Meet you there.

      Темнота.       Сны о войне, сны с убийствами, бесконечный космос и Тони, успокаивающий бьющегося в истерике Питера. Тот дрожит, окованный липким страхом, понимая, что все это лишь ужасный сон, но подсознание яростно запрещает думать об этом и приходится только посылать в пустоту немой крик. — Питер, все хорошо. Это я. Встретимся на той стороне. Помнишь?       Он невольно вздрагивает, когда щеки и мокрые дорожки от слез начинают гладить невероятно ледяные ладони Тони. Они кажутся такими реальными, но это же сон, очередной кошмар, верно?       Паркер истерично хихикает и хочет поскорее вырваться, он готов запихать в себя гору снотворного, лишь бы перестать видеть эти однотипные картинки. Это, как любимый фильм, к которому ты возвращаешься раз за разом, хотя знаешь до дыр весь сюжет. Только вот в случае Питера этот фильм вовсе не любим.       Он.       Его.       Ненавидит.       А Мистер Старк… сидит тут, как живой, шепчет хрипящим голосом что все хорошо и дарит лёгкие поцелуи в макушку, в щёки, в закрытые веки. Питер широко распахивает глаза и на автомате тянется за объятиями, но все вновь окунается во тьму.

***

— Ты слишком юн мальчик, — говорит колдун громко, голос его гулко разносится по улице, наполненной ослеплёнными людьми, которые не могут вымолвить и слова от ужаса. — Мне ты не нужен.       Питеру не впервой лезть в самое пекло, вставая напротив более опытных врагов. Нет, совсем не впервой. Он тихо устраивается на крыше одного из домов и беспорядочно пытается просчитать варианты атак, но маленькая девочка, беспомощно плачущая на соседней улице и не видящая ничего, совершенно не помогает, почему-то напоминая малышку Морган. — Норбу, я советую тебе остановиться, — слышится со всех сторон, и десятки копий Доктора Стрэнджа зависают в воздухе, окружая колдуна, по очереди нанося точные удары, которые отражаются защитными артефактами. Но когда Питер запускает в колдуна паутиной, цепляясь за фонарный столб, Норбу успевает создать щит и отправить в ответ огненный файербол. Паркер резко уходит влево, снова пытаясь выстрелить паутиной, и быстро приближается к колдуну в попытке ударить, но запястье перехватывает невидимой силой в нескольких миллиметрах от надменного лица. — Ты мне не нужен, мальчишка, — раздражённо шипит Норбу и заклинание ослепления прилетает Питеру в грудь.

***

      Была лишь глубокая тьма на протяжении долгих часов. Помню точно, что просыпался несколько раз, слыша отвратный звон в ушах, а затем снова и снова отключался. Когда я проснулся в следующий раз, разлепляя тяжелые веки, то с минуту смотрел в покрытый редкими трещинками раньше белоснежный потолок, сейчас цвет, которого больше напоминал давно остывший гороховый суп. В нос неожиданно ударяет «аромат» типичной больницы: стерильных бинтов, хлорки, омерзительной ихтиоловой мази и ещё чего-то непонятного, но смутно знакомого. Я был одет не в залитый собственной кровью костюм, а в чистую сорочку. Кроме того, голову и вывихнутую руку не жгло до слезившихся глаз, а лишь слегка покалывало. Я не понимал, что это значит. Очевидно, кто-то за мной ухаживал.       Я попытался сесть, но вынужден был отложить эту попытку и опереться на локтях. На тумбочке рядом с кроватью стоял кувшин с засохшими ромашками. В одном углу возвышался огромный платяной шкаф, а вдруг… Я потёр глаза, дабы убедиться, что зрение меня не обманывает, ибо в углу комнаты на пластиковом стульчике восседал Флэш. Глубокие мешки под глазами на невероятно бледной коже говорили о том, что парень не спал минимум трое суток. — Привет?.. — робко позвал я. Томпсон тут же широко распахивает глаза и секунду смотрит на меня, словно не узнавая, а затем подрывается с места и мимолетно оказывается передо мной, обнимая и зарываясь ладонью в мои волосы. Я слышу его… (или своё?) сердцебиение, готовое пробить грудную клетку к чертовой матери. Он хныкает мне в шею о том, что он вообще-то волновался, что я, дебила кусок, лежал в отключке целых двое суток; ко мне никого не пускали, даже тетю Мэй; что «только сегодня я смог подкупить медсестру, которая дежурила тебя»; «как ты умудрился так себя искалечить?» Я опешил от такого порыва нежности со стороны этого все время равнодушного человека. Не зная, что ответить, неловко хлопаю друга по спине, а другой рукой провожу по сильно отросшим его волосам. Чувствую прерывистый вздох парня на своей шее и то, как он едва ощутимо прижимается губами к ней. Густо краснея, мягко отстраняю от себя его. — Я скучал, — сдавленно шепчет парень, неосознанно сжимая мою руку в своей. — Я тоже, — мягко улыбаюсь ему, слегка сжимая руки в ответ. — Где я? — Мой рассудок стремительно прояснялся и столь же быстро регенерировал новые вопросы. — С Доктором Стрэнджем все в порядке? — О, конечно! — восклицает брюнет чересчур громко, отчего я вздрагиваю. — Я бы с радостью ответил, Принц Паркер, но я не тот человек, которому следует задавать в о п р о с ы.       Он изогнул брови и повернулся на входную дверь, словно это слово было запрещено и их могли подслушать. — Я должен сообщить Баки… Брансу, что ты проснулся. Он все объяснит.       Я даже не стал исправлять неверно сказанную фамилию Баки, не среагировал и на «Принца Паркера» вместо этого улыбнулся во весь рот, сколь мне позволяла ещё не слишком утихшая боль в висках. — Баки тут? — До встречи, малыш Питти.       Флэш усмехается и, целуя кончики моих пальцев, словно какой-то важной даме, мгновенно оказывается в дверях, не успев даже выслушать мой трехэтажный мат ему в спину.       Вот же придурок!

***

      Питер облегченно выдыхает, когда за вновь скрипнувшей дверью показывается Баки. Вот с кем действительно можно было говорить обо всем, не без причин надеясь на нормальный ответ. — О, привет. Ты не в курсе, что с Флэшем? — с долей беспокойства задаю вопрос. — Эммм… — Баки закрыл за собой дверь, и на его лице отразилась целая гамма эмоций. — Я сам бы хотел это уточнить. Вы же вроде идейные враги, как Гарри Поттер и тот блондинчик?       Я недобро щурюсь: — Что ты хочешь сказать? Он мой друг. — Оу, хорошо, я не знал, — Баки садится на стул рядом с Питером. — Сошлись на почве сигарет? — Типа того, — я нервно дёрнул плечом, о чем и пожалел в момент: мышцы отдались неприятной тянущей болью. — Черт…       А вообще, все странно вышло. Мы будто бы забыли о восьмилетних разногласиях и оказалось, что у нас много общего. Но в последнее время он начал себя странно вести, меня это настораживает. Ведь наша с Флэшем недолговременная дружба основываемся как на обоюдном раздражении, так и на взаимопомощи.       Пока я усиленно размышлял, Барнс начал внимательней вглядываться в моё лицо, выдавая тревогу и то, что он очень серьёзно воспринимает мои травмы и переживёт за них даже больше меня. Особенно взгляд Баки задержался на перебинтованном плече в том самом месте, где его собственная рука превращалась в смертоносный металл. — Например, он часто молча смотрит в пустоту и не реагирует на мои вопросы. Говорит меньше обычного, несколько дней в школе даже не появлялся. Сегодня… Он вообще меня поцеловал и назвал принцессой!       Это все было произнесено мной так поспешно, как будто эти слова уже давно причиняли мне боль, и мне не терпелось от них избавиться. На самом же деле, если моя догадка о т о м, что все-таки может быть с моим другом, окажется верной, то я просто не знаю, что делать.       Теперь же Баки выглядел озадаченным. Но он молчал, давая мне подумать, за что я был ему очень благодарен. В последнее время именно он стал для меня тем старшим другом, почти братом, с которым можно поделиться абсолютно всем, начиная от супергероиских будней, и заканчивая влюблённостью Флэша Томпсона. Того самого Флэша, что перерос из статуса врага в лучшие друзья. А ещё он похоже узнал мой маленький паучий секрет. Класс.       И тут я неожиданно подумал про тётю Мэй. Как она там? Волнуется? Дальше логическая цепочка выстроилась сама собой. «Тётя Мэй — дом — комната — кровать — с о н.»       Силой воли подавив в себе бурю эмоций, которая поднялась из-за этого, я бросил: — Эй, хватит молчать, я тут сейчас со стыда умру. — Прости-прости, — Зимний поднял ладони вверх в капитулирующем жесте. — А насчёт Флэша… Он же считает себя натуралом?       Я рассмеялся, но не весело и беззаботно, а так, как смеются, испытывая неловкость. — Ага. Томпсон считал себя самым натуральнейшим натуралом, а геев называл пидорасами и открыто ненавидел. Помню даже, что в классе восьмом он обматерил при классе парня со значком радуги на рюкзаке так, что дело чуть не дошло до рукоприкладства, — быстро заговорил я, уперев взгляд в стену, — дело замяли, у него, вроде, мать имела связи с директором, но больше такую агрессии он не проявлял. По крайней мере, это все было до того момента, пока мы не начали с Флэшем общаться. Мы на эту тему всерьёз не говорили, а все мои подколы по поводу его голубизны Томпсон игнорировал, молчал, но в такие моменты его лицо становилось таким спокойным, что мне аж страшно становилось. — Мы со Стивом в довоенные годы никогда не разговаривали на тему ориентации, — сказал Баки, — тогда считалось мерзким любить кого-то своего пола. Сейчас все изменилось, но в головах людей сидят те же предрассудки. — Флэш требуется время, чтобы все осознать?..       Я улыбнулся на короткий кивок Зимнего, взяв из его рук стакан с водой.       Обрывки сна все крутилась у меня в голове.