Уголовница

— Татьяна Ивлева! Земля ушла из-под ног и поменялась местами с небом. Только я не могла двинуться с места, не в силах поверить в то, что это происходит со мной… — Таня. Ну чего ты? — взгляд, полный искреннего недоумения свидетельствовал о том, что все происходит действительно, на самом деле, в этой реальности и на этом мероприятии. Я победила. Нет. Не так. Я победила!!! Не сводя с Марго сияющего, все еще изумленного взгляда, я все-таки поднялась с места, с пушистых облаков ступив на грешную землю. — Поздравляю, — голос Агафоновой звучал будто из-под воды. — Отличная работа. Ты умничка, — прозвучало уже тише. Ее взгляд был преисполнен такой гордости, что я была готова расплакаться. — С-спасибо, — еле слышно произнесла я, с трудом сдерживая желание броситься к ней на шею. Ведь что бы она сейчас ни говорила, я знала — это ее заслуга. Это ее поддержка. Это ее любовь. Это ее победа. — Ну я же тебе говорила! — тыкала меня в бок подруга, с интересом разглядывая диплом за первое место, когда я в том же беспамятстве вернулась на свое. Нет. Отныне мое место — где-то на седьмом небе, куда не взлетают даже птицы и где звезды сами просятся тебе в руки. — Куда она денется! — Да нет, — несмотря на то, что все складывалось как пресловутое дважды два, я не могла поверить в то, что все именно так. — Может, правда, доклад хороший? Я же писала его под ее крайне чутким руководством! Сама же поработала, сама же похвалила, сама же наградила. Ну круто! Милка ответила веселым заливистым смехом. — Слушай, я не пойму, тебе так нравится в это верить? Мне казалось, тебе другой вариант предпочтительнее, — подмигнула она. Я закатила глаза. Впрочем, я прекрасно понимала — она права. Разве все эти взгляды, все эти благотворительные акции и, в конце концов, поцелуй позволяли думать иначе? — В общем, всем спасибо, все свободны. Ждем вас на следующих научных мероприятиях, — подвела финальную черту Марго, направившись к выходу из аудитории. Оставшаяся процессия последовала ее примеру. — Девушка, позвольте дать вам совет на будущее, — я вздрогнула, увидев рядом с собой Юрьева, который, видимо, твердо решил довести меня до белого каления. — Не будьте так категоричны в своих суждениях, — спрашивать моего согласия, видимо, никто не собирался. — А то окажетесь не на первом месте. А в таком месте… откуда вас никто не вытащит. Даже Маргарита Андреевна. Скажите ей спасибо… Если б не она… Не видать бы вам…  ай, — отмахнулся он и исчез с глаз моих так же внезапно, как и появился. Нехитрая мозаика начала складываться в моей голове. Так вот оно что! Еще один гражданин гомофоб! А в общем, хрен с тобой. Победителей не судят. А Рита — золото. В какой по счету раз я в этом убедилась? — Походу, у Риты появились конкуренты? — хихикнула Стаханцева, в один миг занявшая его место. — В смысле? — мы шли по длинному коридору, уже окутанному загадочной дымкой вечерних сумерек. — Ну, Юрьев тоже, что ль, к тебе подкатывает? Отстать от тебя не может? — Да, — я отмахнулась, однако не в силах скрыть переполняющего меня счастья. — Фигню какую-то нес: «Будь осторожна в высказываниях. Скажи спасибо Маргарите Андреевне.» — Выходит, я была права, — взгляд подруги был полон такого победного огня, будто бы это она, а не я стала Королевой сегодняшнего бала. — Ты сейчас домой? — А куда еще? — Ну как же, — озорное подмигивание Стаханцевой не предвещало ничего доброго. — Сказать любимой «спасибо» по совету нашего уважаемого Аркадия Сергеевича. — Но я же уже сказала, — попыталась возразить я, понимая, что мозг, подхвативший эту идею подобно языкам пламени, решил за меня все. — Ну, Тань. То ты благодарила ее как преподавательницу за качественно выполненную работу, а не как любимую женщину, решившую сделать тебе приятное. Иди. А я тебя подожду. Потом вместе домой пойдем. Или вы пойдете. Точнее, поедете на ее машине, — в глазах подруги выплясывали лезгинку не то что черти — демоны. Ну Милка. Я тебя убью когда-нибудь! Но не сегодня. Сейчас у меня есть кое-что поважнее. Кое-кто поважнее. Пригрозив ей кулаком в знак будущей расправы, я отправилась вниз, на второй этаж, где располагалась кафедра уголовного права, где и восседала дама моего сердца. Ступеньки так и отлетали от моих ног, будто бы я парила над облаками. Я была окрылена днем, подарившим мне столько эмоций. Я была окрылена победой. Любовью, без которой не было бы победы. Любовью, которая и стала моей победой… Тихонько открыв дверь кафедры, я сразу же наткнулась взглядом на Марго, увлеченно копошащуюся в уголке. — Маргарита Андреевна? — Таня? — Марго была удивлена моему присутствию так же, как и я несколько минут назад своей победе. — Ты что-то хотела? — Может, выйдем? — Слава Богу, на кафедре кроме нас не было ни души, но она могла явиться в любую минуту вместе с любопытными ушами и бескостным языком. — Зачем? — подняла бровь Марго. — Ну как… — я опустила глаза, понимая, что, кажется, все идет не по плану. В любом случае отступать уже некуда. — Я хотела это… спасибо вам сказать. Ну, за победу там, — я ощущала, как уверенность, подгонявшая меня вперед порывами северного ветра, тает, как лед на весенней речке. — А что спасибо-то? Это не мне, а себе скажи, — голос Марго звучал обыденно — так, что мне хотелось залить себе в уши бетон, чтобы никогда в жизни больше не слышать его! Не голоса любящей женщины, разговаривающей с любимой девочкой. А голоса строгой преподавательницы, разговаривающей со своей студенткой! — Ну как бы… вы же выбрали меня победителем… — Ну мы. Мы все вместе выбрали, — вещала она, перебирая какие-то папки. Посовещались и пришли к общему решению, — она стояла у шкафа, ища что-то среди бесконечных папок. Я стояла и кусала губы, не зная, что и как говорить. Идиотская ситуация. Идиотская я. — Так что ты хотела? — продолжала она заниматься своими делами, даже не взглянув на меня. — Я? — ну и что мне говорить? Продолжать этот тупой спектакль с двумя действующими лицами в главной роли? «Тупая и пытающаяся изобразить из себя еще тупее?» Или, наконец, решиться и расставить все точки над «i», раз и навсегда определив, кто есть кто и кому? На всех психологических форумах, во всех умных книгах пишут, что диалог — самый лучший способ выяснения и прояснения отношений. Да и я, в общем-то, с ними согласна. Но что считает по этому поводу Марго, упорно пытающаяся разыграть шоу в стиле «я не я и заслуга не моя?» Ответ очевиден. Я начинала злиться. Безумно захотелось запустить в нее чем-нибудь тяжелым. Или хоть чем-нибудь. Жаль, вес моего диплома не позволяет позволить ей ощутить на себе весь «груз» моих переживаний, словно бы она предвидела возможность такого развития событий… — Маргарита Андреевна, — наконец решилась я, подойдя ближе. — Скажите… вы дали мне эту победу потому, что я заслужила или… или у вас были на это другие причины? Марго дернулась как от удара. Я не видела, я ощутила это кожей — током маленьких мурашек, в один миг пронзивших мое тело. Затем, медленно повернув голову, воззрилась на меня взглядом, полным удивления и… испуга? — Какие это… причины? — Ну… э… — в рот словно напихали ваты. Как же трудно сказать это слово! Эти три слова! Так! Не бояться! Все будет хорошо. Всегда же было так. По крайней мере, в сериалах… — Ну что… Как бы… я вам немнооого… того…нравлюсь… Реакция Марго была более чем странной. Нет, она не уставилась на меня, как иностранец на бурого медведя, не покрыла трехэтажным матом. Даже не попыталась выгнать с кафедры пинком под самое пикантное место. Она отвернулась, предоставив мне возможность созерцать ее безусловно красивую спину. Я стояла как вкопанная, не зная, как реагировать на происходящее. Почему она так отреагировала? Что она сейчас чувствует? Шок? Испуг? Смущение? И самое главное — чего мне ждать? Истерик в стиле тех самых сериалов? Заумных и банальных уговоров оставить все как есть? Самых изысканных (в рамках) цензурных ругательств с пожеланиями пойти в то место, куда могла бы дать тот самый ускоряющий? Или горького и сухого «все» — самого страшного из всех возможных вариантов. Однако, все вышеперечисленное было бы намного лучше этого мертвого, режущего без ножа молчания, таящего в себе кучу всевозможных и невозможных развитий событий в недрах разыгравшегося воображения. Напряжение нарастало. Я сама была готова плакать, кричать, истерить — лишь бы только разбить этот непроницаемый немой вакуум, окруживший нас плотным, удушливым кольцом. — Таня… что ты говоришь?.. Это твоя победа. Ты заслужила, — все было хорошо и логично. Если не учитывать того, что в ее голосе слышалась тщательно скрываемая, но отчаянная дрожь, отдающаяся в каждом проводе моих оголенных нервов. — Маргарита Андреевна, — я оказалась напротив. Ее лицо пылало, как знамя Комсомола, а взгляд не поднимался на меня, словно бы веки налились свинцом. Ей стыдно? Но за что? — Но ведь это не так. Вы сами понимаете. — Тань, — Агафонова закрыла лицо руками. — Я не могу, — причитала она, мечась по кафедре словно зверь, загнанный в клетку. Мной. Смешно. И так грустно. — Эта победа — просто победа, — заученно, будто стишок на утреннике, тараторила она. — Взвешенное и обдуманное и, прошу заметить, не только мое решение. Нас было трое. Трое, — она наконец убрала руки. Ее взгляд разделял мольбу и гнев. Боль и сострадание. Страсть и отчаяние. Словно бы она, понимая невозможность спасения, судорожно искала ту самую соломинку, понимая, что должна сжечь ее так же, как и мосты. Мосты, которые открывали нам путь, но были слишком хрупкими для того, чтобы, не разрушившись, сбросить нас в воду, так и не приведя нас друг к другу. И эта негласно понятая нами истина разрывала меня изнутри — так же, как и ее. Но меня уже было не остановить, как поезд на полном ходу. Я просто ощущала, что теряю что-то важное, что-то жизненно необходимое мне, и я обязана это остановить, чего бы мне это ни стоило. — А поцелуй — тоже взвешенное и обдуманное решение? — я начинала злиться. Змей, спокойно дремавший в темных уголках души, вырвался наружу, чтобы жалить и причинять боль, словно бы отвечая на боль, причиненную мне. Напряжение становилось невыносимым. Воздух, окутывающий нас адской воронкой, обращался паром. Казалось, совсем скоро и мы испаримся, исчезнем, потеряемся навсегда во времени и пространстве. Друг для друга — и для всего мира. Или друг для друга — или для мира?.. Взгляд, доставшийся мне, был полон совсем не любви. Первоначальное живое и трепетное сменилось чем-то резкими и отстраненным — словно бы в летний день ворвался порыв ледяного ветра, разбивая стекла и забирая остатки тепла и света. — Нет. Это была ошибка. Ошибка, которая больше не повторится. Которая не должна повториться. — Но ошибки надо исправлять, — робко подняла бровь я. Змей злился, шипел, ни за что не желая сдаваться и сдавать позиции, хотя трезвый рассудок понимал — из этой схватки победителем мне не выйти. Без того недобрый холодный взгляд наполнился такой яростью, что мне стало страшно. Она никогда еще не смотрела так на меня — свою любимую студентку. Свою любимую девочку. — Ты. Студентка. Я — преподаватель. Между нами ничего не может быть, — первоначальные надрывные нотки в ее голосе сменила равнодушная, вселенская усталость, будто бы не эта женщина пять минут назад заламывала руки словно актриса больших и малых театров. Наверное, мне следовало бы уйти. Я чувствовала это. Не верите, но мне даже хотелось это сделать, глядя на измученную нелегким днем и не менее тяжелым разговором любимую женщину. Но нет. Я не могла. Не сейчас. «Как так? Это несправедливо!» — отчаянно било в виски, сжимая руки в кулаки, не позволяло двинуться с места. Дикая неконтролируемая ярость, достигнув предела, лопнула, оборачиваясь пустым хладнокровным безразличием. Капитулировавший змей, не выдержав напряжения, уполз плевать ядом обратно, в самые темные уголки моей души. Я усмехнулась. Былая буря уступила место равнодушному обреченному веселью. — В прошлый раз вас это не остановило. Или я чем-то хуже нее? Где-то вдалеке, буквально над нашими головами раздался раскат грома. Вспышка молнии ослепила и разделила землю на две половины. Две части невероятного, сейчас потемневшего синего в глазах, которые смотрели на меня. В глазах, в которых было все. Лед и пламя. Мольба и боль. Любовь и ненависть. Нестерпимое желание стереть меня с лица земли и прижать к себе. До онемения рук. До мурашек. До алых невидимых струек, стекающих вдоль стенок притворно-застывших желудочков. Мои собственные успели сделать кульбит, когда она неожиданно оказалась непозволительно, непростительно близко. Изможденные васильковые глаза смотрели печально и виновато. Мягкие руки легли на плечи, возвращая ощущение ускользнувшей было сегодняшней сказки. — Танечка. Я взрослая, рассудительная женщина. Преподаватель — что еще страшнее. А с Женей, — едва дрогнувший голос кольнул под ребра ожогом дикой, животной ревности. — Там была очень тяжелая история. Правда. Тебе не нужно этого знать, — ее рука пошла вниз по моей руке в ласкающем, многообещающем жесте, вызывающем внизу живота волну болезненных, сладких мурашек. Хотелось закрыть глаза, погрузившись в легкую дремоту, навсегда утонув в этом волшебном, неповторимом моменте. Во взгляде было столько тепла, что казалось, вот-вот вместо меня останется лужица. Я знала, что оно посвящено не этой наглой дерзкой Жене или кому-либо еще из студенческо-преподавательского состава нашего учебного заведения. А мне. Той, которая перевернула ее мир с ног на голову, до кучи сменив почву под ней на острые скалы. Той, которая сейчас страстно хочет того же, что и она. Той, любовь к которой окончательно испортит ей жизнь… Но она любит. И взгляд, тускло, но уверенно сияющий за пеленой боли и показного безразличия, словно одинокий фонарь за дымкой морозного тумана, не оставлял ни капли сомнений, разворачивая за спиной широкие белые крылья. Казалось, вот-вот я взлечу, воспарю ввысь, оставляя все тяготившее и земное кроме нее — той, которая научила меня летать, и сама жила будто бы где-то за облаками, куда непременно должна была отправиться и я, навсегда оставшись в райских этих кущах… — Ты хорошая. Ты не такая как она. Я знаю. Но это ничего не меняет, — былая уверенность таяла, как снежинка на этом самом фонаре, ломая хрупкие, едва окостеневшие крылья. — Я не пойду больше на это. Никогда. Прости, — ее руки плавно, как в замедленной съемке, отпустили мои плечи. Я смотрела на нее сквозь колыхающуюся толщу воды, уносящую меня вдаль от милого облика. В один миг я оказалась сброшенной с безбрежных высот на острые беспощадные скалы. Не было смысла карабкаться наверх. Молить о пощаде. Пытаться выжить. Плакать. Выпрашивать крупицы какого-то тепла. Я знала — это не поможет. Она не изменит своего решения. Как бы ни хотела. А она хотела, я знала это точно. И подрагивающие плечи уже отвернувшейся от меня женщины не оставляли иных вариантов. Безумно хотелось подойти, обнять, утешить — сделать хоть что-нибудь для того, чтобы забрать ее боль, которую она причинила себе сама и будет продолжать причинять — еще очень долго. Хоть на долю секунды. Хоть самую малость. Но нет. Я чувствовала, я понимала, я знала. У меня не было другого выхода… — До свидания, — я с трудом узнавала в этом хриплом невыразительном звуке свой голос, так же, тихо и незаметно, скрывшись за дверью…