летом побеждает зелёный

Пусть каждый живёт там, где его место. Моё — на земле, а не в воде.

***

Женщина толкает дверь вперёд, но та, что ни удивительно, не поддаётся. Это вызывает у неё крайнее недоумение. Школьник зачем-то успевает набрать и показать на экране телефона со специально пониженной яркостью не самое информативное. «Блять», — и Сонхун понимает, что весь во внимании наклонился к нему зря. Пак пихает нового знакомого в плечо, но в ответ на это получает лишь более скоронапечатанное: «я видел видео в тик-токе, где молодые люди забылись и уехали в депо на конечном поезде, это точно было случайно! но знаешь что? им выписали огромный штраф! так ещё и на учёт поставили, обвинив в хулиганстве. а мы с тобой специально тут сидим и непонятно чем занимаемся. понимаешь, к чему я клоню?» Пак кивает в знак вопроса, мол, к чему? Будто искренне ничего не понимает. А мальчишка машет ладонью, намекая, что им пора давать дёру отсюда. Ага, хорошо. Как только, так сразу. — Да что ж такое! — ругается вслух уборщица, дергая за ручку до посинения своих же пальцев, но та не прокручивается, потому как заперта изнутри. Ничьих ног из-под кабинки туалета не торчит, как и макушек над ней, а потому женщина, судя по её дальнейшему разговору по телефону, решает, что дверь просто сломалась. — Алло? Господин Ли? Надо же, какая упорная! Её бы упорство, да в мирное русло. Двое тем временем скукоживаются изо всех сил, обнимая свои коленки и чуть ли не друг дружку, в попытке сохранить равновесие и не скрипеть крышкой унитаза, на которой сидят вдвоём. — Дверь в туалете опять заклинило. Мне надо сдать сегодняшний досмотр, чтобы без проблем, как в прошлый раз. Не хочу опять отдуваться за неполадки в мою смену, ох… Можете помочь с замком? — как и все пожилые люди, в трубку она почти что кричит, умудрившись ещё и врубить громкую связь из-за того, что плохо слышит. А парни тем временем понимают, что ничего из самого худшего им послышаться на такой громкости из трубки, по ту сторону двери, не могло: совсем скоро сюда, к ним в гости, придёт слесарь. Как будто одной упорной уборщицы было мало. — Да, поняла. Что-что? Подойти к вам и отдать ключи? Хорошо, только давайте быстро, у меня ещё два туалета на этаже. Подростки переглядываются, восприняв её двухминутное отсутствие, как шанс.

— О нет, стой, — просит остановиться спутника, но как вкопанный замирает сам уже на середине моста Сонхун, пытаясь отдышаться; воздух при таких интенсивных вдохах со своей температурой только обжигает лёгкие пуще прежнего — Пак наверняка скоро заболеет, чего бы ему ну совсем не хотелось. — Только не говори мне, что ты просто хотел поссориться, а я дурак, потому что не понял этого и так быстро пошёл на компромисс? Миновав два не работающих после полуночи светофора, потому что все из них замирают на не меняющемся, но мигающем красном свете — подростки шагают вверх по дороге, к реке, как мумии скукоженные от сквозного ветра, когда школьник осуждающе хмурится. Он оборачивается через плечо, но каким-то образом продолжает лениво идти вперёд, подтверждая вердикт тормозящего во всех смыслах Сонхуна: — Да, я хотел с кем-нибудь поссориться, чтобы выпустить пар. Обычно с таким видом, будто им все всё должны — коты уверенно и высокомерно ведут за собой, показывая дорогу к холодильнику. Шатен тоже показывает путь, вот только в совершенно другую от предполагаемого места хранения пищи сторону. Намекает, что они ещё не пришли, поэтому у плетущегося сзади нет права тормозить на полпути. — Давай резче, мы почти на месте. Сонхун позволяет своим волосам преграждать вид на бесконечный мост — чёрные пряди путанно рассыпаются перед глазами. Он смиренно вздыхает и, обратно взвалив на плечи груз целого мира, снова отрывает усталые, полусогнутые ноги, переставляя одну за другой в движении вслед за пареньком в… Никуда? Уж не думал Пак, ещё на поезде проезжавший мимо острова Нудыль, что всё-таки сюда доберётся, фактически устроив такую вот сомнительную прогулку, да ещё и в глубокую, холодную ночь, когда лучшее, что ты можешь сделать — это занавесить окна шторами и впасть в спячку, как минимум, до весны. Потому что чем глубже в лес второго полугодия, тем ближе Антарктика — дальше в Сеуле будет только зимнее, вслед за концом ноября притащатся самые жестокие месяца, в которые температура продолжит падать и никак не расти. В центре этого кровожадного по определению города, две дрожащие, худощавые и расплывчатые фигуры, на всех этих бетонных плитах и переплетениях из железных прутьев, к которым страшно прикоснуться голыми ладонями — совершенно одни. Со стороны двое, плывущие на фоне тысячи огоньков, соединяющих реку Хан, выглядят странно. Почему-то погода ощущается, как опыт, которого в жизни Сонхуна никогда не было и не будет — будто ледяную речную воду пустили по костному мозгу и сосудам, будто он давно под водой и она стала ему привычной средой обитания; прохладно только что-то, и никак не согреться. Сам Хун пожаловал в центр моста не нырять, конечно, но и ещё не вечер. Сегодня уже мало каким решением удивишь. Сонхун чувствует, что вплоть до настоящего момента сделал всё возможное для того, чтобы перейти порог списка «безрассудных решений». Расскажешь — не поверят, но. Из туалета сбежать удалось. Как и думали, решётки на выходе после отбоя оказались закрыты: благо, что добравшись до них самостоятельно и встретив работников метро можно было решиться подойти первыми. Упав на дурака, пришлось толкнуть легенду про то, что «не местные» и «заблудились». Для Сонхуна было необычно понимать, что встреченный им обладатель почётного места в соревновании «самый бесконечный словесник понос» — школьник — в миг затянул язык в жопу, стоило только наткнуться на смотрителя метрополитена. Ребёнок просто проявил себя, как ребёнок, заставив растерянного Пака решать их общую проблему самостоятельно, хотя ему самому было далековато до полноценного взрослого, пускай и метился на эту роль, не желая засиживаться в младенчестве — человек, ради которого он сюда приехал, вряд ли станет ждать взросления Сонхуна до бесконечности, а потому он спешит. Спешит его догнать, как будто наконец поверил, что не раз произнесённое на полном серьёзе в раннем детстве:

«Подождёшь меня, пока я вырасту?»

…Не сработает. Даже при желании ждать и торопиться с обеих сторон. Но Сонхун ускорит свой рост, чтобы прийти поскорее и забрать его к себе. Пусть в семнадцать такая самостоятельность не положена и ни к чему хорошему не приведёт. В ответ на горячую картошку, перекинутую на его руки в виде ответственности, перепуганный, но делающий вид, что в норме, в диалоге с сотрудником метро Пак всё придумывал на ходу. Пусть и с натянутым сомнением — при взгляде на серьезное сонхуново лицо, которое по своей сути не напоминало ни хулиганское, ни барыжское — охранник выпустил обоих. А даже если вдруг в своей оборванной толстовке и наполовину порванных, грязных чёрных конверсах Сонхун тянул на всё самое худшее из перечисленного — поверить даже в такую легенд им, сдавшимся лично, оказалось проще, чем вызывать полицию и ставить непутёвых идиотов на учёт. А потом ещё и узнать, что они оба — школьники. Тогда бы мороки ночные работники, мечтающие об отбое, не обобрались. Так двоих и отпустили, простив и избавив от последствий заранее провальной затеи провести ночь в кабинке, на унитазе. Получается, придумать такое мог только тупой и ещё тупее? Или, всё-таки, умный и ещё умнее? — Это надо всем, кто злится, если ты вдруг не знал, — объясняется паренёк. — Лучше же кипеть, как кастрюлька, выпуская понемногу, а не накопить и в один момент бахнуть, как ядерный реактор. Ну кому это надо? Мне? Или тебе? Не ожидал же я, что ты так быстро всё уладишь! — А, так значит произошедшее не считается за «бахнуть, как ядерный реактор»? — изумляется Сонхун, потому что лично для него реакций школьника было достаточно, чтобы больше не захотеть иметь дело со столичными штучками никогда в жизни. — Я, похоже, недооценил грани твоих эмоций. Все остальные люди тоже обычно тебе подыгрывают? — А то! — лицо расплывается в улыбке, напоминающей чеширскую, а руки упираются в бока более, чем самодовольно. — Истеричек на свете больше, чем ты думаешь. А таких честных, эмоционально интеллектуальных, как я — нету. Зато все понимают друг друга. И чему он так радуется? Сонхун не знает, поэтому решает, что лучшим выбором из возможных будет промолчать. Впрочем, за жизнь он частенько, даже перебрав самые разношёрстные варианты, возвращается именно к этому — и заканчивает на тишине. А её уже можно описать по-разному: и осуждающей, и понимающей, и задумчивой, и пустой. Мальчишка в школьной форме вот точная противоположность. В связи с этим его голову посещают идеи, которые никогда бы не посетили Сонхуна. Именно школьник, когда их ноги ступили за порог метро, преодолев последний неработающий эскалатор, вбросил идею на протяжении пятнадцати минут лютого мороза шагать на… Мост? По сути ещё более холодное место, обдуваемое со всех сторон, ведь вокруг не было ни стен, ни домов, однако. Видя каждую пустынную остановку, которую они миновали по дороге на отрывок асфальта над насыпным островком, Пак всё больше начинал понимать, почему выбор пал на последнюю. Все остановки прежде были открытыми со всех сторон, с вымороженными, как морозильнике, деревянными лавочками, а та, к которой они вот-вот подберутся — виднеется в лике закрытого застекленного помещения, скорее всего, с подогревом. Даже если без него, главное — без ветра. Сонхун пообещал себе вернуться обратно на станцию Йонсана и забрать чемодан на рассвете, как и планировал ранее. Иначе так далеко с тяжестью, будучи тем ещё чахликом, зайти бы не смог. — Так ты ещё и самовлюблённый. Ладно. Но мне что, надо было потянуть конфликт, а не пытаться сократить его длительность? Не стоило извиняться сразу, чтобы ты мог как следует выговориться? Пока гора из теней человекоподобных прямоугольных многоэтажек на той стороне реки, которую они уже покинули, оказавшись где-то между, призраком остаётся за плечами Сонхуна (он похож на одну из них) — школьник продолжает на него коситься, иногда оборачиваясь, хотя идёт впереди. Наверняка ощущает себя персонажем из какого-нибудь дешманского хоррора. — Было бы лучше, — честно признаётся паренёк, собирая себя буквально руками, когда ёжится на ветру. Он одет так же скудно, как и сам Пак. — Я и так много сделал. Благодаря тебе на аренду у меня останется только половина. Им придётся обменяться контактами, чтобы Сонхун, когда заработает немного денег, перевёл огромный кусок от оплаты почти что месячной аренды на «моральный ущерб» пострадавшему под колёсами чемодана, дабы они разбежались как в море корабли и никогда больше не вспоминали, что у каждого есть какие-то лишние имена и набор цифр в контактах. Как будто никогда по этим номерам больше и не позвонят. Словно это луковое горе, школьник — не единственный знакомый Пак Сонхуна в Сеуле на данный момент, а Пак Сонхун — не тот один человек на весь мегаполис, который сразу же отнёсся к полубеспризорнику адекватно. — Ну и ну, — но не то чтобы новый знакомый выглядел, словно ценит это хоть на йоту. — Говоришь так, как будто мне уже заплатил. Ну поживёшь полмесяца, а не целый. Вернёшься туда, откуда приехал, раньше. Ничего же страшного? — его голос на фоне звучит монотонно, точно в документальном фильме про сонхунову жизнь. — Или у тебя были какие-то планы? Вот бы эта документалка была про нелёгкий путь к успеху, а не про трагичную гибель дурного деревенского парня, прибывшего в большой город за мечтой, но ставшего одним из многих, кому удалось достичь её только в мечтах. Обычно в такие моменты люди говорят главному герою что-то, что должно вывести его из себя. Но Сонхун, вопреки всей готовности достигать своей цели и бороться за лучший результат, со своей скрытностью, за которой не стоит никаких скелетов-жителей-шкафа — на главного героя, мягко говоря, не тянет. Перед старшими упрямится молча, не устраивая скандалы; предпочитает не тратить силы на распри и извиняется первым, даже когда не чувствует себя виноватым, лишь бы прекратить склоку. С упрёками разумно соглашается, поддакивает и «принимает» дурацкие, не спрошенные советы, а делает всё равно по-своему, но молча; тише едешь — дальше будешь. Наверное, таких людей, как он, можно назвать «нелюбителями драмы», хотя в глубине души и мыслях о будущем Сонхун готов покляться, что из этой драмы состоит. Но какой же из латентной истерички главный герой? — Хорошо, если бы наконец пошёл снег. Было бы не так холодно, — вдруг задумывается школьник, совсем уже начав клацать зубами. — Что за бред? Разве от снега не становится ещё холоднее? Это же фактически… Небесный лёд. — Почему-то, когда он идёт, погода наоборот ощущается теплее. Сейчас конец ноября и я чувствую раздражение от мысли, что мы застыли в этой зябкости. Ни туда, ни сюда. А снег бы всё расставил по своим местам. Перекинул бы нас на ту сторону. — В зиму? — Ага. Чтобы причины мёрзнуть были более очевидными. — Но ты бы всё равно жаловался, разве нет? — Абсолютно верно. Жаловаться — моё хобби. Автоматическая дверь сзади, работающая по кнопке, наконец закрывается за спиной Пака, ограждая два не шибко тепло одетых тела от ночного сквозняка. Не уютный дом с душем и постелью, конечно, но здесь не так темно и промозгло, как на улице. — Наконец-то… — хрипя, мальчишка гулко плюхается на лавочку уже в застеклённом помещении, пока Пак повторяет за ним. Поскольку всё стеклянное и прозрачное, вид перед парнями в центре бетонной линии открывается весьма неплохой: кусок моста, по которому ездят редкие машины-ночники, непонятно что забывшие в такую непрогулочную погоду; несерьезная, на время глубокой ночи приглушённая золотая и сиреневая подсветка, и отчего-то неспокойная вода реки, остающаяся вдалеке. Мелкие волны, поднятые ветром, на Хангане плохо видны без света. Где-то под мостом кусочек острова Нудыль, являющийся точкой в центре воды. Под ними край насыпной земли, который не особо бросается в глаза за исключением изредка торчащих по бокам верхушек деревьев: парни забрались в самый центр, поэтому им плохо видно. К воде можно было бы спуститься, но никто не горит желанием — там всё будет ощущаться ещё морознее. Зато отсюда до самого низа расстояние видится ещё более значительным, и Сонхун с большим трудом прогоняет ассоциации, которые любой мост как само строение мог бы вызвать у жителя или приезжего; любого, маломальски знающего мегаполис. Этот мост — тем более. — А ты веришь в чудовище, которое водится в реке Хан? — видимо мальчишка решает, что в этот вечер кроме блестящей под ногами воды им не хватало только детских пугалок. — Ничего личного, мы просто сидим сейчас над рекой, вот я и вспомнил о том, что оно, возможно, плавает где-то поблизости. И думает, наверное: что за два идиота? Есть же своя романтика в том, чтобы сидеть в центре моста самоубийц посреди ночи, самоубийцей по сути не являясь? Представлять, как под ногами, где под мостом журчит река с весьма сильным течением, всю рыбу распугивает огромный монстр, живший здесь ещё со времён, когда Корея не была развитой страной. — Разве это не типичная городская легенда? — но Сонхуна таким не проведёшь. Он кремень, потому как ничего не переплюнет сельские легенды: местность рыбацкой деревни, откуда он родом, и не такое выдаст. Чего стоит один водяной дракон или огромные «двухголовые» змеи, водящиеся в море за полуостровом, к которому выходил сонхунов дом? Как будто чудище реки Хан может быть страшнее — не такое даже в теории. — Но и городские легенды подобны шуткам — как от шуток присутствует только часть, так и от легенд. На чём-то же они базируются? Сонхун слышал, что десятки лет назад в их стране был популярен фильм, снятый на основе легенды про мутировшую под воздействиями химикатов рыбу, поэтому этого ему достаточно, чтобы убедиться: вера нагнала легенду только из-за популярности масс-медиа. И никакого мистического подтекста там нет. На чём базируется? На чём, на чём — на людях, которые от скуки понапридумывают всякого. — Что, совсем зверушки не боишься? — Прекращай… — От чего тогда, по твоему мнению, мрёт мелкая рыба и находят трупы по весне? Монстр лакомится. — Может наоборот: трупы находят как раз потому, что некому их есть? — Мы не знаем, скольких не нашли. Может, монстр реки Хан был не голоден и часть выплюнул? Вторую-то он съёл, — школьник вздыхает, когда не получает ответа на вопрос, и, подтягивая край сползшей с плеча накидки, задумчиво глядя вдаль — повторяет за Сонхуном. — То есть, раз ты в него не веришь, то летом сумеешь беспроблемно устроить заплыв по реке и доплыть от края до края? — всё-таки мальчик не сдаётся со своими дониманиями. — Может в монстра я и не верю, но про какашки забывать не стоит, — Пак донельзя прямолинеен. — В них и системе канализации в нашей стране я как раз не сомневаюсь. — Думаю, что как раз из-за сточных вод монстр может быть в плохом настроении, — шатен размышляет так, как будто от вывода, к которому приведёт этот диалог, зависит будущее целого материка. — Мне бы на его месте не понравилось, что в мой дом приплывает всё, что застали унитазы в человеческих квартирах. Зачем они вообще об этом говорят? Сонхун ёжится уже не от холода. Он не хотел бы лишний раз чесать языком, как помелом — старался избегать не нужных разговоров раньше и делает это до сих пор, но с новым знакомым молчать до конца мало возможно. Ему попался тот ещё козёл-провокатор. — Ты боишься устраивать заплыв по Хангану как раз потому, что в глубине души веришь, что чудище существует. Как тебе такое? — что за вредный кусок ребёнка? Сонхун цыкает, стараясь закончить спор на этом: — Монстр или городская легенда — какая разница? Пусть каждый живёт там, где его место. Моё — на земле, а не в воде, — об этом он и говорит школьнику, — и до тех пор, пока ханганское чудовище не интересует суша, пусть река не интересует меня. — Как хочешь, — закатывает глаза шатен. Сидеть здесь с тем, кого знаешь около часа, и разговаривать так, как будто знакомы целую вечность — неплохо даже о таких вещах. И не потому, что идеально понимаете друг друга и вам интересно, а потому, что один из вас позволяет себе лишнего — и второй почти позволяет себе его треснуть, или, на худой конец, смирить недовольным взглядом. А что, кто-то ждал в этих строчках что-то высокое? Ещё бы. Если так подумать, о новом знакомом информации у Пака недостаточно, чтобы утверждать, какие настроение носит ветром в его черепной коробке. А про любовь с первого взгляда Сонхун не верит. Он живёт только одной — той, в доверие к которой упёрся лбом и вот уже циклится большую часть своей жизни. — Придурок! — опять что-то переклинивает внутри, ибо школьник внезапно повторно перекручивает в своей голове случившееся, когда до конца осознаёт, что оказался на улице посреди ночи. И по чьей, собственно, вине. Может, в спину ударяет тянущая боль, напоминая обо всём? — Ты в этом чемодане что, вёз человеческое тело?! Нет, или… Забил и вез кабана? У меня до сих пор каждая мышца болит. Он с такой болью потирает шею, разминаясь, как будто его никогда не били. Что маловероятно. — Что бы я ни вез в своём чемодане, тебе следует поблагодарить судьбу за то, что твоё тело уже бы туда не вместилось, — Сонхун звучит куда спокойнее, и впрямь с маниакальным, лишённым всякой реакции лицом плавно отсаживаясь на самый край, а не пододвигаясь на самую середину, как его новый знакомый, чьего имени он даже не знает… О, кстати об имени. Надо бы про него спросить. Но диалог затягивает и пожирает Сонхуна с потрохами, заставляя забыть о мерах приличия и даже не уточнить, как зовут себя и сидящего напротив. — Даже по частям? — Даже по частям. Да и откуда такие мысли вообще? Я что, похож на маньяка? — Важно не это, а то, что мы больше не увидимся, — внезапно это кажется Сонхуну несколько меланхоличным: пережить подобное приключение, но так и закончить незнакомцами. Хотя незнакомцев они всяко ближе. Особенно после посиделок на одном унитазе. — По крайней мере я на это надеюсь, — вздыхает шатен, уткнувшись взглядом в отблески луны на ханганской воде. — Твой номер я сохранил под «парень, что должен мне денег: 500 тыс вон», но знаешь, скольких ещё я так записал? Дофига. Но вот не с каждым из них доводилось беседовать ночь напролёт, так что, считаю, было бы неплохо обозначить друг друга чем-то отличимым. Чтобы знать, от кого именно тот перевод в пятьсот тысяч вон. — Хочешь сказать, что от меня получить пятисотку приятнее, чем от любого твоего другого должника? Откуда такая избирательность? И подожди, откуда у тебя столько должников? — очень кстати подмечает Сонхун, краем глаза заметив в окоченевших пальцах крутящего ленту контактов мальчика одинаково сформированные подписи; получается, он не врал о том, как подписывает других людей и как подписал Сонхуна в том числе. Он что, складирует все эти несчастные случаи? У Пака хорошее зрение, а на экране подсвечиваются имена и подписи, которые отличаются разве что количеством, и то не всегда. Вот часть «200 тысяч вон», вот вообще «миллион вон», а там и несколько одинаковых в «триста тысяч вон», и все впереди с подписью «…который должен мне денег». И единственный вывод, что может сделать Сонхун и который, на самом деле, не так уж далёк от правды, это: — Ты что, специально бросаешься под чемоданы? Мальчик деланно вздыхает, закатывая глаза, пока отбрасывается на (весьма крепкую как для стеклянной) стенку остановки спиной, меняя напряжённую позу на более усталую. Лавочка под пятыми точками и впрямь греется, позволяя немного отвлечься от ноябрьской стужи. — Камон. Я не «специально бросаюсь под чемоданы», а Ян Чонвон. Запомни. Моё имя — Чон-вон, — тянет он по слогам. — И чтобы про чемоданы я больше не слышал. А то скоро затошнит. — Хуже всё равно сегодня уже не будет… — Молчи! — выкрикивает назвавшийся Чонвоном. — А то сглазишь и я тебя вообще загрызу! Лучше спроси Небеса, — поднимает он голову и расправляет руки, будто обращается к тому самому Небу, которому если не на всех, то на них пофиг точно, — как эта убогая ситуация может стать хоть чуточку лучше?! — взвывает школьник куда громче, пока трясёт растопыренными пальцами. — Ладно… — в который раз за сегодня смиряется с происходящими выводами весьма терпеливый Хун, наблюдая за всем дурдомом в одном юном лице, и послушно сохраняет имя так, как было велено. А на протянутый себе же в руки чужой телефон подписывает контакт, как: Пак Сонхун. Как будто чистосердечно расписывается на контракте, где надо продать душу, и тем самым соглашается на дружбу с кем-то вроде него, ох. Друзей-то он здесь не искал. За нечаянно бьют отчаянно, и не то чтобы у Сонхуна были какие-то другие причины разговаривать с Чонвоном, кроме ощущения собственного не злонамеренного проступка (чемодан всё же упал со ступенек из-за его хозяйской халатности), но стоит отметить: если ты умеешь защищаться, то перекидывать чувство вины тоже научишься. Пасовать гранату товарищу, так скажем. Вот, будучи манипулятором, Ян мог бы давить за Пака, что это тот виноват в крушении (ага, как будто это был какой-то самолёт), когда Сонхун может парировать тем же: это ты там стоял, так что ты виноват! Поэтому чувствуя, что встретились, будучи один другого краше, когда речь заходит об аргументах, парни решили промолчать, закрыв тему. Собственно, когда чувство вины не котируется, что у Сонхуна может остаться из причин для общения с Чонвоном, а что может остаться у него? Пожалуй, общая «трагедия» в виде упущенного поезда. Действительно, чем кидать стрелки друг на друга, было бы куда лучше сбросить весь груз кармы на третьего участника движения — на чемодан, который обломал сразу две судьбы вместо одной и не позволил успеть на поезд ни Сонхуну, ни Чонвону. Да, это он сам решил выйти на прогулку и, как от рук Пака отбившийся, прокатиться по лестнице. Этого не хотел ни Сонхун, который случайно его не удержал, ни Чонвон, который случайно там стоял. Ага, всё случайно. Зато подружиться проще, когда у вас общий враг. — Так вот, о внешности. Ты не ответил: я правда похож на маньяка? — внезапно Сонхун звучит излишне сомневающимся в самом себе. — Просто интересно. О своём лице многое слышал, но чтоб такое… — Откуда я знаю, на что способен такой, как ты… Внешность обманчива. Знаешь Джеффри Даммера, который выглядел, как безобидный ботан? — Я похож на ботана?! — внезапно куда активнее и ярче начинает переживать Сонхун, потому что он приехал в Сеул не только на поиски, но и «чуть ли не на смотрины», чтобы показать себя. Каким красивым вырос спустя годы расставания. Услышать, какой он прекрасный и полюбиться ещё сильнее: Паку не важно, что он сам не в своём вкусе и на свою внешность чуть наплевать, важно только то, что о нём думает человек, чьё мнение учитывается единственным. Сонхун ни в коем случае не убеждает других и не убеждён сам, что важна только оболочка, просто он понимает, что с презентабельной его шансы покажутся куда выше ещё со старта, и не требует от других безусловной любви. Привлечь внешностью, чтобы на твой крючок купились, а дальше всё остальное: нутро у Пака детское, но неплохое, не лишённое серьёзности. Он куда зрелее любого взрослого, но если вдруг правда похож на ботана, какова вероятность, что павлинья тактика обольщения сработает? Будет ли он нужен тому, кто нужен ему по умолчанию, будучи красивым даже в возрасте? Будет ли Сонхун интересен, если ботаны не входят в список того, что потенциально привлекает его визави? Раньше Сонхун никогда не сомневался в своём лице, но этот долбанный Ян Чонвон!.. Интересно, самооценку, которую столь легко пошатнуть, можно назвать здоровой? — Я не об этом, идиот. Вот ты слышал, что этот самый «безобидный симпатичный ботан», когда таксист спросил его, что у него в чемодане, пошутил про трупа, хотя там от шутки не было ни процента, а таксист посмеялся, реально поверив в то, что это была шутка. Но ведь парень был на полном серьёзе! У него в чемодане было рачленё… — Нравится криминалистика? — перебивает Пак, чтобы не наслушаться всяких ужасов на ночь глядя. Ханганского чудища и споров про какашки, от которых оно страдает, хватило. Потому что, на секундочку — они под полуоткрытым небом, на мостовой остановке посреди города, неподалёку от вокзала, который чуть ли не один из самых криминальных точек, ночью. Любой вокзал — не святой, и бездомные там не выгуливают белое пальто. Что может случиться и кому они двое вообще нужны? Да после пережитого за последний час — всё, что угодно! Сонхун никогда ни в чём не станет сомневаться. — Обожаю. Сам бы был маньяком, родись покрепче физически, — кладёт руку на сердце, кивая Ян, и при этом всём выглядит искренне. Как один из тех самых реклам про бытовые средства, где заходят в дома «обычных работяг» и снимают, как те хвалят всякие ваниши и порошки. Ой, только школьник говорит про убийц. Подумаешь? Не такая большая разница. — Знаешь, почему? — приходится сообщать о причине самому, потому что Сонхун так и не решится спросить. — Потому что я, — понимающе сам себя кивает мальчишка, — хочу, чтобы человечество вымерло. И будучи маньяком, будь я чуть смелей и не имей такие слабые руки, — смотрит он на свои потёртые, пересушенные, раскрытые ладони, нагнувшись к ним, лежащим на коленях, — пусть немного, но мог бы этому поспособствовать. — Ждёшь, что я скажу, что «можно даже в космос полететь, если очень захотеть»? — Больно надо, — цыкает ребёнок. — Не болей и не нуждайся, — шутливо жмурится, складывая руки в форме молитвы Хун. — Испугаешься, если скажу, что приехал в Сеул убивать, а ты меня сбил не палкой, так своим чемоданом? Мистер, — делает ударение на букве «е» Чонвон, — правосудие. — Посмеюсь. Но зачем ты приехал на самом деле? — Я тут живу, дубина. Ты разве слышал какой-то акцент? Может, сельский диалект? Жаргон из спальников ещё ладно, но вот про сёла звучит оскорби… — Буквально только что, — проницательно указывает на то самое «е» Сонхун. Из вопросов про направление существует не только «куда». То, что Чонвон приехал домой всё равно значило, что он ещё и приехал откуда-то: и уже про это «откуда-то» и «зачем оттуда» можно было спросить в теории, но Сонхун не стал додумываться до этого, дабы избежать удлинения и без того длинного диалога. Наверное потому, что не имел такой необходимости и достаточно интереса. Больше, чем к тому, кого преследовал — нет. Потому что дело не в тихом характере и флегматичности, не в замкнутости и нелюдимости. Ибо в душе Хун совсем не такой: просто всё внимание направляет только на избранных, а чтобы распыляться нет ни сил, ни желания. Он умеет только отдавать себя всего, принадлежать, жертвуя тем, кому мог бы отдать либо всё, либо ничего, с категоричностью в размере целого мира и без всякой на то середины. Избранный носить мир, подаренный Сонхуном, был только один, и он был потерян среди тех, что ходили по сеульской земле, а из оставшихся на планете миллиардов с ним никто бы не сравнился; обречённые на провал поиски новой любви можно было не начинать. Пак был в этом уверен. Поэтому и приехал, чтобы найти его, нужного — здесь. — Нет… Но по мне ты, наверное, заметил. — У тебя тоже нет особо сильного акцента, — крутит головой парень, — но ты же не отсюда? — Не отсюда. — Зачем приехал? Ещё и последним поездом, — звучит более менее вежливо, но почему-то из уст Чонвона это больше напоминает «нахой припёрся?». Сонхун вот был довольно гибким в отношении людей: у него не было причин их ненавидеть, поскольку никто его за жизнь особо сильно не обидел — человечество не успело провиниться достаточно, чтобы Пак пожелал ему вымереть. Всё не было идеально гладко, как и не бывает ни у кого на свете, но, в то же время, вещи шли по какому-то неплохому плану, при котором Небеса постепенно додавали то, чем не обеспечили мгновенно. Порой Сонхун чувствовал, что Вселенная заботится о нём изо всех сил, даже несмотря на то, что временами запаздывает в исполнении желаний: тайминг не её сильная сторона, а может, это просто люди дураки, раз хотят всё и сразу. Однако всё, в чём нуждался по жизни, Сонхун по итогу получал — любящую семью, дом, свободу решать, куда идти, даже если это не давалось легко. И, не будучи особо выдающимся ни в одной из возможных отраслей и не имеющий особых прикладных талантов, помимо рисования — выезжал на чистом везении, когда даже самые неприятные события в конце концов приводили его к правильной точке отсчёта. С неудачи начиналось что-то интересное, а всё хорошее получалось случайно, когда его не планировали — он хотел видеть мир таким. Не терпящим простых сценариев успеха. И мир благодарил его за понимание. Пак был жутким растяпой, но в неизвестности пути к цели, о которой знал, было своё очарование: неудачи и трудности не казались оглушительной травмой, а выступали лишним поводом выкарабкаться. Импровизация становилась интересным опытом, да и Сонхун может поклясться, что до сих пор у него, семнадцатилетнего подростка, не было как таковых психологических проблем или тяжелых воспоминаний, что удивительно. Наверное, именно поэтому он, безрассудно отправляясь в пустоту на грани бедности (ведь не мог принять поддержку родителей, идя им наперекор), верил, что «как-нибудь справится», найдёт то, что ищет, даже если это на грани невозможного. Будь то деньги или человек — не имеет значения. За спиной, полной недолгих лет, у него уже не единожды был опыт, когда справлялся. События сами складывались невероятным образом. И потому же он не пытался делить Вселенную на «справедливую» и «не». Это, пожалуй, и есть та лакмусовая бумага, по которой стоит судить чью-то реальность. Те, кто в целом задумываются о справедливости Вселенной и том, есть ли она как таковая вообще — как правило, сталкивались именно с её отсутствием. Но не Пак. В детстве Сонхун был достаточно очаровательным и симпатичным, чтобы дети продолжали пытаться с ним подружиться даже несмотря на природную замкнутость и стеснительность; в подростковом возрасте, то есть сейчас — вырос до тихих перешептываний, в которых мог разобрать только «красивый». Сам Сонхун красивым себя не считал, но то дело привычки — сложно оценить по достоинству то, что имеешь у себя по умолчанию. Однако общество учит запоминать, как реагировать, и потому, слыша о себе много хорошего, мальчик продолжал стесняться, но комплексовать — никогда не комплексовал. Наверное все в округе надеялись, что с ростом тела стрельнут и те гормоны, которые помогут несколько замкнутому ребёнку с его-то внешними задатками эволюционировать до экстраверта. Однако этого так и не случилось. Просто так уж вышло, что, когда он вырос, как оказывается природная интроверсия из него никуда не испарилась, а интереса к дружбе с кем-либо не появилось никакого: это не были «трудности» в поиске людей, это было «нежелание». Впрочем, исключения для Сонхуна существовали. До поры до времени Паку было спокойнее одному, но как только бы он захотел найти себе друга! Так сразу. Дело желания, а дальше — только дайте две минуты. Всё, что он очень сильно хотел — рано или поздно получал; хотелось всегда очень мало. Он не подозревал, что у Чонвона всё было наоборот. И как много всего тот хотел в своей жизни — тоже. И потому до сих пор Пак, глядящий на мир, как он думал, нейтрально, не отличался привычкой навешивать ярлыки, но. С тех самых пор (в их знакомстве всё высчитывается по минутам: разгон от земли до орбиты тоже), как в его голове пронеслась мысль о том, что Ян, носящий школьную форму и вне уроков, может быть ильджином, стереотипные ярлыки его не покидали. Обозначающее «хулиган», слово многое объясняло в его расхлёбанном поведении: плохо знающий о Сонхуне, но явно оценивающий его физиологические возможности на глаз, как «лучше, чем мои», Чонвон не спешил закатывать рукава. Но в момент, когда Пак был бы оценен, как «более слабый и не конкурентноспособный», Ян сразу бы расставил ноги в преобладающей над собеседником в пацанской позе — растекся по лавочке и начал харькаться. Пока что же он выглядит так, как будто сдерживает свою истинную натуру. Но нет, Сонхун ни капли не удивится, если откуда-то по всему Сеулу как пожар разнесётся скандал о том, что маленький и хрупкий с виду школьник отнимает у первоклассников (потому что нашёл себе достойных противников) домашние обеды и карманные деньги. Хотя иногда Сонхун, что редко смотрит в лицо собеседника, а глядит только на красоту реки перед собой (хотя что ему до реки, когда в Ёсу — море? жителей морского побережья речкой не удивишь, но к воде по привычке тянет), удаётся периодически выцепливать из-за края толстовки Чонвона эмблему. Ту самую, на школьной форме. Если увидит инициалы, то позже сможет погуглить, чтобы оценить, кто вообще перед ним находится. По школе, в которую ходят, можно многое определить — особенно в столице, где их много. И речь идёт не только о материальном состоянии чьей-то семьи. Сонхун вот из простой, рыбацкой, но Чонвон об этом сегодня не узнает. — Почему нельзя было поехать на каком-нибудь утреннем поезде? — Успел только на последний… Их ходит всего два за целый день. Один совсем рано, а второй днём, но прибывает поздно. — Была какая-то причина ломиться сюда, как лось? — Чонвон мотыляет ногами, хотя те прекрасно дотягиваются до пола. — Была. — О, почему это звучит, как что-то душевное и воодушевляющее? — прикрывает глаза, улыбаясь, как будто плывёт в фантазиях. — Или мне кажется? — Правильно кажется, потому что… — Почему ты приехал сюда на самом деле? — внезапно подаётся корпусом вперед, продолжая держаться за подогревающиеся бортики металлической лавочки, поворачивая голову к Сонхуну. Щурится привычно — с недоверием. — По тебе не скажешь, что Сеул у тебя в сердце и ты преследовал только идею здесь жить, как некоторые жадины из деревень. Ты не такой. Я-то вижу. Я их много таких перевидал. — Я приехал, чтобы найти кое-кого. — Человека? Нет, новогоднюю ёлку! — Да, — кивает Пак, — человека. Неожиданно. И как он угадал? Или по Сонхуну всё и так написано с его взглядом, который готов поставить на кон всё? — У тебя какая-то травма, связанная с ним? — Нет у меня никаких травм. Только вагон благодарности и желания отплатить добротой. — И давно вы не виделись? — Прилично. — Насколько? — Десять лет. Если бы Чонвон пил — он бы подавился. — Ты что, отца ищешь? — Если бы. Тогда бы всё было проще, но и искать его не горю желанием. К тому же, у меня есть тот, который гораздо больше заслуживает называться «настоящим». Сонхуну в очередной раз становится стыдно, что он вот так вот удрал из места, которое считал домом. Родители, вырастившие его в любви и заботе, пускай он не был их родным чадом, не заслужили такого отношения. Можно было бы понять, если бы подросток разбушевался, как ужаленный, и искал своих биологических, ведь все приёмные дети рано или поздно ударяются в эту идею: на кой-то чёрт найти людей, которые их бросили, оставшись фактически незнакомцами, но по-прежнему «мамой» и «папой» по крови. Собственноручно себя возможной встречей травмировать. Однако Пак этим напротив, никогда не горел и не пылал желанием заглянуть в глаза тех, кто его оставил. Напротив же — он мечтал встретить человека, которого оставил сам. — Брата? И помимо этой задачи у него не было никаких других, незакрытых гештальтов. — Можно и так сказать. Я ищу своего хёна, — и почему же это «хён» из его уст звучит с такой нездоровой любовью? Чонвон не может пропустить это мимо ушей незамеченным, не может оставить на подкорке нарочно проигнорированным. Он обращает и заостряет внимание на то, с какими влюблёнными вздрогами на слога разделяют слова сонхуновы губы, с каким трепетом он о нём говорит. — Он мне не родной, но уж точно считается членом семьи. Когда он говорит о каком-то «хёне» — узнать о нём больше хочется автоматически. Выпытать, даже вытянув, как за ниточки, по одной крупинке информацию. Чонвону от этого не горячо и не холодно, ведь Сонхуна он видит в первый и последний раз, а потому, скорее всего, не узнает продолжения истории его поисков — зато он ощущает себя маленькой сплетницей, которая учуяла запах секрета под семью печатями. И захочет узнать хотя бы маленькую его часть, хотя бы зачаток — сорвать одну целую ноль с чем-то там от всех её следов. По большому счёту, о результатах поисков можно было бы ещё раз спросить, когда бы Сонхун отдавал долг, верно? Ну это если Яна совсем разорвёт любопытство; его разорвёт. — Если вы не виделись целые десять лет, то что, расстались, когда пошли в начальную школу? Типа дочки-матери со времен лягушатника? А ты всё ещё не можешь его забыть. У-у, сопли-слюни, все дела. Признавайся, чья роль была твоя! Говорят, что ещё со времен тех игр определяется позиция в обществе. Ну, как? Мать, ребёнок или папочка? Или может сестра? Кого ты себе выбрал? Я бы вот был богатой тёткой, если бы играл в такое в детстве, но в моём поколении уже такой фигней не страдали, появились компьютеры. А нет, подожди, тебе-то лет сколько? — Семнадцать, — Сонхун гораздо менее многословен, либо же находится в режиме сохранения энергии, когда Ян идёт во все тяжкие и решает спулить все силы до последнего процента. Прямо как на его телефоне, на котором додыхает одна красная палочка; Сонхун и эту мелочь заметил. — Семнадцать?! Проверьте пульс у Чонвона. — Да. — Вот те на, — резко отскакивает назад школьник, выравниваясь. И как это воспринимать? Как радость или как возмущение? Эмоции Чонвона лежат на поверхности — они красочные, но токсичные, словно цветные разводы бензина в грязных лужах, но по ним никогда точно не поймёшь о конкретике; что именно он пытается выразить? Или всё сразу? —…А я-то думал, что ты намного старше. Даже начал чувствовать вину за свою неформальную речь в какой-то момент, но, видимо, зря. Мне тоже семнадцать. — Неудивительно. — Ну, и что такой же семнадцатилетний пацан, как я, собрался делать в этом холодном и одиноком Сеуле один? — Откуда ты знаешь, что я один? — поворачивает на него голову Сонхун, снова заставляя восхититься своим милым личиком. — А ты что, видишь где-то два? — Идиот. — Сам такой, — ведёт подбородком Чонвон, показав Сонхуну язык и стервозно поправлив за ухо прядь собственной чёлки. Немного успокаивается, когда по-детски продолжает качать ногами. Ему точно семнадцать? — Между прочим, у тебя есть какой-то план или что-то вроде того? Если ты, как я понимаю, приехал сюда именно на поиски из какого-то крыжопинска. Как ты собрался искать его? Знаешь имя? Хотя нет, имени мало знать, учитывая, сколько тёзок ходит по столице… Может, номер телефона? — Плана пока что нет. Имя знаю, а вот номер телефона не… — Плана нет?! — единственное, что имеет значение в голове Яна. Его глаза округляются, а нижняя губа дрожит от шока. — Ты совсем, что ли? В своём уме, или остатки отморозил? Как ты собрался искать одного человека среди почти десятимиллионного населения Сеула? Ты, дай угадаю, не знаешь даже примерных координат, где он может находиться? Сонхун медленно качает головой, поджимая рот в сплошную линию; если бы он мог распался бы на троеточия. — Но в Сеуле находится место, в котором я видел его последний раз. Думаю, что для начала следовало бы сходить туда. — Ага, следовало бы… Имеешь выносливые ноги и бесконечный запас терпения, я погляжу. Но поспешу тебя расстроить: в нашей стране вся личная информация охраняется и не разглашается посторонним лицам, — осуждающе качает головой Ян, не будучи сторонником сонхуновой импровизации, — если ты надеешься, что кто-то вскроет ради тебя архив, а его даже могут вскрыть, то спешу тебя разочаровать. Данными никто делиться не станет — это уголовно наказуемо. А даже если представить, что необходимую тебе информацию ты как-то раздобудешь, то какова вероятность, что данные окажутся всё ещё действующими? Люди, знаешь ли, за годы склонны менять номера телефонов по разным причинам, местожительства там, имена… Место жительства ещё ладно, но имена? Пожалуйста, нет… Ну пожалуйста. Раз хён поменял имя, то у Сонхуна не будет ни шанса его найти, если только он действительно случайно не столкнётся с ним на улице по самой воле небес — но Небеса вряд ли на то велят, ведь до сих пор очень сомнительно, что хоть кто-то одобрял идеи Сонхуна в погоне за ускользающим из кончиков пальцев прошлого. Даже всяких школьников ему подкидывают, как знак того, как быстро ему стоит развернуться и уехать домой. Устами младенца глаголится истина, все дела. Паку-то и могли дать всё, кроме одного. Угадайте, что он выбрал себе в хотелки? Никто бы не одобрил. — А ни в каких учреждениях, если и хранят старые адреса с номерами, ничего не обновляют. И приведёт тебя даже найденный след твоего чудного хёна в тупик. На этом всё твоё путешествие в столице закончится. Ещё есть предложения, как действовать? — У меня свои методы. — У-у-у, я уже где-то такое слышал. Мамин модник, папин разбойник какой, — присвистывает школьник. — Криминальщиной запахло. Но ты не переживай, я тебя не сдам, даже если меня будут допрашивать, — и за эту издевательскую улыбку Пак должен сказать спасибо? — Я подумал, — Сонхун умело игнорирует подколы Чонвона, пускай в определенной степени, как и любой нормальный человек, раздражается, — что в течении месяца, что здесь проведу, у меня будет достаточно времени, чтобы что-нибудь придумать. Необязательно криминальное. — Только не говори мне, что пойдёшь искать его с фонариком в толпу, — хохочет паренёк, надеясь, что сам преувеличивает, а Пак не настолько двинутый. Потому что: — Не найдёшь. Ты вообще видел размеры Сеула? Здесь все друг с другом сливаются: и люди, и улицы. Ты бы даже меня потерял на перекрёстке Шичона, перепутав его с любым другим перед офисным центром. Если бы тебя не отсеяло ещё на этапе выбора между Шичоном с Шинчоном и Ванщимли с Санванщимли на зелёной ветке. Я рекомендую тебе подумать ещё раз, надо ли тебе это. — Мне надо, — не похоже, чтобы он потратил время на «подумать ещё раз». У Сонхуна его было куча все те разы, что он часами напролёт ехали в поездах с одного конца страны на другую. Это успел стать рутинным времяпровождением до такой степени, что в какой-то момент случайно оговорился, назвав вагон домом. Раз ни разу за это время не напоролся на противоречащее прежним планам осознание, то с чего бы ему переобуваться сейчас, сидя над Ханганом после приезда в один конец — в столицу? — Может, лучше было бы просто на всё забить, отпустить и провести месяц каникул, развлекаясь? Точно. Каникулы. Сонхун только сейчас понял, что сейчас каникулы, а Чонвон в школьной форме. Неужели он тоже… Сбежал из дома? — Ну хорошо! Хорошо! — снова дёргается Чонвон, приосаниваясь, и тем самым продолжает заставлять Сонхуна передёргиваться из-за своих резких скачков настроения. — Давай представим, что в конце всех страданий боженька тебя наградит и ты всё-таки найдёшь свою цель жизни, этого человека. А потом? Что потом? — А ничего, — наивно промаргивается Сонхун своими длиннющими, густыми ресницами. — Я буду его любить, никогда не отпускать. И всё у нас будет хорошо. — Тебе точно семнадцать, а не десять?.. Откуда такая наивность? Насмотрелся диснея? — Тебе точно семнадцать, а не семьдесят? Откуда столько пессимизма? Насмотрелся мелодрам? — Ха-ха, хис протектив бат хис олсо аттак? — его англокорейский акцент звучит смешнее самой дурацкой шутки. — Это называется реализм, чтобы ты знал! В реальной жизни всё складывается гораздо сложнее, точнее, просто тупо не складывается, как ты того хочешь. Я тебе это говорю, чтобы потом не расстраивался! Добра же желаю, а ты не понимаешь. Вселенная несправедлива — запомни это со старта. — Забери себе своё добро обратно, — отпихивается Сонхун, как будто говорит про какие-то помои, а не рвения чонвоновской души. — И не надо пропитывать мою реальность своим песиммистичными настроениями! Потому что хён был ангелом, а ангел в людском обличии не может стать хуже — его крылья могут износиться, но никогда не исчезнуть. Это же его суть, как иначе? Пак не не знает, что может ошибаться. Он не хочет знать. — Твою реальность? А она у тебя какая-то другая? Считаешь, что у всех людей разная? — Да, — смелее кивает Сонхун, — все проживают свою жизнь по-разному. Ты очень многого не знаешь ни о нём, ни обо мне, чтобы судить. У нас всё было, а значит и будет иначе, потому что я помню, какой он. И что из себя представляет — тоже. — Точнее, каким он был десять лет назад? Сонхун очень поздно ловит себя на мысли: а зачем вообще весь этот диалог, который только и делает, что утомляет его, портя настроение? Спорить с теми, кто только потратит твоё время — это же вовсе не в сонхуновом стиле… Так зачем? Чонвон подозрительно умело разводит на возмущение, но. Чего он добивается, доказывая что-то ноунейму перед собой, который даже никак не может повлиять на поиски, а Сонхун распинается так, как будто мнение Чонвона решает его судьба? Зачем он так изливает душу незнакомцу? Ещё и ночью на мосту. На что это надо им обоим? Всему причина одна: факт того, что им нужно скоротать время до рассвета? Но, с другой стороны, Сонхун замечает — мог бы рассказать обо всём том же кому угодно и в любое иное время суток и при других обстоятельствах, лишь бы ему помогли. Стремление найти хёна сбивает все видимые ограничители, и организм сам начинает бороться за то, что мозг считает правильным. За свои убеждения Хун мог бы даже подраться, но не станет. По крайней мере молчать и ничего не доказывать — не получится. За это себя Пак, отступающий от принципов, ругает, но ничего не может сделать: ещё и Чонвон умеет докапываться до сути, задавать вопросы, на которые сложно лаконично ответить, оставаясь при этом непоколебимым. — Таким и остался. — Откуда ты это знаешь? Люди могут очень сильно меняться за жизнь. А здесь ещё и десять лет за плечами! Лучше бы тебе смириться с этим пораньше и поскорее его отпустить, пока не стало больнее. — Мама говорила, что люди не меняются, а просто проявляются по-разному в разных жизненных ситуациях, — тяжелее дышит от возмущения Хун. — Ну-ну, — а самому Чонвону ни горячо, ни холодно от этого. — Это как посмотреть. С какой стороны выгоднее. И откуда ты знаешь, какая ситуация сейчас в жизни у него? Послушай меня и подумай ещё раз, а надо ли тебе это всё. Усилия могут не обернуться ничем хорошим. Остаётся непонятным другое: Сонхуна можно понять, ведь он защищает важные для себя идеи, видя в них образ человека, занявшего первое место в сердце, а Чонвон что? Какой ему смысл так упираться и пытаться доказать обратное? Мог бы вообще промолчать и миновать эту тему, но нет. — Вот ты, Сонхун, на что готов ради своего хёна? — отвлекает его от мистических переживаний вполне резонный вопрос. — На всё, — Сонхуну не требуется много времени на обдумывание. — Ты вообще отдаёшь себе отчёт в том, сколько всего существует, когда такое говоришь? Хоть бы ещё подзадумался ради приличия. А если он тебя не заслуживает? Да даже если заслуживает, человеческие отношения — не игра в одни ворота, где достаточно симпатии и привязанности только одного. Что, если он тебя не примет, когда увидит? Если ты ему не нужен? А если он напротив, чувствуя тебя столько же не нужным, вдруг решит поступить порасчётливее и воспользоваться твоими чувствами? В лучшем случае пошлёт на все четыре стороны, откуда ты пришёл, а в случае похуже — будет крутить тобой, как захочет. Молись, чтобы не вокруг члена. Мужчины могут быть отвратительными, когда чувствуют власть над кем-то. И даже не только мужчины, тебе-то не знать. Ты подумал об этом? Ты что, с луны свалился и в мире первый день живёшь? — Прекрати! Мой хён не такой, таким никогда не был и не станет. Если тебя окружали другие люди и менее приятный опыт — мне искренне жаль. Чонвон явно даже не думает прекратить переходить границы. — Причём здесь я и твоё пчелиное жалко? Оставь его для кого-то другого и просто прислушайся. — Считаешь, что я восприму твои слова, как авторитетные? Ты мне даже не старший. — Мне, конечно, плевать, как ты закончишь, но не указать дорогу слепому я не могу. Опасно «быть готовым на всё»! Ты даже не представляешь, в какое уязвимое положение себя ставишь. Да кто он такой и что такого сделал, что ты готов костьми лечь и в поиске, и в дальнейшей жизни, когда найдёшь? Оценит ли он вообще это? Если он такой же двинутый на ромкомах пустоголовый подросток, есть такая вероятность, конечно, но… — Чонвон вдруг осознаёт, что и впрямь ничего не знает, но это Сонхун его пока что не успел шокировать: всё ещё впереди. А вопрос, будто интуиция только на него и указывала всё это время, наконец оказывается озвученным: — Твоему герою романа тоже семнадцать? Расстались, когда были детсадовцами? — и почему-то заранее Ян уверен, что быть по-другому не может. Скорее, он на это надеется, приняв первичное молчание Пака за подтверждение мысли о том, что они одногодки или максимум погодки. Тогда бы получился только один вывод: — Какая горькая история. Но… — Хёну сейчас немного за тридцать, скорее всего, — как подростку с бушующими гормонами и саботажной упрямостью, Сонхуну и впрямь совсем не стоило опасаться ханганского чудища. Ян, слушая всё со стороны, приходит к выводу, что Паку стоило опасаться человека и своих чувств к нему, потому что, ко всему прочему: — Мы познакомились, когда мне было два. Пульс у Чонвона можно больше не проверять.