Глава 20. Небо мольбы не ждет
21 мая 2020 г., 17:00
Хайрат стоял у подножья холма, за которым начинался следующий округ — Дария. Измученные люди, лишенные крова и родных, с ранеными телами и душами, стекались к неприметному камню — прошел слух, что там их будет ждать избавление. Большая часть роптала и мрачно предрекала, что избавление есть не что иное, как смерть, но выбора не было. Можно было остаться — и погибнуть в страшных муках под обломками домов и осколками жизней, или сгореть заживо, или — этих "или" набиралась тьма, и одно ужаснее другого. А можно было уйти — хотя бы попробовать. И люди отчаянно цеплялись за казавшуюся такой тонкой, неосязаемой нить надежды.
Серо-синими тенями туда же проскользнули двое — на лица беглецов легла тяжелая тень. Умирать не хотелось никому, а что, кроме смерти, несли аместрийцы, холодная синева формы которых только оттеняла и без того зловещую бледность их кожи? Но, вопреки ожиданиям, эти на них не напали — напротив.
— Идите, живей, — напутствовал их тот, что пониже, кивая в неприметную пещеру. — Выйдете уже в другом округе.
— Там не задерживайтесь, — подхватил второй, он говорил куда строже и выглядел более опасным — такому перечить вовсе не хотелось. — Забирайте всех, кого только удастся — и уводите. Уводите прочь, бегите в пустыню.
— Но... — волна возмущений прокатилась в толпе — людям все еще слишком хотелось верить в то, что их оставят в покое, дадут дожить свой век там, где они и предки их жили еще с незапамятных времен.
— Никаких "но", — холодно отрезал высокий. — Уйдете — спасетесь. Нет — так не пеняйте потом на своего бога, что он вас не спас.
Кто-то хотел было возмутиться, но не решился. Один за другим ишвариты вновь прятались в саму землю, а она раскрывала им каменные недра в спасительных объятиях. Хайрат, нахмурившись, считал уходящих.
— Опять не пойдешь? — полушепотом осведомился Дефендер, когда люди наконец скрылись из виду — уже второй раз за этот бесконечный день.
— Не пойду, — выдохнул Хайрат. — Слишком многое не завершено, — он посмотрел Дефендеру в глаза, смерил его взглядом и поджал губы.
— Если есть, что сказать — говори, — велел Макдугал. — Нам уходить надо. Иначе, не ровен час...
Он умолк, а в глазах его отразилась совершенно неизбывная тоска.
— Возьмите, — выпалил Хайрат и вынул из-за пазухи красный камень. — Не знаю, что за штука это, но мне сказали, что алхимики в этом должны разобраться.
— Откуда у тебя оно?! — лапища Макдугала крепко ухватила Хайрата за грудки.
— Не горячись, — скривился тот. — Сам не знаю, что за штуковина такая. Нашел в вещах товарища...
— Где товарищ? — продолжал наседать Ледяной.
— Шакалов кормит! — огрызнулся Хайрат, выдирая рубаху из хватки Макдугала. — Убили его, ваши-то! — горечь и обида внезапно прорвались наружу. — Герои! А он, между прочим, в вашей же армии и служил! В вашей хреновой академии учился...
— Остыньте, оба, — шепотом просвистел Дефендер, оглядываясь. — Иначе сейчас мы с тобой, Ледяной, загремим под трибунал! А этого на месте порешат, и вся недолга!
— Да, — лицо Макдугала вновь стало бесстрастным. — Разберемся. Уходите, — кивнул он Хайрату. — Наша армия здесь камня на камне не оставит, вот увидите.
Хайрат поджал губы и только кивнул. Слов не осталось.
— Ты хоть понимаешь, что он нам передал? — шипел Макдугал, когда они с Дефендером шли прочь, подгоняемые свистом пустынного обжигающего ветра.
— Да, — серьезно кивнул Дефендер. — Никогда не думал, что он так выглядит.
Исаак мотнул головой — его куда как больше занимало то, на что этот кристалл был способен.
— Ты понимаешь, что это их шанс? — голос Ледяного слегка дрожал.
— Угу, — снова кивнул Дефендер. — И наш.
Исаак дернул плечами — думать о том, что станется с ними, если хоть одна живая душа узнает о том, что они натворили, не хотелось. Теперь перейдя эту черту, они словно плыли по течению бурной реки, шли по тонкому льду — и каждый шаг мог оказаться шагом в бездну. Макдугал на мгновение подумал о том, как это может отразиться на Дефендеровой семье — и порадовался тому, что он сам был один как перст. Все же куда как проще, когда ты не связан никакими узами. Когда нечего терять.
— Значит, мы спасем стольких, скольких получится, — сквозь зубы прошипел Макдугал.
— Нас в этот список вписать не забудь, — усмехнулся Дефендер.
— Заявление напиши сначала, — огрызнулся Макдугал, — о внесении в соответствующие списки. И не забудь его у Брэдли завизировать. Приказ, брат, есть приказ.
Они поспешили к разрушенным домам, где гулким эхом еще местами слышалась стрельба. Внезапно навстречу им, точно из-под земли вырос, подался какой-то военный, судя по погонам, лейтенант.
— Майор Макдугал, майор Дефендер! — он вытянулся по струнке. — Разрешите доложить!
— Валяй, — махнул рукой Макдугал.
Дефендеру на миг почудилось, что в глазах лейтенанта промелькнуло недовольство — многим младшим офицерам не по нутру была фамильярность старших по знанию.
— Наша зона зачищена полностью. Отряды майора Кимбли, майора Эдельвайс, полковника Грана и подполковника Стингер завершили работу и двигаются в лагерь. Отряд майора Мустанга близок к завершению операции. Отряд майора Сикорски перенаправлен на северо-восток по спецоперации, подкрепление пока не требуется!
Исаак хмыкнул и пошел дальше, Дефендер ощутил укол совести:
— Благодарю вас, лейтенант... — он покачал головой. — Не помню вашей фамилии...
— Шпигель, господин майор, — лейтенант прищурился и широко улыбнулся. — Лейтенант Эдвин Шпигель.
* * *
Алаксар, изнемогая от боли, шел куда глаза глядят — сквозь багровую пелену все вокруг казалось потонувшим в крови; багровые лучи солнца, клонящегося к закату, заливали серую землю. Пальцы Алаксара судорожно сжимали проклятую тетрадь, покоившуюся в складках одежды на перебинтованной груди, — будь тысячу раз неладны эти богопротивные исследования! Если бы брат не провозился все утро с этой дьявольщиной... Если бы сам Алаксар не отвлекся на разговор, а показал бы чертовому алхимику небо в алмазах... Боль потери тонула в бесчисленных "если", перед глазами всплывало виноватое лицо Соломона и ледяные глаза демона с татуированными ладонями. Где-то позади что-то бухало и гремело, но Алаксар никак не мог разобрать, происходит ли это наяву или это измученное сознание так слышит каждый шаг ставшего каким-то чужим и ужасно неловким тела. Резко остановившись, Алаксар из последних сил утер кровь с лица и посмотрел вдаль. Он стоял на холме, а под ногами его раскинулась некогда мирная, а теперь искореженная войной земля. Нечеловеческий крик вырвался из его груди, разрывая ее изнутри, отдаваясь болью во всем теле. Он щупал камни, залитые солнечным теплом и обагренные кровью, и злые соленые слезы катились из углов его глаз, опаляя чудовищную рану на лице, от чего Алаксару сделалось еще больнее. И теперь он ощутил острую, как никогда, потребность — потребность выжить, сохранить то, ради чего Соломон пожертвовал собой. Это означало одно — следовало идти вперед. Алаксар встал и, отвернувшись от разрушенной Канды, посмотрел на восток. У подножья холма простирался округ Дария — последний не склонившийся перед мощью аместрийской армии клок ишварской земли. — Они не остановятся, — мрачно говорил пожилой мужчина, тот, кто вывел всех, кого только было возможно увести из-под огня аместрийской армии — настоящей машины смерти. — Перевязывать заново не буду — пока не время, у нас ничего нет. Эти бинты хотя бы чистые. Видно, хорошие врачи тебе, сынок, помощь оказали. Алаксар нахмурился и промолчал. — Так вот... — пожевав губу, пожилой всмотрелся ярко-алыми глазами в лицо Алаксара. — Завтра, как взойдет солнце, мы направимся в пустыню. Заберем с собой всех, кто согласится уйти. — В пустыню? — подскочил Алаксар. — Но... — Останемся — погибнем, — отрезал пожилой. — Можно дать бой! — заупрямился Алаксар. Пожилой грустно усмехнулся: — Вон, погляди. Дали уже. Мало? Все вам, молодым-горячим, мало! — он вскипел. — Детишек расстрелянных видел? Алаксар поджал губы. — То-то и оно! Герой, тоже мне... — пожилой покачал головой. — Я отомщу! — горячо возразил Алаксар. — Они пожалеют! Они будут раскаиваться во всем, что сделали! За каждую каплю ишварской крови, за слезу каждого ребенка, за... — И приумножишь ненависть? — перебил его пожилой. — Ты должен смириться. Слова застряли у Алаксара в горле. На мгновенье ему показалось, что напротив сидел не этот человек, имени которого он даже не спросил, а Соломон, его любимый непутевый брат Соломон — тот тоже вечно так говорил... — По-вашему, мне нужно простить все, что сотворила армия? — наконец выдавил из себя Алаксар. — Смириться и простить — разные вещи, — покачал головой пожилой. — Ты не должен прощать несправедливость. Как любой человек, ты должен помнить о ней, отвергать и презирать ее. Но нужно смириться, нужно жить дальше. И прервать порочный круг ненависти! Алаксар тихо застонал — он явственно вспомнил, как о том же самом говорил Соломон. Соломон, изучавший эту дьявольщину. А теперь ему говорил о том же один из служителей Ишвары... Что же выходило? — Спи, Алаксар, — проговорил пожилой. — У тебя есть несколько часов. После мы поведем этих людей к избавлению.* * *
Брэдли внимательным взглядом единственного глаза осмотрел собравшихся в Штабе генералов. — Итак... Генерал Дрейзе, доложите обстановку. Дрейзе встал, откашлялся, промокнул белоснежным платочком лоб и начал: — Господин Верховый главнокомандующий, сегодня силами наших войск удалось полностью ликвидировать повстанческий округ Канда, а также уничтожить оставшихся в смежных округах. Разведка сообщила, что в зачищенных округах выживших не осталось. Часть повстанцев направилась на юго-восток, через холм, в единственный округ, где еще не производилась операция по истреблению. Аэруго перекрыла границу, пытавшиеся сбежать расстреляны аместрийскими отрядами. Дрейзе снова откашлялся, подобострастно вздохнул и выжидательно уставился на фюрера. Брэдли помолчал, словно что-то прикидывая. — Каковы потери? — наконец спросил он. — Мы ожидаем рапортов от офицеров и государственных алхимиков, господин фюрер, — Дрейзе слегка побледнел и повертел шеей так, словно воротник форменной рубашки ему тесен. — Ожидаем, — легкая улыбка тронула губы Брэдли; усы почти поглотили ее — только глаз немного потеплел. — Есть ли неблагонадежные в рядах армии? — Никак нет, господин фюрер, — ответил Дрейзе — чересчур поспешно. Брэдли прищурился. — Были доклады о странном поведении... — слово взял генерал из контр-разведки, пожилой крепкий мужчина с окладистой седой бородой. — Но пока это не ваша проблема, господин фюрер. Мои люди... — Не забывайтесь, Боллинг, — проговорил Брэдли тихо. — Прошу извинить меня, — скривился тот. — Все свободны, — фюрер встал, давая понять, что заседание завершено. Боллинг, Дрейзе... — Брэдли поднял на контр-разведчика тяжелый взгляд, игнорируя Дрейзе. — А вас я попрошу остаться. Еще на одну минуточку. — Генерал Дрейзе, — Брэдли заложил руки за спину и пошел вдоль стола. — Позвольте полюбопытствовать, что вам известно об этом. Дрейзе судорожно вытер шею платком. — Господин фюрер... — он облизал пересохшие губы. — Мне сообщили, что майор Кимбли... — Кто сообщил? — перебил генерала Брэдли. Дрейзе метнул неприязненный взгляд в Боллинга; Брэдли, заметивший это, только усмехнулся: — Говорите, это приказ. — Мне говорилось в частной беседе... — попытался оправдаться Дрейзе. — Здесь не может быть частных бесед, — отрезал Брэдли. — И вы, генерал, должны это понимать. — Бригадный генерал Льюис, — выдавил из себя Дрейзе. — Бригадный генерал Льюис, — точно эхо, повторил Брэдли, садясь за стол и сцепляя пальцы в замок. — Тот самый генерал Льюис, из под зоркого ока которого в тысяча девятьсот третьем году в Западном городе утекло аж целых пять ишваритов. Из запертой камеры. И еще кое-что. Дрейзе опустился на стул, судорожно сминая злосчастный платок в потных ладонях. — Бригадный генерал Льюис, который является бригадным генералом вот уже шесть лет кряду. Дрейзе закивал. — Так и что вам поведал бригадный генерал о майоре Кимбли? Дрейзе сглотнул. Он уже пожалел, что тогда вообще слушал жалобы Льюиса на "сбрендившего алхимика" — не приходилось бы теперь краснеть, бледнеть и позорно оправдываться. — Господин фюрер, бригадный генерал Льюис сообщил мне, что при обсуждении плана майор Кимбли выказал уважение и сострадание к врагу! — выпалил Дрейзе. Собственные слова тут же показались Дрейзе бредом сивого мерина. Вот уж и правда — и на старуху бывает проруха, а тут он, старый вояка — и выдал такое! Да чтобы майор Кимбли, которого все солдаты за глаза иначе чем "Кровавым" не называли — и сострадание? Да и потом, Льюис говорил об этом невзначай, сам Дрейзе слушал вполуха... Но врать фюреру Кингу Брэдли — не то что врать — даже утаивать что-то — у несчастного генерала вовсе не получалось. Боллинг рассмеялся в голос. Брэдли, однако, остался предельно серьезен. — Напишите рапорт, — фюрер кивнул за стол. — В нем укажите, какого числа, во сколько и в каких формулировках бригадный генерал Льюис сообщил вам эту новость. Генерал Дрейзе промокнул пот со лба, сел за стол и принялся скрипеть пером по бумаге. Боллинг стоял рядом и ждал. — Вот, прошу вас, господин фюрер, — Дрейзе передал бумагу Брэдли. Тот, едва пробежав ее единственным глазом, проговорил: — Я приказываю вам молчать об этом инциденте, генерал. А также позабыть о том, что вам имел любезность сообщить бригадный генерал Льюис. Можете идти. — Благодарю! — Дрейзе козырнул и вышел прочь. Брэдли кивнул Боллингу, указывая на стул. — Садитесь, генерал, — он потер переносицу. — Итак, теперь о том, что известно вам. — Майор Эдельвайс и майор Кимбли, — нехотя процедил тот. — Майор Эдельвайс, по докладу старшего лейтенанта из ее отряда, выполняла обязанности недостаточно рьяно, стремилась отлынивать от работы и оказалась склонна к неуместному состраданию. — Это повлекло за собой какие-то последствия? — Брэдли испытующе посмотрел на контр-разведчика. — Никак нет, господин фюрер, — Боллинг замолчал, словно ожидая вопроса. — Что с Багровым алхимиком? — Согласно рапорту капитана из его отряда, майор Кимбли отказал в помощи аместрийской медсестре. Вследствие чего она погибла. Данная особа, — Боллинг тяжело вздохнул, — была нашей осведомительницей. От нее мы получали все данные о том, кто из ишваритов попал в госпиталь, кто из наших ранен. Также ей удавалось подслушивать и передавать информацию о том, какие диверсии готовят ишвариты. — Это все? — переспросил Брэдли. — Вообще, господин фюрер... — Боллинг как-то смешался. — Капитан доложил, что Багровый алхимик сам ее убил. — Вас понял, генерал Боллинг, — Брэдли покивал. — Жду подробный рапорт. И продолжайте наблюдение. Ни с кого не спускать глаз! — Есть, господин фюрер! — контр-разведчик вытянулся по струнке. — И присматривайте за Дрейзе, генерал. За каждым шагом, за каждым словом. Боллинг медленно кивнул, чувствуя, как краска сползает с его лица. Ничего прямо компрометирующего на генерала Дрейзе у него пока не было, однако пока это оставалось лишь вопросом времени. Теперь, когда боевые операции подходили к концу, оставалась еще более сложная война — информационная. Пусть фронт ее был не виден, но плоды его были столь же горьки и кровавы.* * *
Пятьсот восьмой лежал на нарах, не поднимаясь — уже второй день его терзал жесточайший жар, старик постоянно хотел пить и временами бредил. Элай кутала малышку в тряпки — стирать их было негде, поэтому в изножье ее нар прочно поселился запах мочи и прокисшего молока. Хорошо хоть, большая часть остальных узников не особенно ругалась на Элай и мешавшего спать младенца, а некоторые даже делились тряпками — отрывали куски от подола робы. Наиля на все лады проклинала аместрийцев и вечно пыталась добыть пятьсот восьмому хоть немного воды. Пару раз ей удалось уговорить принести тряпок для Элай и воды для всех угрюмого доктора, щедро выписавшего все еще безымянной малышке молочную смесь, но врач заходил в барак все реже и реже. Пока однажды не вызвал ее и Элай с ребенком — на очередной осмотр. Они шли под смрадным затянувшим небо дымом по территории медицинской части; то тут, то там из окон доносились кошмарные крики и вопли; кое-где тянуло паленой плотью. Врач завел их в залитый светом кабинет с белыми стенами — ни Наиля, ни Элай не могли определить, были они здесь или просто этот кабинет был точно брат-близнец похож на остальные, — прикурил и смерил женщин тяжелым взглядом. — Получен приказ о ликвидации всех подопытных, — выдохнул он. Элай замерла, точно статуя, даже ребенок, до этого негромко всхлипывавший, умолк. — Вы говорите нам об этом, чтобы мы знали, что доживаем последние часы? — выплюнула Наиля — в эту минуту она ненавидела врача за все: и за то, что продлил агонию несчастного ребенка, и за то, что вступился за нее перед надзирателем, и за то, что он вообще топтал эту землю. — Вы уйдете отсюда, — мотнул головой врач. — Сегодня, когда зайдет солнце. — С чего такая милость? — фыркнула Наиля. — Это вас не касается, — буркнул Нокс, затягиваясь. — Легкой же мы будем добычей, — покачала головой Элай. — Я даже не знаю, куда идти. Может, мы сразу нарвемся на патруль ваших. — А это уже не касается меня, — отрезал Нокс, глядя куда-то в сторону. — Чистеньким хотите остаться, — голос Наили сочился ядом. — Ручки в крови испачкать — кишка тонка! Нокс пожал плечами и выпустил облако горького тяжелого дыма. — Вот вам смесь, — он выставил на стол жестяную банку с белым порошком. — Вот — вода. На первое время хватит, — кивнул на пол, где стояли три небольшие канистры. — Сюда сложите, — он кинул на стул два холщовых заплечных мешка. — Пятьсот восьмого выведите тоже, — тихо проговорила Наиля. — Пожалуйста. — Нет, — слово отразилось от равнодушных белых стен. — Он уже, считай, труп. Вам такой балласт не нужен. Лучше согрейте здесь воды и помойте ребенка, пока есть время. Наиля смотрела, как Элай, точно большая механическая кукла, кормит и укачивает вымытую и перепеленутую дочь, когда Нокс отозвал ее для осмотра. — Ваша соплеменница так и не нарекла ребенка, — отметил он. — Откуда вы знаете? Какое вам вообще до этого дело? — вскинулась Наиля. — Почему? — казалось, врач не замечал всех попыток уязвить его — он невозмутимо гнул свою линию. И Наиля вновь сдалась. — Элай кажется... — глухо проговорила она. — Ей кажется, что это не ее ребенок. — И что? — холодно поинтересовался Нокс. — Она бы тогда не стала о нем заботиться? — Вы — чудовище, — прошипела Наиля. — Как только ваш поганый язык поворачивается говорить такую гнусь? Да она по уши в дерьме, в этом гребаном бараке, прикрывала собственным телом этого ребенка от тумаков ваших извергов... — на глазах Наили выступили злые слезы. — Это и правда не ее ребенок. — Что?! — Наиля застыла, рассматривая усталое лицо врача — оно, казалось, не выражало совершенно ничего. Жесткие черты, мешки под глазами, сухая желтоватая кожа, на которой прожитые годы уже оставили глубокие морщины-борозды. — Она родила сына, — пояснил Нокс. — Он умер. Немногим раньше ваша соплеменница родила девочку. И умерла в родах. — Зачем вы мне это говорите? — скривилась Наиля. — Я не знаю ваших традиций. Может, вам это важно, — пожал плечами Нокс. — И вы сможете рассказать ей об этом, когда будете в безопасности. Стемнело. На улице разом похолодало; на небо налетели тучи, поднялся холодный ветер — он кусал за лицо, за руки, норовил вползти под одежду и выстудить остатки теплящейся в теле жизни. Одетые в вещи не по размеру, с холщовыми мешками за плечами, Наиля и Элай шли через холмы. Шли на юг — туда, где, по словам нелюдимого врача, лежал последний оставшийся непокоренным округ ишварской земли — Дария. Малышку Элай примотала к себе широким куском простыни и теперь, ежась от ветра, благодарила про себя странного доктора за эту идею — ребенку, судя по всему, было тепло, а у самой Элай освободились руки. Наиля бросала на подругу долгие странные взгляды, но Элай не обращала внимания — сейчас было важнее добраться до Дарии незамеченными. Где-то совсем рядом слышались выстрелы, откуда-то тянулся жирный зловонный дым. Обе женщины уже сбили ноги в кровь — сапоги, что выдал им Нокс, оказались не по размеру, но выбирать не приходилось. — До утра должны дойти, — выдохнула Наиля, сгибаясь под тяжестью мешка — ей достались две канистры с водой. — Надо скорее, — покачала головой Элай, что-то не давало ей покоя. — Как думаешь, пятьсот восьмой... — Наиля замолкла на полуслове. Элай тихо всхлипнула и ускорила шаг. У них не было права на ошибку.
