзя. — Это моя жизнь и мое сердце. — Ну и дура, — невозмутимо ответила девушка, невыразительно икнув в трубку. — Бармен, давай еще текилки! — А по-моему, тебе на сегодня хватит! — по привычке. Забота за подругу. Нет. Нет у меня больше подруги… — Заткнись! Иди к своей ненаглядной уголовной суке! Только попомнишь мои слова, когда она наиграется и вышвырнет тебя на помойку, как сломанную куклу! Разговаривать с ней больше не было смысла. Легким прикосновением к дисплею телефона прекратив эту бессмысленную беседу, я старалась прийти в себя после сказанного и понять, как жить дальше… ***       В том, что я пришла на пары помятой, как футболка после машинной стирки, не было ничего удивительного. На двух парах я присутствовала чисто физически, изредка слушая преподавателя и записывая что-то в тетрадке. К сожалению, «будить» меня сегодня было некому — приходящая в себя после возлияний экс-подружка ожидаемо не явилась на учебу. И неизвестно когда явится. Оно и к лучшему… Наверное, после ее вчерашних, пусть сказанных в порыве чувств и под действием алкоголя, слов, я бы не очень хотела ее видеть — очень не хотела. Да и ей, наверное, было бы стыдно смотреть мне в глаза, даже если в душе она считает все сказанное правдой. Так что пусть успокоится, проспится, осознает все и, возможно, сможет жить дальше. Возможно, будет извиняться. И я даже ее когда-нибудь прощу… Ведь у нее есть свои причины, и я очень хорошо понимаю какие… И, положа руку на сердце, она была бы для меня хорошим, а самое главное — реальным вариантом. Но нет. Отношений с ней я не хочу. Даже если у нас с Ритой ничего не выйдет. Наверное, неплохо было бы оставить ее как запасной аэродром, но я знаю, что не смогу так… После всего, что она мне сказала вчера, это будет настоящим унижением. Поэтому, тем более, надо пытаться налаживать отношения с Агафоновой. Понятно, шансы мои невелики. Но, как говорится, вода камень точит. Сейчас главное — чтобы она не сильно плевалась, читая мою работу. Интересно, а она уже прочитала ее? Впрочем, это вряд ли — у преподавателей всегда так мало времени. Может, и к лучшему — на тот свет я не тороплюсь. Впрочем, надо надеяться на лучшее — что вместо похоронного марша я услышу хвалебные оды от ее Величества уголовницы. Ах, мечты, мечты… Или все же подойти к ней, сказать, что я отправила работу? Нет. Не будем надоедать тетеньке. Тем более она и так, наверняка, видела сообщение. Третья пара шла вполне благополучно ровно до того момента, как нашего преподавателя и по совместительству практикующего адвоката, срочно не вызвали в суд, и он, желая скрасить наше время до конца пары, не дал нам несколько задачек, которые мы, как полагается, должны были решить. Эта новость повергла меня, солидарно с большинством студентов, в уныние. Однако информация о том, что Сергей Валентинович будет еще нескоро, вернула нас в первоначальное состояния пофигизма и умиротворения. Таким образом, я могла спокойно догуглить доделать задачи, после пар благополучно занеся их на кафедру и положив прямо на стол преподавателю, который, хвала Всевышнему, все еще толкал пламенные речи где-то в суде. — Таня, — знакомый голос, выстрелом прогремевший за спиной, заставил мое сердце едва не выскочить через удивленно открытый рот. — Маргарита Андреевна, — моментально обернулась я. — Не ожидала вас здесь увидеть… — да, где еще можно увидеть преподавателя в разгар рабочего дня, если не на его родной кафедре? Как же я забыла… Впрочем, оно и к лучшему — тем приятнее был сюрприз. — Ну, в общем, посмотрела я твою работу, — бодро начала она, направившись к своему столу. Ого! Так быстро. Удивляете вы меня, Маргарита Андреевна, своей оперативностью! — Ну бегло, конечно, времени проверять нет, — да, недолго музыка играла — чего и следовало ожидать. — Ты сама-то читала, что написала? — она устремила на меня свой взгляд. Я ощутила, как на сердце, словно в стакан с виски, кинули кусок льда, а земля ушла из-под ног, тая, как тот самый лед на весенней речке. — Ну да… — але, женщина, я, вообще-то, это писала! А читать, вроде как, в мои задачи не входило? Или входило? Я опустила глаза, понимая, что сейчас мне будет ооооочень стыдно. — Никакой логики! Никакой связи между предложениями. Где актуальность? Где судебная практика? — вовсю распалялась Агафонова, превратившись в ту самую суровую преподшу, которую я созерцала на парах. Сама я находилась в таком шоке, что просто не могла ей возразить. Она еще никогда не кричала на меня! Никогда! Даже когда я делала ошибки в ответе или обсуждала ее же на ее занятии с Милкой. Что же теперь будет? Неужели я так разозлила ее своей работой? Своей тупостью? — Научная статья имеет следующую структуру: введение, актуальность, тезисы, за каждым из которых следует определенный вывод. И общий вывод, как итог. У тебя все разбросано по тексту — сплошная солянка. С оформлением тоже есть недочеты, ты там посмотришь, — вещала она, видимо, смотря что-то в своем ноутбуке. — Потом — убийство матерью двух и более детей квалифицируется не по части 2 статьи 105, а по 106, ввиду того, что в случае возникновения конкуренции, состав квалифицируется в рамках специальной, а не общей нормы. Ты какие учебники читала, Таня? Это что за отношение к работе? Что это такое? — она рвала и метала. Я так и не смела поднять глаз, с трудом сдерживая подступающие к ним слезы. Господи, как же стыдно. Зачем я пошла на это? Понятно же было, что научные статьи — тем более, у нее — явно не мой уровень. Теперь она думает, что я полный ноль в ее предмете! Сейчас она наверняка откажется от меня. И мы не будем больше работать вместе. Мы не будем вместе. Больше ничего не будет. И толики ее хорошего отношения ко мне, которые были до этого, бесследно канут в пустоту, и она будет презирать меня, как и остальных неразумных детишек. — Маргарита Андреевна, я правда не знаю, как так , — дрожащим голосом лепетала я. — Я старалась, искала, все читала… Как же я могла не стараться? Я же знала, что вам сдавать буду, — сдерживаться уже не было сил. Мои губы скривились в некрасивой гримасе обиженного ребенка, а по щеке покатилась холодная дорожка. Черт! Теперь она подумает, что я плакса! Впрочем, презирать меня еще больше, наверное, нельзя… — Тааань, — я не узнала этот трогательный голос, полный, кажется, всех оттенков нежности и сострадания. Но не могла не почувствовать, кому он принадлежит. В один миг я, будто бы находясь в каком-то сказочном сне, ощутила необыкновенно мягкие теплые руки с трепетом и аккуратностью накрывшие мои плечи. — Ну ты чего?.. — голос — такой обеспокоенный и нежный - звучал у меня почти над ухом. Эти влажные, неприятные дорожки по-прежнему текли из моих глаз, и я не хотела, чтобы они останавливались... Я хотела целую вечность стоять так вот. Рядом с ней, с блаженством, радостью и замиранием сердца ощущая прикосновение ее рук, обнимающих меня за плечи и прижимающих к любимому телу… Мамочка, я сплю! Если так — я хочу спать вечно!!! — Ну чего ты расстроилась? — голос женщины звучал сокрушенно, почти умоляюще. — Ну я же не со зла это все, Господи. Даже наоборот. Танечка. Я тебе помогу, мы исправим ошибки, и все будет хорошо, — ее ладонь мягко коснулась лица, заботливо убирая с него оставшуюся соленую гадость. — Спасибо, — еле слышно произнесла я, не веря, что все это происходит на самом деле, и понимая, что начинаю улыбаться сквозь слезы. Я благодарила ее не за эту работу, которую она обещала исправить, и последующую помощь. А за то, что она так любит меня. За то, что ее ладони — такие теплые, почти родные, сейчас обнимают меня. За то, что она совершенно точно никакая не ведьма, а очень добрая и отзывчивая женщина. Безумно хотелось уткнуться в ее грудь, вдыхая любимый аромат, и, как губка, впитывая ее поддержку, заботу, любовь в себя. Впитывая ее в себя — как единственный в мире анальгетик. Но было нельзя — я уже практически не плакала, да и, наверное, наши отношения и она не позволят такого. По крайней мере, пока. — Я все обязательно сделаю, как вы сказали, — шмыгнув носом произнесла я, нехотя отстраняясь от Риты. — Простите меня… — Господи, о чем ты говоришь? Не переживай, — рука, вновь занявшей свое кресло женщины, мягко коснулась моей. Рита, держи меня так вечно! — Я напишу тебе, — я, наконец, осмелилась поднять взгляд на ее лицо, в один миг буквально захлебнувшись в гамме чувств, которые оно отражало: беспокойство, сострадание, какая-то безграничная, материнская нежность и отчаянное, безоговорочное желание помочь. На глаза вновь наворачивались слезы — уже счастья, но я не дала им ходу. Спрашивается, почему? — Спасибо вам еще раз. Я постараюсь вас не подвести, — еще раз кивнув, как китайский болванчик, и нехотя выпустив руку на волю, я направилась к выходу. Мои щеки еще пылали от слез и стыда. — До свидания. — Давай беги, — показалось или в ее голосе звучали нотки сожаления? Впрочем, не будем обольщаться. Я же прекрасно понимаю, что то, что произошло сейчас — акт простого человеческого участия, не более. Нет, я не хочу этого понимать! Мои плечи еще хранили тепло ласковых женских рук, а мысли бегали в голове перепуганными зайчиками. Она. Меня. Обняла! Боже, боже, боже! Кажется, сейчас я начну радостно прыгать по универу, не забывая при этом визжать громче сирен у нас во дворе! Хотя повод, конечно, не особо радостный. Доклад-то мой ей не сильно понравился, мягко говоря. Впрочем, того и следовало ожидать. Ай, какая же теперь разница? Сегодня я слишком рада, чтобы переживать из-за этой фигни. Но как она на меня смотрела! КАК! Я понимаю, скорее всего у тетеньки разыгрался материнский инстинкт, но, блин, нечасто ко мне относились с таким трепетом. Да и к кому-либо — тоже. Ай, к черту! Не будем портить праздник. И отметим-ка его чашечкой кофе с круассаном — в буфет как раз завезли свеженькие! С этими мыслями я, воодушевленная поддержкой Риты, полетела в столовку. Эх, Милку бы сюда. Но, наверное, для меня ее больше нет… Зато у меня есть Рита. И сегодня я убедилась в этом окончательно…