Уголовница

      Последующие несколько дней я провела в состоянии прострации. Взмыленные и осознавшие неминуемое приближение сессии студенты усиленно зубрили конспекты, по пятам преследуя уставших преподов в слезной мольбе поставить им заслуженную и не очень отметку без зубрежки и волнений на экзамене. Будто бы отчужденная от всего мира, я не принимала в общей суете никакого участия, даже не пытаясь скрасить свою незавидную студенческую участь. Да и зачем? Таким лентяям и прогульщицам как я остается только судорожно зубрить нескончаемый объем того, чем пытались заполнить наши неразумные головушки светилы наук, в итоге путем слез и долгих уговоров вымолить у преподов заветное «зачтено». Что ж, это давно уже привычно и выполнимо. Но какая мне теперь разница? Глядя на счастливых, любующихся пятерками одногруппников, я безумно хотела вернуться назад, в прошлое. В счастливые, беззаботные времена, когда для счастья и новогоднего настроения достаточно было зачетки с заветной четверочкой внутри. Во времена, когда самым большим огорчением было страшное «встретимся на пересдаче» из уст препода, чья дисциплина оставалась для тебя темным лесом. Впрочем, и это можно было пережить, прочитав пару шпор в инете и пересказав их преподам. Хотя на первом курсе это казалось самой настоящей трагедией — глобальной и непоправимой. Счастливая и наивная я не знала, что есть вещи, которые действительно нельзя изменить и исправить. Что такое отчаяние. Что такое безысходность. Что такое боль. Боль близкого человека, которая в сто раз сильнее собственной. Боль, которую ты не можешь преодолеть и излечить потому, что она является выбором этого же человека. И это было немыслимо. Дико. До безумия. До слез. До отчаянного, истерического смеха, рвущегося наружу, но застывшего где-то внутри заледеневшим облаком. Я не могла осуждать и ненавидеть ее. Эту женщину можно было понять и простить. Но я не могла. Это было слишком дико. Слишком больно. Слишком несправедливо — по отношению ко мне и к ней. К нашей любви. Которая смогла пробить себе путь сквозь все рамки и преграды. Страхи и невозможности. Правды и неправды. А какие-то нелепые предрассудки — нет. Нет, может, не такие уж и нелепые, по мнению целого кандидата наук - Маргариты Андреевны. Но разве стоят они того, чтобы лишать себя и меня счастья — нас счастья? Воспаленный ужасом происходящего мозг напрочь отказывался в это верить, а глаза продолжали искать знакомую фигуру в толпе бесчисленных, бесконечно снующих по белоснежному городу прохожих — одинаковых и не похожих друг на друга. Нет, этого прохожего, точнее прохожую, невозмутимо покуривающую свою табачную гадость у крыльца института, я узнаю из тысяч. Прохожую, которая никак не хотела проходить мимо судьбы Маргариты Андреевны и, кажется, мимо моей тоже. — Ну, привет, что ли, любительницам разъезжать в машинах с преподавателями? — зеленые глаза полыхали яростным, насмешливым пламенем, навевая ассоциацию с дикой хищной кошкой. — Что, Агафонова подбросила тебя до самого дома? Или до самой постели? В другое время я нашлась бы что ответить. И мой ответ, можете не сомневаться, заставил бы эту мелированную куклу отскребать свою челюсть от университетского крыльца. Однако сейчас у меня, утомленной экзаменационной неделей и личной драмой, не осталось ни сил, ни времени на жаркие и бессмысленные диспуты. Я лишь окинула ее уставшим, красноречивым (я надеюсь) взглядом. — Чего ты хочешь? — Ну для начала узнать, как тебя зовут, — рука Жени неожиданно и вальяжно коснулась воротника моей куртки, побуждая меня инстинктивно сбросить с себя ее конечность, словно ящерица опостылевший хвост. — Ибо общаться с человеком, не зная имени, это как отправлять письмо, не указывая адресата — не дойти может. — А до тебя доходит, что я не хочу с тобой общаться? — сквозь зубы процедила я, ощущая, как внутри меня скапливается дикая неконтролируемая ярость. — Кто ты мне — мать, сестра, подруга? — Ну, ты мне тоже совсем не подруга, — я шагала по заметенной снегом аллее к выходу из университетского дворика. Собеседница не отставала, заставляя меня невольно прибавлять шаг, в призрачной надежде покинуть крайне неприятную мне компанию. — И у меня нет желания обсуждать с тобой новую коллекцию духов или хвастаться только что сделанным маникюром. Но это не значит, что у меня не может быть для тебя интересной и, что самое главное, эксклюзивной информации, которой не могу с тобой не поделиться. — Девушка, вы, кажется, ошиблись адресом. Ближайшая пресс-служба находится на соседней улице. Думаю, они с удовольствием оценят вашу информацию. И, может, даже нехило заплатят! — как же я ненавидела эту дамочку! Кажется, я была готова наброситься на нее прямо сейчас, но причинять вред судейской дочери — подвергать себя риску быть помещенной в места, где питаются баландой и слушают Бутырку, на годик-другой. А то и быть расстрелянной где-то на окраине — если судья приверженец радикальных карательных методов. — Думаю, им вряд ли будет интересно это. У них же нет с преподавательницей уголовного права отношений за рамками морали и Трудового Кодекса, — гордо и уверенно свернувшая за поворот, за которым должна была находиться моя остановка, я замедлила шаг, будто запнувшись о невидимый барьер. Остановившись, я повернулась к ней, пряча дикую, рвущуюся наружу, сейчас ловко спрятанную в опущенном взоре, агрессию. — У меня нет. С ней. Отношений. И не будет! — «я даже знаю благодаря кому» про себя добавила ей. Ибо не хрен ей знать подробностей наших отношений — пусть эти отношения могут существовать лишь в моем больном воображении. — Да ладно. Я понимаю - тайные встречи, табу на студентко-преподавательские однополые романы, да и статус бывшей девушки не внушает ко мне доверия, но позволь мне доказать, что наша любимая Агафонова - далеко не ангел, каким тебе, наверное, кажется. Не отрицай — тебе ведь интересно, что было у нас на самом деле? А там уж тебе решать — считать это добрым советом или попыткой разлучить тебя с любимой женщиной. Я нахмурилась, исподлобья глядя на девушку. Я понимала, прекрасно понимала, что сейчас должна развернуться и уйти прочь — подальше от бывшей избранницы моей любимой уголовницы, которая непременно выльет на Марго ушат грязи, оставив после себя тонну нелепых домыслов и подозрений. Однако дикое, отчаянное любопытство усиленно толкало меня вперед — к этой малознакомой, неприятной девушке, которая так хорошо знает Марго. Которую, судя по всему любила Марго. Которая принимала непосредственное участие в развитии их отношений — от простой студентки до дамы сердца. Чтобы глубже понять причины поведения женщины — боли, которая не позволяет ей войти в эту реку дважды. А может, даже разобраться в этих причинах и устранить их. — Только не думай, что я буду хавать любую лапшу со своих ушей, — также недовольно процедила я, размещая куртку на одну из бесчисленных вешалок находящейся неподалеку кафешки. — В конце концов, я тоже общалась с Марго и успела кое-что про нее узнать. — Ну зачем же лапшу. Тут вон сколько всего, — невозмутимо вещала собеседница, листая толстую книжку с яркими аппетитными картинками. — Мне, пожалуйста, салат Мауро и капучино, — сказала она парню-официанту. Который сию же минуту обратился ко мне. — Вы будете что-нибудь заказывать? — Нет, спасибо, — дождавшись его ухода, я впилась в собеседницу яростным, жаждущим истины взглядом. — Мы жрать сюда, что ли, пришли? Давай рассказывай. — Фу, жрать. Вот моветон, — скривилась барышня, будто испытывая мое терпение. — Да не нервничай ты так. Все будет. Я бы тебе посоветовала не сидеть порожняком. Разговор будет долгим. И нелегким. Наконец, дождавшись своего заказа и даже не убитая мною великодушно поданным ей ножиком, «благодетельница» приступила к рассказу, то и дело интригующе разбавляемому громким неатмосферным причмокиванием. — Ну, значит, слушай. Училась я, значит, на третьем курсе. Как и ты. И была у меня преподавательница по уголовному праву. Строгая, принципиальная, требовала от нас не то идеальных знаний, не то звезд с неба. В общем, настоящая стерва, — констатировала она, мигом награжденная моим негодующим взглядом, за которым, однако, не последовало реплики. Слишком сильным было мое желание побыстрее дойти до главного. (Да и, в общем-то, здесь я была с ней согласна). — Ну, естественно, стала наводить свои порядки: «Чего опаздываем на двадцать три секунды?», «Где сто миллионов пятьдесят тысяч Пленумов?», «Вы тупые, ни на что не способные дети, а я — королева юриспруденции и буду делать с вами все, что захочу». Шаг влево, шаг вправо — расстрел с конфискацией и отработкой. Это никому, естественно, не нравилось. Но рот открыть никто не смел… Студенты — народ беззащитный, зависимый, ни слово сказать, ни кляузу в деканат написать — чревато… Их легко можно под себя прогнуть — в любую позу за заветную пятерку в журнальчике. Они молчали в тряпочку и терпели это дерьмо в свой адрес. А я-то не такая. Всю жизнь была лидером - и в садике, и в школе, и во дворе. Даже преподы некоторые ко мне прислушивались. И я буду потакать какой-то высокомерной сучке, которая нас в грош не ставит? Я на все ее выпады и придирки молчать не стала. От моих едких, остроумных комментариев в ее адрес вся группа лежала под столом, а она тихо прожигала меня ненавидящим взглядом, поддевая на каждой паре и пытаясь при первой же возможности влепить двойку. Но мне было плевать. Она грозилась отвести меня к декану, выдворить вон из университета, но я-то прекрасно понимала — она блефует. Пойти таким путем для нее означает сдаться — в войне, за которой наблюдал весь факультет. А этого наша королева Марго никак допустить не могла. Это ж психология! — подняла палец вверх Женя. — У меня по ней пятерка была. А потом, — она опустила глаза, отодвинув от себя опустевшую тарелку. — В тот день мы как обычно ругались. Снова из-за какого-то пустяка, я уже не помню. Мы шли по коридору, что-то кричали… Потом остановились около лестницы, продолжая ругаться. Ну и в процессе жаркой дискуссии наша эмоциональная дама взмахнула и… я кубарем полетела вниз… — она замолчала. Кружка с кофе невыразительно звякнула о стол. Казалось, все кафе замерло в ожидании продолжения этой истории. — Да… было больно. Но я, к счастью, плохо помню. Этот полет, длиной в секунду. Как шмякнулась о каменный пол универа… Нестерпимую боль в ноге и затылке… Помню только ее обеспокоенное лицо, нависшее надо мной после падения. Черт, я никогда не видела в нем столько страха. Беспомощности, — лицо девушки скривила довольная кровожадная ухмылка. — Мне впервые стало ее жаль. Немного… Ух, как же я торжествовала… Когда она с самым, что ни на есть виноватым видом пришла ко мне в палату, принеся с собой какие-то апельсинчики. Как с перекошенным от волнения лицом слушала вердикт моего лечащего врача. Как терпела истерики и наезды моей матушки, угрожающей написать на нее заявление. Какое-то время мне правда очень хотелось этого. Знаешь… самое удивительное, что она не стала отпираться, хотя вполне могла доказать, что меня толкнули инопланетяне или я решила самоубиться таким «изысканным» способом. Она реально ощущала себя виноватой. Приходила ко мне, как побитая собака. Ничего не говорила. Смотрела. Немым укором. Вроде не просит прощения на словах, но этот взгляд… Сильнее всяких слов. И знаешь… Парочки таких визитов хватило для того, чтобы я сдалась. Да и… где-то в глубинах моей отвязной души проснулась та самая пресловутая совесть. Я же сама виновата в некотором роде. Некоторые мои шутки и правда переходили грань… Сильно переходили. Я это понимала — я хотела ранить больнее… Но она даже не реагировала в последнее время. То ли это была продуманная военная тактика в войне со мной, то ли правда все настолько надоело. А тут, видать, прорвало. Да и понимала я — не хотела она меня калечить. Разве что в шутках «Еще раз не придешь на мою пару — и идти тебе будет незачем», — ухмылка, ухмылка, ухмылка! Лицо этой девушки вообще способно изображать иные мимические действия? — И толкнула-то она не сильно. Просто забыла про эту лестницу на эмоциях… Да и к тому же — после этого случая пятерка автоматом мне была бы обеспечена. Ну я так подумала, все взвесила. Не стала я дело заводить. Там же кроме моих показаний ничего и не было. Сказала, что сама упала. А это же такое дело — кто его разберет, как все случилось, доказать что-либо сложно… Я и сама плохо все это помню… А зная богатую фантазию наших представителей порядка, которым кто-то поведал про наши войны… Агафонова могла уехать далеко и надолго — не взирая на свои ученые степени и заслуги перед отечеством. Да и было еще кое-что… — в ее опущенном взгляде (вау), мелькнуло что-то наподобие грусти. — В Марго будто поменялось что-то. Где та безжалостная стерва, которая держала в страхе всю группу? Мягкая стала. Спокойная. Пришибленная, но это даже на руку. Хотя досталось мне не сильно — легкое сотрясение, да перелом лодыжки. А вот с ней были проблемы. Перелом оказался сложным, потребовалась операция. Как Марго только услышала — мигом собрала все свои сбережения, мама даже заволноваться не успела — а все уже оплачено! Жалко мне ее стало. И стыдно… не своими же руками она мне ее сломала. А она потом еще приходила, деньги приносила, продукты, с учебой помогала, ходила с преподами договариваться, объясняя всю ситуацию. Могла примчаться в любое время дня и ночи… Добрая. Нежная. Заботливая. Ходить учила как маленького ребенка. Само воплощение ангела на земле… — девушка резко подняла взгляд. Однако смотрела она не на меня, а в далекие светлые времена, где она была счастлива и любима — и это делало ее такой трогательной и милой, словно бы я видела перед собой не ту сумасшедшую девицу, которая угрожала мне убийством у стен родной альма-матер. Я не могла не признать это — каким бы уколом не отдавало под ребра понимание того, что не только со мной моя Марго была такой ласковой и нежной. — Ну, мне стало становиться все мало. Я не заметила, как по уши втюрилась в уголовницу! Ну правда — за мной так не ухаживал никто и никогда! Ни один парень! Даже мама, вначале ненавидевшая ее, потом сама начала к ней сватать! Ну, а Рита… конечно, она потакала мне. Делала все, что я скажу. Остаться подольше — да, конечно; взять руку, обнять — ради Бога. Ты даже не представляешь, сколько мы обнимались за все это время! То она в знак извинения, то я в знак благодарности. Она была ласковее, чем мой кот Тишка, когда просит сосиску. И тут как-то во время очередных прощальных объятий (это был уже как обряд) у меня сорвало крышу. Моя рука спустилась вниз по талии, а губы… коснулись плеча! Она заметила, но будто не сразу… Я помню ее шокированный взгляд… И она ушла. А на следующий день пришла в больницу как ни в чем не бывало. Она выглядела такой спокойной, будто бы случившееся было самим собой разумеющимся. Ну и на прощание я решила повторить эксперимент. Но на этот раз плечом все не кончилось, — ее молчание было словно затишьем перед штормом, который уже разыгрался внутри меня в диком коктейле бешено бьющегося сердца и желудка, готового низвергнуть его наружу. — Ну и в общем... мы поцеловались, — она прикусила губу. Жгучее едкое пламя кольнуло сердце, заставляя скопировать ее жест, впившись в деревянную поверхность стола, наверное, до побелевших костяшек. — Ну вот… с того момента все закрутилось, завертелось. Конечно, вначале Марго была шокирована, мне пришлось дать ей время на раздумья, но в конце концов… Первое время все было чудесно — постоянные улыбки-переглядки на парах, бесконечные переписки, которые не умилят только мертвого, томные, волнительные вечера, плавно перетекающие в страстные ночи… Но, как говорится, горбатого только могила исправит, — она опустила глаза. Горечь, в одночасье появившаяся в ее привычной полуулыбке-полуухмылке, безмолвно предрешала судьбу дальнейшего повествования. — Просто в один из вечеров на мое предложение встретиться, она ответила… холодом. Таким привычным и уже непривычным для меня. Сказала, что не может, что у нее в семье какие-то проблемы… И бросила трубку. Конечно, я не могла оставить все как есть, и на следующий день нашла ее в универе, пыталась узнать, что случилось, может, даже предложить посильную помощь. Но как ты понимаешь… наша гордая и независимая дама не сочла нужным ничего объяснять. Я пыталась, пыталась… пытала, пытала… и в итоге решила оставить ее в покое. В конце концов, тетя взрослая - справится сама. Рано или поздно все придет в норму, и она придет тоже — так я думала тогда. Как же я ошибалась… — фирменная усмешка казалась незнакомой — нервной, будто бы на грани истерики. — Я никогда не забуду этот день. 21 марта. 12:45. Забуду я — напомнит телефон. Это страшное и совершенно неожиданное, как гром среди ясного неба, страшное сообщение, как приговор: «Мы расстаемся»… Да. Именно так. Без сопливых «мы не можем быть вместе» или «мы не сошлись характерами». Коротко, по существу, без воды — которую она не любит ни в ответах студентов, ни по жизни в принципе. Повисла пауза. В то время как окунувшаяся с головой в воспоминания Евгения продолжала идти ко дну, я стояла на берегу, не пытаясь помочь выбраться, а напротив, затаив дыхание ожидала дальнейшего развития событий. Признаться, это странное заявление Марго в ее рассказе хоть и обрадовало меня, но и повергло в шок — Рита не тот человек, который будет бросать любимого человека вот так, без личного присутствия и объяснения. Впрочем, зная немногословность Агафоновой… — Конечно, я не могла с этим смириться. Как и в прошлый раз я оббивала все пороги, обрывала все провода, но наша дама, как ты поняла, тот еще крепкий орешек, и пока расколешь ее — не одни плоскогубцы сломаешь. В конце концов, нервишки мои сдали, но надо было сдавать сессию, которая становилась все ближе. И, конечно же, не обошлось без нашего любимого уголовного права – как с нашей дамой обойдешь? Как ты, наверное, поняла, я неплохо подтянула ее предмет за время нашего близкого «общения» (у меня просто не было выбора). Хотя профессиональный долг почему-то оказался выше наших высоких отношений, и она не соизволила поставить мне автомат, я подумала, что она просто отводит подозрение. В любом случае, на экзамен я пришла относительно спокойной — всяко спокойнее моих одногруппников, которые уже дружно бронировали себе место на кладбище. И билет мне попался не такой уж и сложный. И ответила я вроде неплохо — хотя, для нашей "грозы разгильдяев" все будет «плохо», что ни ответь, — по вновь опущенным ресницам я поняла, что за этим поверхностным благополучием непременно последует что-то ужасное, в стиле самых плохих концов голливудских драм. — Она слушала, кивала, изредка вставляла свои (чего греха таить) едкие комментарии. Когда я закончила, она взяла зачетку, казалось бы для того, чтобы вывести свою заветную каракулю, но не тут-то было… — во взгляде, который снова смотрел сквозь меня, отразилось что-то жуткое и… неживое? — Как вдруг, она поднимает на меня свои глазищи и задает вопрос по теме, которую мы изучали тогда, когда я сломала ногу! Нет, безусловно, валяясь в гипсе, я читала какие-то лекции на сайте, решала тесты, чтобы совсем не выпасть из образовательной обоймы, но ты сама как студентка, наверное, понимаешь, что ни о каком углубленном изучении этой темы не могло быть и речи! Я решила напомнить ей об этом — еще не веря, что она может… Что у нее остались ко мне хоть какие-то чувства… «Ну раз не было. Это не смертельно» — сказала эта женщина, с милой улыбкой отдавая мне зачетку! Пустую зачетку! Она отправила меня на пересдачу за то, что я была на больничном. По ее, между прочим, вине! И она это понимала! Она же сама ходила к этим преподам просить за меня… каких-то несколько месяцев назад! А сама… – в глазах девушки в тот момент не было, казалось, ничего, кроме дикой, непримиримой ярости, граничащей с отчаянием, уже виднеющимися в уголках глаз прозрачными горькими каплями. Разгорающаяся во мне злость, погаснув, как пламя на сильном ветру, сменилась отчаянным желанием пожалеть эту девушку. Трудно даже представить, как я пережила бы такое… Да впрочем, «пережила» — слишком громко сказано! Скончалась бы прямо там от разрыва сердца, и к лучшему! Сказанное Перепеловой не укладывалось у меня в голове. Неужели это — Марго? Моя любимая, любящая, нежная Марго? Марго, которая нежно обнимала меня на кафедре, вытирала слезы, которая дала мне эту совершенно незаслуженную победу на конференции! Марго, которая отважно, словно супергерой из фильмов, защищала меня и мое честное имя до последней капли крови от всяких гомофобов и от этой самой Жени в частности! Марго, которая, судя по всему, любила эту Женю — иначе какая бы сила затащила ее к ней постель? Нет. Она не могла. Просто моя собеседница, одержимая жаждой мести и желанием избавиться от соперницы, сейчас пытается вызвать меня на эмоции, нагло клевеща на бывшую избранницу! На мгновение безумно захотелось встать и закончить этот цирк, но маленькое зерно сомнения, посеянное в моем сердце этими слишком уж искренними эмоциями и болью, все же не позволило мне двинуться с места, убеждая в том, что дальнейшее повествование девушки сложит в моей голове четкий и правдоподобный пазл. — Я могла бы ее понять, правда. И то, что сказанное мной — не отмазка и что мешать личное с профессиональным — мягко говоря, было бы непрофессионально. Но, блин, — краешек скатерти смялся в руке под едва осознаваемым яростным порывом. Нет, так не играют. — Она знала всю эту ситуацию не понаслышке, она видела мою боль, она бегала за врачами, приносила лекарство, — по щекам девушки наконец, будто вырываясь из заточения, покатилась несчастная слезинка, повергшая меня в растерянность. Я никогда не была в подобных ситуациях и попросту не знала что делать. И надо ли что-то делать? Хоть это уже не походило на актерскую игру, но так просто менять топор войны на трубку мира я не торопилась. — Конечно, я тщательно готовилась к пересдаче, изучала все тонкости и хитросплетения уголовно-правовых норм, тем более это не доставило мне особого труда — если ты разбираешься в предмете и видишь этот «скелет», «обрастить» его плотью будет не так уж и сложно. Но я не сдала. Ни во второй, ни в третий раз. Самое интересное, что Марго не указывала мне на ошибки. Просто отдавала зачетку со словами: «Так не пойдет» или «Попытка не засчитана». Так могло бы продолжаться до скончания веков и зарождения на земле новых цивилизаций, но неожиданно изданный приказ дирекции предопределил мою участь. Согласно нему, студенты, не сдавшие экзамен с третьего раза, подвергались отчислению. Впрочем, наше не торопящееся расставаться со студентами и денежками их пап руководство, давало всем тунеядцам, лентяям и двоечникам последний шанс. И она знала, что он последний. Знала… — руки, сложенные на коленях, сжались в невидимой, но четко ощутимой мной судороге. — Но чуда не произошло. Меня отчислили… — голос девушки звучал тихо, почти бесшумно. Так находящийся на пороге смерти делает свой последний вздох, и раненная птица приземляется на дно пропасти. — Вот и вся история. Ты можешь не верить мне, смеяться, продолжать защищать дальше свою ненаглядную Маргариту Андреевну. Черт, если б я хотя бы знала причину всего этого… А так, живу в безысходности и неизвестности уже несколько месяцев, пытаясь понять, кто виноват и что сделал… И это Ад — ад, созданный из моих собственных догадок и предположений — самый худший на земле… Я не знаю, что мне делать дальше. Из дома не выхожу почти, да и теперь незачем. Пить начала. С трудом заставляю себя пройти мимо спиртных отделов в супермаркете. Понимаю — эта тварь, кем бы она ни была, не стоит того, чтобы я сгнила в канаве… Воцарившееся, почему-то особенно гнетущее сейчас молчание красноречиво свидетельствовало о том, что исповедь подошла к концу. Я сидела, не двигаясь и не дыша, совсем позабыв про весь окружающий меня мир: про это кафе, которое продолжало жить привычной для него шумной жизнью; про его посетителей, которые обсуждали что-то за спиной; про то, что сейчас мило беседую со своим главным, казалось бы, врагом. А врагом ли? Казалось, я ожидала от этой девушки всего, что угодно — обвинений Риты в сексуальных домогательствах, рассказов о том, что она пьет кровь младенцев по ночам или даже о том, что колотила свою экс-избранницу Уголовным Кодексом по голове. Но это… Это не укладывалось в голове. Но в это верилось — верилось гораздо больше, чем в любое другое. Если я ни капельки не сомневалась в том, что падение девушки было чистой трагической случайностью, то в то, что она смогла без суда и следствия завалить неплохо знающую предмет, да еще и свою любимую девушку… Наверное, сейчас как любящий человек я должна, как Матросов на амбразуру, броситься на защиту своей возлюбленной и ее честного и непорочного имени. Но как студентка, неоднократно видевшая, как эта женщина без зазрения совести вытягивала и валила таких же несчастных студентов исключительно исходя из личных симпатий и антипатий… Я не могла ее оправдать. Также как не могла не поверить слишком чувственной и проникновенной исповеди этой, не особо похожей на актрису Большого Театра, девушки. Так не играют. Так не поступают. Жгучий, тяжелый, как горшок из раскаленной печи, комок обиды и негодования рвался из груди неудержимым желанием разгромить здесь все к чертям собачьим, в том числе эту чертову Перепелову, которая решила рассказать мне эту душещипательную историю. Историю, породившую в моей душе кучу домыслов и подозрений, как в том самом Аду, про который она рассказывала. Впрочем, если она существовала не только в воспоминаниях Перепеловой, но и в самой что ни на есть настоящей реальности, была ли эта девушка такой уж невинной жертвой? Безумно хотелось взглянуть на эту ситуацию с другой стороны — со стороны моей любимой уголовницы. Которая все же (я верила) не могла вот так отказаться от любимого человека и, тем более, сломать ему жизнь — что бы ни происходило между ними и ни послужило причиной такого отказа. Да. Причина была. Ее не могло не быть. И я должна выяснить ее — чего бы мне этого ни стоило…. — Да… — только и смогла произнести я после двухминутного переваривания великодушно преподнесенной мне, как салат этой девушке, информации. Которую я сглотнула с не меньшим аппетитом. Но, как и бывает после насыщения чем-то вкусным и очень вредным, я ощутила острый приступ тошноты — к этой милой вначале, но такой неприятной истории, к этой треклятой, изложившей ее Жене и себе самой, поддавшейся на уговоры экс-возлюбленной моей возлюбленной, вызвавшейся рассказать мне эту историю. — Как-то…неожиданно… — более подходящего слова здесь не подберешь. — Ты это… прости меня, — в робко поднятом взгляде мелькнуло что-то типа раскаяния. — За ту истерику на грани наезда… — Она ж тогда мне только роковую смс-ку написала. После этого у меня реально крышу снесло. Я закидывала ее сообщениями, караулила ее у подъезда, у института с требованием объясниться… А тут твое неожиданное появление и столь же неожиданный наезд на меня Марго в твою защиту. Вот у меня все и сошлось. Я реально была готова стереть тебя с лица земли. А потом этот экзамен и чертова пересдача… Я поняла, что дело не в тебе. Наоборот — что ты можешь пострадать так же, как и я. От человека, который поигрался с другим, зависимым от него человеком, а потом выбросил его на помойку, словно сломанную куклу, можно ожидать всего чего угодно. Я не знаю, как далеко зашли ваши отношения, но я бы настоятельно рекомендовала тебе держаться подальше от этой твари, которая трахнет тебя пару раз и пойдет строить глазки таким же невинным дурочкам… — Не смей. Так. Говорить. Про Риту! — я едва успела переварить сказанное прежде, чем оно слетело с моих уст. Нет. Я не могла допустить чтоб кто-то, пусть и даже за дело, оскорблял мою любимую. Чтобы там ни было, и кем бы она ни была в данной, не понятной до конца ситуации… — О? Уже Рита. Окей! — невесело усмехнулась Перепелова, доставая из сумки кошелек. — Не веришь, так не веришь. Наверное, я бы на твоем месте тоже не поверила девице, которая когда-то спала с твоей женщиной и теперь пытается представить ее не в самых светлых красках, — благополучно расплатившись за обед, Евгения поднялась с места. — Может, у тебя с ней все по-другому будет. Кто знает. Главное, подумай о том, выберешься ли ты из этого дерьма, если что вдруг. Я ж сама была такой же, — во взгляде девушки мелькнуло что-то прежнее, насмешливо-язвительное, но уже с оттенками сострадания, прежде чем она взяла с вешалки свою норковую шубу. — Чао! Мне оставалось лишь грустно смотреть ей вслед. Липкое, мерзкое, похожее на то самое дерьмо чувство оплело внутренности ядовитой, черной паутиной. Как бы парадоксально это ни звучало, услышать историю про Марго, изменившую ей с каким-нибудь усатым мужиком было бы предсказуемее и приятнее. А тут… Нет. Марго не могла так. Я видела, как изменилось ее лицо при упоминании этой Жени — тогда на кафедре. Черт! Новое, неприятное жгучее чувство завладело мной. Она ведь любила ее. И, возможно, любит. Со стороны это походило на банальную женскую месть. И поэтому она и решила ей отомстить. Но за что? Что такого должен сотворить твой любимый человек, чтоб у тебя поднялась рука сломать его жизнь… Как можно так обойтись с человеком, с которым ты делил кров и постель? Как вообще можно так обидеть человека, который продолжает тебя любить? Неужели она, взрослая, рассудительная, опытная женщина, кандидат юридических наук, не могла понять как это больно? Что мешало поставить ей эту несчастную пятерку и позволить учиться дальше — в благодарность того, что между ними было? Нет. Марго явно хотела убрать ее из своей жизни, любым способом. Возможно, ей тоже было очень больно. И она хотела, чтобы Жене стало так же больно. Только что же должно было между ними произойти? И так ли искренна была Евгения в своей душещипательной исповеди, представляя себя невинным ангелом? Вопросы, вопросы, вопросы со скоростью несколько штук в секунду рождались в моей голове, требуя незамедлительных ответов. Но их не было. Как бы ни была добра ко мне Агафонова, сколько бы всего для меня ни сделала, я не могла не признать, она — не ангел. Эта женщина, способная как возродить тебя из пепла Великой Любви, так и обратить в пепел Великой Ненависти. И связываться с ней было ой как опасно. Но я любила. И готова была стать пеплом — ради счастья побыть с этой женщиной рядом. И все-таки узнать, кем же она является на самом деле — пусть мне будет суждено повторить судьбу этой несчастной (если действительной такой уж несчастной) девушки… Выйдя из кафе, я побрела в неизвестном мне направлении, ощущая на лице липкие комочки мокрого снега. Без того непонятная и усложнившаяся в последнее время жизнь, сейчас вовсе казалась мне сюжетом какого-то тупого русского кино. Кино, в котором я ощущала себя не главной, и даже не второстепенной героиней — а всего лишь безучастной зрительницей, со стороны наблюдающей за развивающейся драмой. Естественно, без счастливого конца… Без вообще какого-нибудь конца….