Смерть — это бегство от реальности, но, знаешь ли, я хочу не убежать от неё, а прибежать к ней поближе, чем кто либо может себе позволить; только более честной и настоящей, чем сейчас передо мной. Люди обычно такого боятся — особенно взглянуть в глаза правде. Я же готов лежать на спине и случайно плюнуть сам себе в лицо, когда её произнесу.
Но с этим я как-то справлюсь сам. Поэтому не рассказывай мне, как я не прав.
Правда думаешь, я сам этого не понимаю?
***
Отсюда виден Ханган — красиво.
Мечта любого — жить в таком месте. Панорамные окна, огромный балкон во всю стену, но это уже в другой комнате. Этаж, наверное, двадцатый где-то. Огоньки одного из тридцати одного моста с эстакадой на углу слепят даже с этой высоты, ведь сейчас время, когда многие из задержавшихся офисных работников стоят в пробке трагической длины, пытаясь добраться домой. Бедные, сидящие в машинах, водители. А что, если ты находишься в самой середине никуда не двигающейся дороги, где ни съезда, ни поворота, и сдаться со словами «
я передумал ехать домой сегодня, даю заднюю, пропустите» не получится? Ладно ещё есть нечего и живот на весь салон урчит. А если захотел в туалет? Ссать в машине? Ничего-ничего, тот, кто лениво наблюдает за ночным городом и смотрит на несчастных с высоты несколько укоризненно
(потому что ему повезло куда больше, чем им) — подло улыбнётся, радуясь, что сам не находится в той же ситуации, и сходит в туалет вместо них. Забитость шоссе неподалёку от дома, явно рассосётся не скорее, чем через два часа. Каждый день одно и то же, и к этому виду из окна можно было привыкнуть.
На огромную пробку у дороги, с краю которой только река, смотрит кто-то, кто за весь день из дома, не считая круглосуточного магазинчика во дворе, так и не вышел. Фонари, подсветка на одном, втором, третьем, четвёртом и пятом мосту, что отсюда видны, казалось бы, перекрикивая своим миганием огоньки всего города. На этой высоте заметен его приличный кусок, от края до края — несколько гор, напоминающих пятна на фоне густо засаженных в землю многоэтажек. Улицы, что всегда полны людей и припаркованных машин, почему-то, всё равно кажутся одинокими. Все эти точки с высоты похожи на грязь, а деревья в каменных джунглях становятся частью бетона, ничуть не приближаясь к природе, проигрывая современности. Внутри квартиры, время на изредка мигающем циферблате с красными пометками близится к девяти — почти все окна в каждом доме снизу и напротив горят светом, присутствием людей. Может, про «одиноко» всё-таки поспешил с выводом?
Потрясающий вид ночного города: одновременно вызывающий восхищение и отчего-то страх куда-то не успеть.
Заставляет хотеть спешить жить, вечно кого-то обгоняя.
Его Чонвон, простоявший у окна добрые пять минут и бездумно попялившийся в одну точку — справно занавешивает шторами, со скрипом держал резко дёрнув обе их стороны. Со столь широким окном чудом
(или же силой жилистых ручек-палочек) справляется за раз, чтобы закрыть вид на горящий и плавящийся (
пускай в ноябре та ещё холодрыга) в масле собственной спешки город. Порой отсюда хочется сбежать, но это кажется абсолютно тщетным, когда понимаешь: это место причиняет боль, но ещё хуже всё становится оттого, что в нём боль ощущается самой приятной на свете; и будто бы только здесь присутствует потребность её терпеть. Это место самое худшее и самое лучшее на земле — одновременно. Каждый раз, стремясь отсюда уехать, в конце концов встречаешь своё отражение в боковом зеркале автобуса, который в какой-то миг, зажимая грудную клетку ремнём безопасности
(как будто он по-настоящему поможет выжить уже однажды умершему в своих чувствах), скрипя разваливающимися дверьми, шурша колёсами на льду (
потому что шины на зимние никто не меняет) и журча вонючим двигателем, стоит только моргнуть, уже везёт тебя обратно.
Не прочь, а назад.
Снова бежишь по кругу. Потому что если счастья нельзя найти здесь — его нельзя найти нигде. Осознание об этом, на удивление, приходит даже раньше совершеннолетия. Мальчишка по-честному прислушивался к совету «великих», веря в то, что шаманы и монахи настолько уравновешенные только потому, что живут не в повёрнутом на недостижимых идеалах обществе, не в двинутом на нескончаемой пахате социуме, а в горах. Но не помогло. Он пытался выезжать за город, жить в деревне, держаться ближе к природе в покое и гармонии, но. Всё получилось наоборот: тишина превратила не проходящий навязчивый свист спешки в его ушах в оглушающий. Когда звуки шумного города, напротив — его перекрыли, помогли с смириться с криком в душе, пока шёл в ногу с другими участниками гонки под названием
«жизнь в мегаполисе». Каждый раз, выбираясь наружу из всего этого замкнутого повседневного ада, Чонвон только лишний раз убеждался, как же сильно хочет обратно в столицу. А будучи в столице опять, задумывался о поиске места, где ему могло бы быть спокойно. Хоть чуточку лучше, чем здесь.
Но «лучше» ощущается, как вавка в голове, которую надо ещё умудриться заработать: счастливы либо идиоты, либо те, кто обладает навыком забывчивости и может не думать обо всей той мясорубке, что случилась в жизни и продолжит случаться впредь; ведь страшно прожить в ожидании неминуемого, когда знаешь, что такое горе. А спокойно не было нигде — и в этом вся беда. Пришлось искать покоя внутри себя, а не снаружи.
Жизнь сложная, так её любят усложнять ещё сильнее. Люди борются за место под солнцем против жуткой конкуренции, начиная с времён, когда они ползают, и продолжая временами, когда уже не могут ходить от бессилия. В садике спешат понравиться воспитателям, чтобы в виде фотографии попасть на почётную доску с наградой лягушонка, с подписью «принц» или «принцесса», затем спешат выбрать направление, по которому пойдут в учёбе, где-то в младшей-средней школе. Затем учиться, не вылезая из классов в старшей школе, а потом и из лекторий, отдают бешеные деньги на обучение в университете и перегрызают друг другу глотки, чтобы наняться в престижную фирму позднее. Что, думаете, на этом всё? Вот она, комфортная жизнь? Ещё чего. Затем ещё остаток жизни драться за повышение: пить с начальством, дабы заработать жалкие гроши, ходить на корпоративы вне рабочее время, подрываться по первому зову пузатого дядьки. И кто-то до сих пор считает это байками, когда перед глазами в любое время дня и ночи, через много часов после окончания трудового дня, в городе нон-стоп такие-то пробки? И всё это, дабы заполучить желанное место комфорта и лизать жопы тем, кто будет всё ещё выше. Вот так смотришь на людей, которых ненавидишь, и понимаешь, что никогда не хотел бы таким стать, а потом берёшь, и. Становишься сам. Всё это, чтобы потом бесповоротно занять место тех самых начальников, всё повторить с нового места. Яну только семнадцать, но он не хотел бы себе такой жизни. Увы, она ждёт каждого жителя этой страны, если он доживёт до тридцати и дальше.
Но, между прочим, мальчишка остаётся на приличном расстоянии от подобной реальности: живёт в этой шикарной квартире на двадцать третьем этаже один, без родителей.
Откуда столько денег на то, чтобы позволять себе такое?
Задернувшись шторы, Чонвон бежит выключить таймер — время ужина, по расписанию. Залезает в огромный, двупалый холодильник, раскрыв тот выуживает довольно простое меню. Звук прокрутки конфорки, и над ней загорается синее пламя. В большинстве квартир Сеула вместо такой вот плиты с газом и огнём электрические, греющиеся стойки, но Чонвон не желал отказываться от романтики «обогрева ладошей от голубого огня», поэтому попросил заменить новомодную конструкцию на такую вот, доисторическую.
Как всегда нагревает воду в чайнике, чтобы перелить её в кастрюлю; так закипит быстрее и не придётся делать то, что Чонвон ненавидит больше всего — тратить время на ожидание. Ставит уже наполовину подогретую воду и, когда она наполняется пузырьками за десяток секунд, закидывает главный ингредиент — белокочанную капусту.
Янвон варит капусту без ничего, только добавляет щепотку соли на глаз и определяет готовность по запаху воды, в которую окунает, что попадётся под руки: ложку или вилку. Пахнет солью и немного супом — значит готово. Её, бело-зелёную, ставшую прозрачной от разваренности, закладывает между бутербродами. Два куска хлеба, один намазанный лимонным майонезом, а второй кочуджаном — так любит мальчик.
— Ники, еда готова! — орёт Чонвон с кухни, и почти сразу же издалека слышит топот маленьких ножек; кажется, что подобные звуки может издавать разве что бегемот, потому что… Ну не может маленький, ничего не весящий ребёнок звучать, как борец сумо или любой среднестатистический тяжеловес.
Или это всё капуста?
Чонвон, между прочим, сегодня спускался только за энергетиком и качаном овоща в круглосуточный GS25, но с людьми так и ни разу не пересекся. Кассир, видимо, был занят раскладом товаров на складе, вот школьнику и пришлось воспользоваться кассой самообслуживания.
Покормит этим странным ужином (
ест то же самое за компанию), почитает книжки и уложит малого спать, хотя он ему — не брат и не сын. Он, семилетний, ему никто. Вот и вся рутина. Этого почти достаточно, чтобы оплатить роскошную квартиру и позволить себе не присоединяться к бессмысленной гонке за местом под солнцем, которое
нахрен ему не всралось,
коли такое, он не так уж и сильно желает себе в карман. Достаточно, чтобы не сгореть от конкуренции и напряжения, не поседеть от стресса, сидя на работе, и не пополнить ряды тех, кого прямо на рабочем месте настигла гвароса.
Кому они что доказывали и за что умерли? За какой-нибудь межсезонных отчёт? Все новости твердят о них, как о жертвах, а не каких-то героях.
Разве смерть на работе стоит этого?
— Капуста, капуста! — радостно кричит мальчик, когда добегает до комнаты, уже переодетый в пятнистую бело-красную пижаму; Чонвон-нянь похлопотал заранее, решив сделать его маленьким подобием бегающего тампона, чтобы тихонечко посмеяться с него в кулак. Чонвон рос среди женщин, знал их приколы и сам достаточно от них натерпелся, чтобы стать таким скрытым буллером, мстителем за веселое в кавычках детство. — Бутерброд с капустой!
Вот, как надо радоваться жизни, а не вот это вот всё. Восхищаться сваренной капустой. Все умершие за рабочим столом тоже когда-то были детьми…
— Ура? — пожимает плечами Ян, ставя перед ним тарелку и усаживаясь напротив, чтобы самому жевать с куда меньшим энтузиазмом, когда Ники почти за раз уничтожает целый бутерброд.
Странное, однако, пристрастие к варёной капусте. Обычно детям нравится шоколад, сладкое там, конфеты всякие, что-то, как правило, очень яркое и химозное, а Ники — какой-то поломанный ребёнок, потому что не по возрасту правильный: не считая соусов, любит здоровую еду и крайне болезненно реагирует на любые потрясения вместо того, чтобы самому их устраивать и хоть как-то беситься. Обычно так спокойно и сдержанно, как он при родителях и других старших, люди ведут в себя в тридцать — он что, переживает обратное развитие? Хоть при Чонвоне проявляет ребячество, и на том спасибо; но всё равно как-то недостаточно. На его фоне Ян, будучи старше на добрые десять лет, и то большее дитя, судя по поведению; и разница только в том, что у него власть, ибо он за старшего. Бедный маленький тампон у него за столом, что за няня досталась… И кто кого тут развлекает? Чонвон поначалу сдыхал со смеху при виде его пижамы, которую сам же и купил в «подарок», но сейчас как будто немного успокоился, свыкнувшись.
Почему Ники не такой? Ему же семь. Или Чонвон многовато требует, норовя вырастить себе кента?
Может, конечно, у Ники всё ещё впереди в виде подростковых выбраков, но сейчас есть, как есть. Чонвон как-то включил ему мультики, а он устроил истерику, что хочет послушать сказку, причем напечатанную на страницах книги, а не с телефона. Это было принципиально важно. Любовь к бумажным книгам с напечатанными чернилами буквами Вон не может понять, но, между прочим, если сварить капусту в солёной воде, получается действительно вкусно, лучше любого перечного, классического кимчи; с этим согласен. Хотя дети такое вообще не едят обычно — им остро. Чонвону тоже остро. Он тоже ребёнок, похоже.
Если родители Ники узнают, что его усатая нянечка (
ладно, чего греха таить: усы Чонвона, если и растут раз в год, едва ли можно назвать девичьим пушком, и то, с натяжкой — даже в сам пубертат тестостерона не особо погуляло в организме)… Так вот, если они узнают, что Ян, пока сидит с Ники, подкармливает его растущий организм меню, которое напоминает собой сельский рацион для домашнего скота, капустку да морковочку для поросят и коровок — точно устроят поучительную моральную
(и не только) порку, но у Вона есть для всего оправдания. Что бы там ни было, а, если и рассматривать скот, Ники был бы минипигом, и Чонвон даже его дразнил этим словом.
Насилие фактами, на правду не обижаются, и оттого она столь болезненная. А что тут обидного? Их последнее время даже заводят в качестве домашних животных! Как ещё Чонвон должен смотреть на маленького
личинтуса человека семи лет, который не приходится ему ни братом, ни сыном? Это просто домашнее животное, которое вызывает у него несколько приятные чувства. Котёнок или поросёнок — не важно. Чувство умиления, даже напоминающие любовь, которую справедливо может испытывать тот, кто тратит на что-то свои силы, время и терпение. Ребёнок правда искренне любит стряпню Чонвона, и каждый день просит одно и то же. Разве это не подбадривает? Единственное существо на планете, которому Ян не готовит «на отъебись», как делает даже для самого себя. Так что отношения между ними
«деловые и основанные на оплате труда» не на все сто, хотя по большей части так дела и обстоят.
Чонвон не доедает до конца, а смотрит, с каким аппетитом облизывает пальцы малыш. Он похож на кое-кого очевидного особенно сильно, когда так делает. Но он и должен.
— Вкусно?
— Ага, — облизывается от соусов мальчик, а Чонвон и не запрещает. Съест килограмм шоколада или прямо сейчас покрасит пряди во все цвета радуги, Ян даже поможет. В этом возрасте, когда подобное безрассудство не скажется ни на чём, кроме настроения родителей — почему бы и нет? А в будущем ему не позволят правила школы, законы, злые дядьки на рабочем месте, пенсионный фонд. Пока ребёнок, пусть делает, что хочет, лишь бы не вредничал и не выбрасывался из окна. Чонвону лень выходить на улицу, чтобы потом его там искать и собирать по кусочкам, как разбитую тарелку. Смешно, да? Конечно же Ян не настолько плохой нянь. И о безопасности позаботится. Пусть он подросток, но имеет свою голову на плечах, и до сих пор госпожа Хэхва ни разу не пожаловалась на чонвонову работу. А напротив — очень даже была всем довольна, потому как Чонвон, какой бы букой ни выглядел и каким бы забиякой себя ни проявлял, Ники всегда возвращается от него крайне счастливым. Клиент пусть малолетний, но, так сказать, отзывы оставляет хорошие — все пять звёзд за капусту.
Чонвон, видя, что мальчик занят собой, подпирает подбородок на ладонь руки, стоящей на столе, пока вторая рука свисает на колено, и вопрошает в пустоту, как будто ребёнок ему на такое ответит:
— Ники, неужели ты тоже, когда вырастешь — станешь таким же придурком, который будет меня искать по всему мегаполису?
— А? — довольно громко переспрашивает ребёнок, с искренним непониманием подняв свои огроменные карие глаза, ибо прослушал. Его похожи на щенячьи, а вот щёлочки Чонвона — совсем нет.
Он из кошачих.
— Не-а, ничего.
— Ну что? Что-о-о ты сказал? — тянет мальчик, страдающий непереносимостью секретов любого рода.
— Ничего-о-о! — точно так же тянет Чонвон, его перекривляя.
Ну что за дети, а?
Отчего-то навевает мысли о Пак Сонхуне, с которым провёл весьма странную ночь — начало в метро, а вот продолжение и конец — на остановке, как бы это ни звучало. По крайней мере, его имя записал и запомнил именно так. Со слов Пак, он ищет воспитателя, которой последний раз видел Бог знает когда, а познакомился чуть ли не со времён, когда срался под себя и носил подгузники. Какое очаровательное начало истории — куда только его преподаватель делся?
С Ники Чонвон знаком не со времён пелёнок, конечно, но возраст от шести до семи лет, если удачно приземлиться в жизни ребёнка, тоже вполне мог бы обеспечить сильные привязанности. Ян всю дорогу домой раздумывал, как к Сонхуну, который очевидно верит в придуманный
(или существовавший раньше по-настоящему, но вряд ли сохранившийся до теперь) образ и крайне серьёзно в него влюблён — относится тот самый главный герой романа и нескончаемых поисков, обречённых на провал. Ставя себя на место какого-то страдающего от преследований подростком воспитателя, гипотетически Чонвон мог бы предположить, что, поступай Ники так же спустя лет десять: ринься его искать и позже признавайся в любви до гроба, моля остаться с собой «в любом виде», ему было бы, мм…
Слегка неудобно, если совсем уж мягко сказать.
Да нахер такое вообще надо?! — если выдавать более реалистичную реакцию.
Чонвону не хотелось бы, чтобы за ним кто-то бегал и искал его, потому что, если он хотел бы остаться в чьей-то жизни сам и оставить себе кого-то — ни за что бы не пропадал бесследно, ничего о себе и про себя не оставив. Мысль? Мысль. Действия говорят лучше всяких слов, вот тебе и всё. Раз воспитатель Сонхуна до сих пор не нашёлся — значит он так захотел. Потеряться был не против. Зачем тогда лезть к тому, кто первым всё решил, поставив точку раньше сонхуновского тире?
На кой черт лепить туда, сверху, кавычку? Чтобы получилась точка с запятой, рассчитывающая на продолжение — вместо завершенного предложения? А дальше как?
До сих пор Пака как минимум жаль. Он столько времени и нервов тратит на то, обо что в итоге рискует лишь обжечься до пузырьков на коже. А их потом не смочишь и ничем не забинтуешь — останется только терпеть, пока болезненный физически нарыв превратится в мучительный морально шрам. Очень по-детски полагать и поступать, как полагает и поступает Пак, но. В то же время Чонвон немножечко восхищён.
У всех бывает сложный период — подростковый максимализм и прочие непростые для родителей времена. Ему-то не знать? Дети частенько творят кучу необъяснимой херни, находя себе оправдание в возрасте, когда уже в полной мере могут взять ответственность за свои поступки — ловко от неё увиливают, пока ещё есть такая возможность: остаться относительно безнаказанным, оправданным и залюбленным. Уходят из дома, пьют и курят целыми ночами, испытывают первую любовь, занимаются сексом и отдают кому-то свои первые поцелуи. Познают, так скажем, прелести взрослой жизни, жутко спеша в неё вступить, не зная, что вступить получится только в говно, а вернуться к чистым вансам — уже нет. Отмыть их тоже не получится, как и сделать шаг назад — в детство, из которого навсегда сбежали, пускай сглупили, сделав это раньше времени.
В попытках выглядеть самостоятельными и пожить отдельно, не слушая упрёков и не собираясь исполнять желания родителей «оказаться построенными» — уходят прочь с поднятыми вверх указательными пальцами. Мол, такие дофига самостоятельные, начнут жить одни и ни в чем себе не отказывать: по-бунтарски завтракать канистрой колы со спрайтом, перекусывать целой коробкой мятного мороженого вместо чистки зубов мятной пастой, и ужинать фастфудом, тратя на хаотичный сон разве что два-три часа, и то, когда как придётся. Раз на раз не приходится.
Но Чонвон понимает, что Сонхун — не такой, и сбежал он совсем не для подобного маст-хэв списка для подростков. Забавно, что из семьи дети обычно сваливают, забирая всю еду из холодильника и прося денег. Разве это считается, как «уйти»? Но, как понял Ян, у Сонхуна всё было несколько не так — и это тоже подсказка о его надежной и решительной натуре, которая не привыкла шутить и развлекаться.
Его поступки, какими бы опрометчивыми ни были, заслуживают уважения, ибо он, сбегая из дома, в отличие от других протестующих против строго режима и родительского контроля, не забирал с собой целый холодильник и не просил у родителей денег. Что-то подсказывает, что те инструменты в его чемодане были предназначены не для маньячелских загонов и фетишей, а для попытки прокормить себя, заработав на ближайший месяц чем-то, что умеет. Чонвон, конечно, не уверен в его навыках слесаря или кому- там нужны такие гаечные ключи — сантехникам? Не важно. Разве это не мышление по-настоящему взрослого человека? Пак пока ещё маленький из-за подобной ему наивности и упорной веры в любовь, что не способны сломать года и уголовный кодекс. Да, он несовершеннолетний, но уже предельно ответственный и умеющий отвечать за свои решения. Не пугающийся последствий. Ребёнок снаружи, а внутри
мужчина. Увы, речь не о поле и не о половом созревании, а о состоянии духа, с которым можно только родиться.
Чонвон так не умеет, но он и не стремится. Ему надо, чтобы кто-то так себя вёл, будучи подле него.
Судя по тому, что Сонхун говорил, когда они вдвоём сидели на мосту (
что хочет отблагодарить своего хёна за ту поддержку, которую он ему оказал в детстве, когда Пак был ещё более маленьким и уязвимым червячком, чем он есть сейчас) — интуитивно чувствуется, что он желает занять сильное место в своих будущих отношениях; даже если его партнер намного старше. Передние позиции, если так может сказать — и подобная сила и стремление в его-то возрасте. Чонвон и в семьдесят до такого искреннего желания «быть взрослым» не дотянет. Сонхун метится на старшего в отношениях со возрастным мужчиной, несмотря на разницу в летах. Хитрый, однако, его хён, раз разглядел подобный потенциал ещё в маленькой мальчике, ловко влюбил его в себя (
потому что лишённые заботы дети запросто поддаются любым махинациям), так тот оказался ещё и однолюбом — вот это джекпотище, блин, Чонвон тоже так хочет — таким образом обеспечил себе безбедную в плане недостатка любви старость. Теперь воспитателю Сонхуна, коли тот продолжит его любить и при первом «к ноге» припадёт к полу — у него обожания и восхищения всегда будет достаточно, хватит до конца его старпёрской жизни. Молодец. Вырастил себе пожизненного поклонника. Интересно, насколько Сонхуна хватит на свою безответную участь?
Насколько верным псом он мог бы стать?
А вот Чонвон не хотел бы выращивать себе Ники, чтобы потом с ним встречаться. Иу, блин, кто вообще это придумал? Аж лицо при одной мысли скукоживается. Ему помладше не нравится, знаете ли. Это Чонвон хочет быть маленьким в отношениях — и чтобы был ответственный за него взрослый, который возьмёт на руки и перенесёт с дивана на кровать, когда тот уснёт в разгар какого-нибудь новогоднего праздника; обычно они, зимние, самые уютные — за окном снежные шторма, а в доме тепло каминное, обогревательное, да самое главное на пару — человеческое.
— Пойдём спать.
Любовь от взрослого мужчины, который остаётся таким же по-родительски зрелым и в паре — ни с чем не сравнима.
— А ты почитаешь мне сказочку на ночь?
Чонвон щурится, присаживаясь на корточки, когда по пути в спальню Ники останавливает скрип своих розовых тапочек. Представить только… А ведь когда-то мальчишка вырастет и тот розовый, который искренне нравится сейчас, будучи любимым цветом, однажды ему надоест. Говорят, что с возрастом всё здорово меняется, но один Чонвон всё тот же, что был прежде: максимализм и не подумает проходить, ведь куда банальнее — является чертой характера. Коренным зубом, а не переменным молочным. Но что насчёт этого маленького минипига? Его самые любимые вещи от розовых тапочек и до чудо-хёна в виде Чонвона…
Все однажды станут ненавистными?
Как минимум на ненависть к Чонвону у него уже есть повод, вот только он пока ещё слишком мал, чтобы додуматься самому или что-то понять. А вот и не надо спешить. Просто интересно, останется ли от этого очаровательного мальчика что-то прежнее с годами… Будет ли Ники носить готские цепи и ходить во всём чёрном, прокалывать пирсинг, обернувшись полной противоположностью себе нынешнему? Станет ли квадратная улыбка вяло поднятыми для галочки уголками губ? Или какая там будет мода лет через десять, когда ему будет столько же, сколько сейчас Чонвону?
Господи Боже, да Чонвону самому тогда будет двадцать семь… Аж не верится. Если, конечно, доживёт. Но лучше не загадывать.
— А что мне за это будет? — переспрашивает он у ребёнка.
— Я тебя поцелую.
— Фу, — и это звучит донельзя честно. — Звучит, как угроза. Ты что, собрался в мафиози? С чего такой опасный и дикий, а? А? А? Сейчас защекочу гада ползучего.
Ники смеётся с чужой реакции, а Чонвон готовится защекотать эту маленькую скотинку до смерти, напав на его межреберье, но в конце концов просто поднимает на руки, сжалившись. А вот Ники вряд ли сжаливается над Чонвоном, потому как продолжает брыкаться и размахивать руками, норовя прописать кому-то в челюсти. Интересно, кому же? Не такой уж он и тяжелый. Минипиг, всё-таки, а не обычный поросёнок. К слову, судьба минипигов весьма трагична, сколько милыми они бы ни были: частенько их покупают не для того, чтобы растить — а чтобы создать симулятор деревни в квартирах, и, забив животинку по-тихому, оглушив её по голове в лучших традициях латентных маньяков, которые пока что просто не добрались до людей, но имеют огромный потенциал — зажарить собственноручно в конце.
Поэтому Ники надо беречь, как зеницу ока, на которую охотятся прожорливые фермеры, попавшие в город. Не показывать этого свинтуса соседям и жёстко ограничивать его беготню по дому, чтобы с нижних этажей не приходили с жалобами на стук пяток о паркет. Чонвон слышал, что из-за этого часто возникают ссоры до кровавых разборок между соседями, вплоть до кулачных драк, поэтому детей надо держать чуть ли не в ежовых рукавицах.
Но с Рики-то он договорится самостоятельно, как-то подобрее, правда? Пару угроз и решение есть. Но если он будет вести себя совсем уж плохо — к кровожадным соседям, любителей розовых поросят, Чонвон отнесёт его сам, как выгодное деловое предложение.
— Давай лучше за то, что я почитаю, ты не будешь меня слюнявить.
— По рукам! — радуется Ники, хохоча с нотками мелкого дьяволёнка. Знает, что всё равно же заслюнявит; до сих пор не научился держать рот закрытым, пока спит, и угрозы типа «мушка залетит» его не пугают.
Чонвон всегда ходит босиком, каким бы холодным ни был пол. Не надевает тапочки даже в туалете, где он кафельный, поэтому вместе с Ники шлепает босыми пятками по полу, оставляя следы, что исчезнут, когда поверхность остынет.
Дойдя до детской спальни, в роли которой выступает одна из нескольких просторных комнат, Ян держит в руках книгу манобоксаджеопоги, «легенды о пяти образах любви», почему-то затерявшуюся в детской литературе. Точнее, её принес ребенок, а откуда — Чонвон уже не знает. Он укладывает мальчишку в кровать и заботливо накрывает одеялом, сам садясь на краюшек матраса, так, чтобы свет попадал на ночник, но не на лицо мелкого.
—
В Намвоне жил мужчина с фамилией Ян, — когда Чонвон резко открывает книгу, как ставни — нараспашку, и при прочтении сказки называет свою фамилию, Ники приподнимает левую бровь.
— Это же ты!
— Не я.
— Ты!
— Слушай молча, иначе уложу тебя спать без сказки и без света. Прямо сейчас, — Чонвон улыбается и приосанивается, когда понимает, как ловко сработала его манипуляция. —
Так вот, когда-то в Намвоне, городе, расположенном подле Чирисан, жил один мужчина с фамилией Ян. Гора была великой и поговаривали, что там живут Боги. Однажды Яну как раз посчастливилось встретить одного из них. И это был Будда.
— А я тоже смогу поехать на Чирисан и встретить Будду?
Чонвон качает головой: — Маленьким детям нельзя гулять по горам.
Удивительно, но и в этом плане Ники сломанный ребёнок, потому что вместо ожидаемой фразы «я не маленький, а большой», вылетает резонное:
— А когда я стану взрослым?
— Если сейчас же не затихнешь, я не дам тебе стать взрослым.
— Как? — какой логик растёт, надо же. И всё ему надо знать, этой маленькой почемучке.
Так и хочется откусить его длинный нос.
— Я придумаю способ, ты уж поверь, — ребёнок заметно пугается, каким-то образом раскусив завуалированную угрозу стать жертвой убийства, будто почувствовав, пряча нос под шерстяное одеяло, а второй, тот, что побольше, прокашливается и продолжает: —
Он выиграл Бога в споре и взамен попросил исполнить одно своё желание. Этим желанием была идеальная жена, о котором Ян мечтал всю свою жизнь. После того, как намвонец последний раз видел Будду вживую, проходит совсем немного времени и, в один из праздников проходя мимо одного из горных храмов, издалека он замечает плачущую женщину. Она, вытирая слёзы кончиком рукава, делает сотню поклонов перед статуей Бога и, как Ян умудряется услышать краем уха — молится о муже, который будет искренне о ней заботиться. Глядящий на это Ян чувствует, что встретил ту самую, особенную. С этого дня начинается история их любви, подаренной самими Небесами.
— Как романтично…
— Тоже так хочешь?
— Да, я хочу встретить Бога в храме, и чтобы он исполнил моё желание.
— И что ты пожелаешь? Тоже жену?
— Зачем мне жена? — хлопает глазами бусинками мальчик, нахмурившись. — Она и так найдёт меня сама.
— Как самоуверенно… Так что ты тогда хочешь, будущий расхититель сердец?
— А ты не Будда, чтобы у меня спрашивать! Ты же не сумеешь исполнить это желание.
— Мда. Ну и молчи.
— Ладно! — быстро спохватился Рики, ничуть не засмущавшись перед ответом, потому что устами младенца молвится истина, и выходит наружу исключительно честное мнение: — Я попрошу Будду, чтобы он сделал так, чтобы ты, — как и у всех детей, Рики пока что имеет при себе не шибко широкий словарный запас, а поэтому частенько заикается и повторяет одни и те же слова, но при этом строит предложения умело и частенько выдаёт неожиданно вещи, которые шокируют даже Чонвона, которого мало чем удивишь в этой жизни, — чтобы он сделал так, чтобы ты остался со мной до конца моей жизни и чтобы ты всегда-всегда готовил мне бутерброды и варил капусту.
Чонвон тяжело вздыхает.
— В следующий раз никому не говори о своём желании, иначе не сбудется, — Ники даже не вспомнит сходу, кого именно из знакомых ему людей сейчас цитирует Чонвон, тыкая ему в нос, как будто нажимает на кнопку.
— Даже маме? — пытается выкрутиться Ники, елозя по кровати, как червяк под чьей-то подошвой перед немынуемой участью, чтобы Чонвон не добился своего тычка в яблочко, но он добиватся. Впрочем, как и всегда меткий, а нос Ники — красный, как и подобает мишени.
Ян пугает его, потому что не хочет такого больше слышать сам, и чтобы другие слышали — тоже. Но за высокую оценку своей работы спасибо, конечно, Ники-я.
— Даже папе.
Звучит убедительно.
— Так вот, продолжая легенду…
Мальчишка, с которым вчера обсуждал речное чудовище, так и не узнает, откуда в голове Чонвона целый кладезь из городских легенд, всяких сказок и пословиц. Рики любит слушать подобное, а потом пришлось слушать и Сонхуну, когда Чонвон засиделся с ним на мосту и не сразу нашёл другие темы для обсуждения. Потом, конечно, они сами нанизались на разговор, но то не важно. Почти все детские книги на полках в доме Ники состоят из таких вот легенд, причём их он выбирает в магазинах сам, когда гуляет с родителями (
в основном с мамой, потому что отец всегда занят на работе). Их он к Чонвону приносит из дома сам, каждый раз разные, вот и Ян всячески преисполняется, узнавая в них что-то новое, что пропустил вместе со школьной программой, на которую забил один смачный болт. Оттуда же и про городскую легенду — ханганскую рыбу-мутанта, а если долго о таком читаешь и думаешь, то начинаешь говорить ещё и в повседневной жизни. Всё время варишь в своей голове. Недопрофессия няньки, знаете ли, обязывает знать всякое, чтобы развлекать маленькую личинку. Если этого не делать, он начнёт развлекаться сам, ползая по стенам; Чонвону не с руки его ловить по углам, когда сам чуть ли не висит на потолке от безысходности — своих проблем вагон.
Пускай Ники, как правило, засыпает на половине и почти не дослушивает, Ян всегда честно прочитывает до конца; стоит только начать, как интересно становится самому.
— Вместе с таинственной незнакомкой из храма Ян быстро находит общий язык, — продолжает рассказ Чонвон, подмечая то же, что и Рики: правда странно звучит, что в столь древнюю сказку влепили его фамилию, хотя она сама не то что бы сильно свежая; затерялась где-то в веках, как и сотня других древних названий кланов, из которых произошли корейские имена
, — зовёт к себе в дом вести совместное хозяйство, и всё проведённое ими вместе время кажется прекраснейшим сном. После чудесного времяпрепровождения, провожая её домой на другую сторону горы, Ян дарит возлюбленной серебряный кулон и прощается, взяв с девушки обещание, что они снова увидятся по дороге в тот самый храм, где встретились в первый раз.
Ночь сменяет день, и, по дороге к храму, навстречу к будущей жене, Ян случайно встречает крестьян в белых одеждах, которые оказываются её родителями. Он считает это поразительным совпадением, которое поможет ему вовремя попросить у них разрешение на брак с полюбившейся ему женщиной, и мысленно благодарит Будду за очередную подаренную возможность. Родители, как оказывается, были на пути в храм Порёнса, где Ян впервые встретился с девушкой, и до туда они идут молча вместе с ним. Но потом, в храме, когда мужчина набирается смелости и решается обратиться к родителям с вопросом о браке, дабы те отпустили свою дочку жить вместе с ним, к нему в дом — от родителей женщины он получает не только отказ, но и причину, которую не принято озвучивать после ответа «нет».
Оказывается, родители пожаловали в горы, потому что собрались присутствовать на большой панихиде в честь их погибшей дочери. В этот момент Ян узнает, что встреченная им женщина мечты — призрак девочки, погибшей во время бесчинства японских солдат. Она никогда не была замужем и уже не будет, не знала прикосновений и влюблённого взгляда, не успела ничего в жизни. Ян не может поверить услышанному, и когда снова встречает женщину, они проводят ночь в храме Порён за совместными попытками отпеть её душу, потому что больше этого сделать некому — родители только поучаствовали в прощальном обряде, не способные совершить главного, потому как не были ей родными, но вырастили. Однако Ян всё-таки настоял на своём желании и женился на ней, оставив кольцо на могиле, чтобы провести ритуал, будучи её семьей — всё случилось по правилам.
Плача, вместе с призраком, который стал ему женой, они с Яном пачкают руки, складывая для неё погребальный пепел в попытке упокоить душу, хоть и знают, что после этого она покинет землю. Ян не боится отпустить свою любовь, так и выражается чистота и подлинность его чувств. Заканчивая с обрядом, они крепко обнимаются. Он клянётся ей в вечной любви, как и в том, что вновь приобретённое и тут же потерянное ею тело ничего не изменит, ведь он полюбил её личность и душу. Они остаются друг с другом до самого конца темноты, глядя на свечи, поставленные в честь её потерянной жизни, пока её время истекает. Держатся за руки и наслаждаются друг другом в последний раз.
К сожалению, с приходом рассвета их пути расходятся навсегда. После Ян более не женился, а вместо этого отправился на гору Чирисан, и жил, выкапывая лекарственные травы.
Оказывается, женщина, в которую он влюбился, изначально была опекуном приемной семьи, но умерла во время японского вторжения. За три года временного захоронения в глубине неё росло негодование по поводу одиночества, и она стала одержима жаждой мести, собираясь собрать все силы своего разгневанного духа, чтобы разрушить близлежащие деревни с помощью землетрясения. Стала злым духом при горе, с которым
Будда искал, как ему справедливо управиться, а потом и встретил Яна по чистой случайности.
Инстинктивное желание брошенной, отрезанной от всего на свете молодой женщины отомстить обидчикам и целому миру слилось с желанием быть услышанной и любимой хотя бы раз в жизни — именно поэтому Ян увидел её в человеческом теле, тем самым удивив. И тем же заставив не признаваться в своей сущности до самого конца. Она неизбежно появилась в виде призрака позже, когда правда вышла на поверхность после счастливо проведенного времени вместе, но даже так он её принял, и его любовь и смирение сумели успокоить её душу.
На Чирисан так и не произошло сильного землетрясения, потому что она упокоилась, чувствуя, что хоть раз, пускай и после смерти, была любима.
Спустя много лет там только изредка случаются мелкие подземные толчки, оставаясь напоминанием о том, что когда-то в тех окрестностях существовало место священной истории, потухшему гневу на человечество и вспыхнувшей благодарности к нему же. И всё благодаря одному человеку, который сумел изменить историю Кореи посредством своей искренности.
Чонвон потирает глаза, потому что они вот-вот вылезут из орбит от долгого чтения при плохом освещении, болят же. Однако ребёнок, видимо, решивший, что Чонвон не против выражения эмоций и спутавший протирание фар, то есть глазниц, с протиранием слёз, даёт волю и своим чувствам сам. Когда Чонвон промаргивается и смотрит на Ники в надежде, что тот уже давно спит, видит следующую картину:
Рики рыдает крокодильими слезами, что выглядит, признаться, очень смешно — капельки выкатываются из его глаз размером с половину мелкого лица.
— Вот те на. Что случилось? Что ты ревёшь?
— Почему ты прочитал мне такую грустную легенду? — сквозь всхлипы мало разборчиво мычит Рики. Он так горько плачет, как будто у него умер кто-то близкий. Ну что за глупышка?
Чонвон в сотый раз вздыхает, но не смягчается, объясняя чисто по факту, и не делая столь нужных скидок на маленький возраст:
— Знаешь, не стоит искать в сказках уюта и покоя.
Какой хороший, блять, воспитатель из Чонвона получается. Страданиями, Ники-я, душа совершенствуется. Так, что ли?
— Они, как другие книги и фильмы, существуют, чтобы приближать тебе к реальности и учиться с ней мириться, — получается, что именно так. — Спи с мыслью, что, в сравнении с происходящим в легендах, в твоей реальности всё вдвое лучше, как бы плохо ни было на самом деле. В настоящей жизни, Ники-я, всё совсем не так радужно и я не хотел бы, чтобы ты обманывался. Грустные истории, в конце концов, учат нас мириться с тем, что жизнь, конечно, может быть сказкой — но каждая из них имеет разный жанр, такой же разношёрстный финал, и может заставить нас плакать, — удивительно, что, наплевав на возраст ребёнка, он может говорить с мальчиком точь в точь, как говорил с Сонхуном вчера: грубо и чётко по факту, — что помимо «долго и счастливо» бывает «коротко хорошо, но больно надолго». И это нормально. Посмотри на меня. Я иногда грущу. Но я же в порядке. Я в порядке.
Сколько ещё раз нужно повторить это, чтобы самому поверить, и не звучать вопросительно?
А я правда в порядке?..
Но Чонвону ни на один из вопросов — ни на тот, что не был произнесён, ни на тот, что Ян произнёс только у себя в голове — уже не отвечают.
Как оказывается, прослезившись, Рики довольно быстро засыпает, обессилев. Чонвон аккуратно гладит его по голове, поправляя одеяло, а тем самым пытается подбодрить и утешить сквозь сон, раз не собирался делать этого словами. Нормальных слов успокоения в виде «всё будет хорошо» и банальщины из серии «не расстраивайся» он так и не находит ни в одном из многочисленных карманов своих модных штанов. Хотел бы иначе и для самого себя, но просто не умеет.
У Яна достаточно поводов грустить, как и пытаться принять эту грусть, прожить — а не отказываться от неё.
Чонвон лениво шагает в гостиную, за собой медленно прикрывая дверь, чтобы та не хлопала и ничего не разбудило уложенного по расписанию Ники. Яну и самому пора спать, пускай десять ночи — рановато для его странного режима, существующего вразброс. Он ложится на весьма маленький диван у прохода как-то по-сиротски, прикрывая тело пледом от сквозняка. Чонвон не любит, когда в доме слишком жарко, поэтому часто включает отопление на минимум, при этом открывая окна на проветривание. Отчего-то нравится мёрзнуть.
Это заставляет чувствовать себя живым.
Плед в клеточку, с ворсой и мелкими торчащими нитками, щекочущими нос — не самые уютные условия для сна, но Ян не засыпает в кровати с той же лёгкостью, с которой получается здесь, когда он чувствует себя несчастным. Вместо свободной позы мечтателя — на спине с подложенными под голову руками, Ян сворачивается в позу эмбриона, переворачиваясь на бок и поджимая к себе коленки; словно за все эти удобства сам себя наказывает неудобствами. Так, для равновесия Вселенной. Отсюда видно кухню, но он не смотрит. Свет всё ещё горит, а он… Становится маленьким с поджатыми на диване ногами, которые не вылезают из-под покрывала, и пытается заснуть, закрыв глаза и намного легче в темноте представляя, как его гладят по голове. Прямо как он сам погладил по голове Ники, хотя в разуме Чонвона собственное место занимает другой человек.
То, какого размера его ладони помнит наизусть — как и то, каким бы образом он перебирал чонвоновы локоны. Пытается заснуть с мыслями об этом, а ещё с нескончаемым потоком об одном и том же, о чём уже было сказано, неожиданно вылетев изо рта озвученным:
«
Ники, неужели ты тоже, когда вырастешь — станешь таким же придурком, который будет меня искать по всему мегаполису?» — однако, на сей раз, с более правдивой и справедливой приставкой-уточнением:
…И даже не будешь знать, что всё это время мне нужен был только твой отец.
Так вот, откуда, собственно, появилась эта квартира. С джакузи вместо обычной ванны или хотя бы душа, с несколькими туалетами на двух этажах (
потолки здесь рассчитаны больше, чем на три метра, совмещая в себе первый и второй отсек, пока в квартире есть лестница). С видом на Ханган, огромной кухней с интерьером последних лет, новым ремонтом, балконом, панорамными окнами, несколькими комнатами, супер-холодильником, кроватями и креслами, целой библиотекой и отделом со спиртным, к которому Чонвон даже не приближается, потому что пить ему не с кем. Жилой комплекс для богачей, центральный дом, охранники на каждом углу, при входе и даже въезде во двор, камеры, стриженные кусты, забор и свой закрытый зелёный парк внутри комплекса. Гордая надпись «корлевский комплекс Лотте» и ряд безумно, свински дорогих многоэтажек. Откуда в семнадцать деньги на это, когда нет поддержки родителей? Разве на такое можно заработать, подрабатывая нянечкой в семнадцать? Будучи сбежавшим из дома подростком? Ну, если быть честными — не совсем.
О такой жизни так-то можно было бы только мечтать, будь его ситуация рядовой.
О, Сонхун был прав, когда предположил, что Чонвон — сбежавший подросток, пусть и не до конца попал, потому как из дома-то он свалил, а вот в школу для вида ходить продолжал. Правда, не в ту, в которой его ожидали найти. Да и возобновил обучение, когда его уже перестали искать — после смерти матери и переезда в другую страну оставшихся родственниц.
Вообще, изначально Чонвон был типичнейшим жителем спальника, ничем не отличавшимся от печальной прослойки молодёжи под стать своему возрасту. Носил рваные вансы или сникерсы, затягивал капюшон до предела, прятал кости и пачки украденных сигарет в толстовках. И радоваться в этой жизни чему-то, кроме молодости (
которая и так была бы бесповоротно просрана за рутинными походами в школу и из школы) — было нечему. В весьма скотских условиях Ян жил с матерью алкоголичкой, тётей и сестрой. Запечатанный, бедный, среди женщин — как сардина в консервной банке из шпротов. В спальном районе: с мёртвыми, как на поле боя, голубями, которых сбивали неадекватные водители машин, кем-то выкинутыми в пакетах с верхних этажей дохлыми рыбками. Лужами, радужными от бензина и росписями на стенах, за которые тщетно пытались взяться власти, но до этого места со своими финансами, улетевшими в какой-то «комплекс Лотте» типа того, в котором Ян по иронии живёт сейчас — так и не дошли.
Как всё столь изменилось, и почему именно у Чонвона, а не у любого другого подростка его лет?
Почему не у Сонхуна?
Просто потому, что он выбрал правильно. Совершенно случайно ему повезло, если такое вообще повернётся язык сказать, но у Яна бы отчасти повернулся. Дело в том, что… Всё было куда примитивнее, вот только не каждый бы на такое решился.
Со всей искренностью и самоотдачей, да и просто с большой любовью — его щедро трахали пару раз в неделю.
Вот и вся плата за роскошную жизнь после побега из дома, из которого, как и Пак Сонхун, Чонвон не решился выносить холодильник или запасы денег; но не из собственного чувства достоинства, нет, он бы вынес, будь у него возможность — просто выносить было нечего. В доме в холодильнике мышь повесилась, а ещё то же самое в соседней комнате сделала мать.
Секс — не всё в настоящем, не полная оплата за шикарные условия, престижную школу и бытовые расходы. Ещё просили сидеть с ребёнком, когда его отец был особо занят не Чонвоном, а своей работой. Ян свою часть сделки выполнял самоотверженно, как и полагается. Как следует выполнять, в принципе, любую работу, за которую получаешь деньги на жизнь, какой бы она ни была: будь то пересменка в круглосуточном магазине, или то, чем занимается Чонвон.
Вот только не надо его жалеть, окей? Чонвон здесь не главный страдалец и ненавидит чувствовать себя жалким, как и не напрашивается на жалость. Правда, он не стал бы делать подобного, если бы ему не нравилось отдаваться этому человеку, быть у него во власти и ощущать давление его пальцев на своей талии. Он сам этого хотел и изначально не подозревал, что всё обернётся следующим — школьник будет получать за их свидания деньги, которых никогда не просил. Всё было не из-за них и уж подавно не из-за этой квартиры, Чонвон в принципе ни на что такое не рассчитывал. Начал просто потому, что хотел близости именно с ним, отдал свою девственность. Сначала от золотых купюр, которые не просил, при виде на столе по утру было немного обидно
(и стало ещё немного более обидно, до сих пор), но отказываться от материальной помощи, которой Ян нуждался столь сильно… Да ещё и при том, что заниматься непотребством можно было с человеком, в которого по уши влюблён — в конце концов стало глупо. И Чонвон согласился. Точнее, не смог продолжать отказываться. И то была не единственная причина, ведь такая привязка обеспечивала возможность находиться с объектом своей влюблённости как можно дольше.
Будто у них друг с другом было какое-то обещание, хотя на деле они даже не приходились парнем и парнем. Они оставались никем, а вот в глазах его жены Чонвон был просто милым школьником, который за символическую как для финансов их богатой семьи, плату, сидит с их сыном, когда родители заняты в разъездах и командировках. Об отношениях иного рода она, конечно же, не догадывалась.
Чонвон не проститутка мужского пола. Ему семнадцать, и он — ещё по сути ребёнок. Однако есть важная оговорка —
у него с Чонсоном всё по любви. Чонсон был первым, он и будет последним, как бы там что ни обернулось в будущем: к Чонвону никто другой не прикасался и не коснётся впредь; иначе он просто откусит руки, или что похуже всем, кто не его Пак. И, признаться, лучше бы было наоборот, потому что от этого только хуже. Любить его и получать подарки, как будто за службу, когда, на деле, ни в чём, кроме его ответных чувств, не нуждался.
Но Чонвону нужно принять хоть что-то, чтобы удержать его рядом.
Вопреки всему старший относится к нему хорошо. Осторожно, обходительно. Иногда он страстен, иногда нежен, но груб — никогда. Он любит его в постели и за её пределами, называет ласковыми словами, баюкает перед сном, как своего второго ребёнка. Чонсон не из тех, кто приезжает только за одним или внезапно связывается только ночью, когда приспичит. На протяжении всего дня, даже когда занят работой, он интересуется делами Яна и переживает о нём чаще, чем о собственном сыне, хотя последний ему очень дорог. Привозит лекарства, когда Чонвон болеет. Жалеет, когда тот плачет из-за плохого настроения, заключая в объятия, вытирает и сцеловывает слёзы прежде, чем они проложат дорожки по впалым от природы, как будто Яну по молодости выбили все зубы мудрости, щекам. Это отсутствие восьмёрок по всем сторонам бы по крайне мере объяснило все те причины, по которым Чонвон страдает глупостями.
Зубы мудрости появляются потому, что ты мудрый? Или это ты становишься мудрее оттого, что они появляются? Ян, во всяком случае, эту акцию пропустил, какой бы ни были её условия. Чонсон не скрывает, что по нему скучает. Даёт деньги на хотелки и обеспечивает. И Чонвон не может взять себя в руки.
И ничего он не похож на папу. Чонсон чонвонов мужчина. Раз и навсегда, ясно?
Даже если сам имеет другие мнения и взгляды, однажды Чонвон добьётся того, чтобы в целом мире они остались вдвоём. Друг для друга — вдвоём, как будто не было и нет других людей вокруг, обязательств перед ними и прочих необходимостей, которые кто-то решил, что надо выполнять. На любой вопрос последует один ответ «а кто сказал?», а потом самобичевание, потому что часть Чонвона ещё не растеряла здравый смысл до конца и с одержавшим верх безрассудством не согласилась. Но ничего страшного, как и говорил Ян.
С ним всё в порядке.
Он любит.
А это многого стоит.
«
В лучшем случае пошлёт на все четыре стороны, откуда ты пришёл, а в случае похуже — будет крутить тобой, как захочет. Молись, чтобы не вокруг члена. Мужчины могут быть отвратительными, когда чувствуют власть над кем-то. И даже не только мужчины, тебе-то не знать. Ты подумал об этом? Ты что, с луны свалился и в мире первый день живёшь?» - вот, что сказал Сонхуну, а всё почему?
Ха-ха-ха, ироничненько до усрачки.
Да нет, не потому, что весь такой из себя умный, а потому что сам оказался на похожем члене в идентичной ситуации, и не хотел, чтобы мальчик-ровесник, что семимильными шагами шёл к той же участи, в точности повторял его судьбу. С него, как и с иглы, больше не слезешь.
Для Чонвона страдания быть с ним теперь стоят даже того, чтобы засыпать на диване в слезах, боясь подступить к кровати, потому что на простынях всё ещё остался его запах; а Чонвон не вынесет вдыхать его, обнимая подушку с мыслями о том, что всё не по-настоящему. Ему нужен его человек рядом с собой, и чтоб чувствовать руками тело. Но иногда бывает так больно, что хочется исчезнуть — умереть, или чтобы отпели прямо так, живым, потому как себя таковым давно не чувствует. Но смерть — это бегство от реальности, а Чонвон не хочет бежать от неё.
Он хочет «на» — к Чонсону, который её воплощает.
С этими мыслями и удаётся уснуть, не шелохнувшись даже тогда, когда на входе раздаётся звук. Прокрутка ключей в замке, звучание дополнительного код-пароля на электронной, второй двери (
ох, как же это всё дорого; раньше Чонвон не мог себе такого позволить, пока в старом доме соседом была выбита деревянная, а Пак погрузил его в полноценный комфорт), которая тут же открывается немного громче положенного.
Мужчина, поняв, что свет приглушён, закрывает её вдвое тише, чтобы никого не разбудить. Тихонечко проходит в спальню, обходя диван с лежащим на ним телом, чтобы поскорее добраться до комнаты, где спит его чадо. Осторожно поправляет одеяло уже внутри помещения, хорошо видя наощупь и без включения света, потому как отлично помнит маршрут, ведущий в эту комнату и из неё. Целует Ники в лоб и, так же тихо и осторожно, стараясь не тревожить его сон, выходит прочь, закрывая за собой дверь. Да, конечно, он любит его, как отец. Он
хороший отец, просто замечательный, пускай муж из него, мягко говоря, получился чуть похуже, неудачнее — очень бережен по отношению к своему сыну. А знаете, к кому он ещё бережнее?
К тому, что возрастом годится ему вторым. Чонсон фактически приходит к другому своему ребёнку.
Заснувший намертво, отчего не услышавший звука открытия двери, как и шагов с перемещением в комнате, Чонвон, всегда спящий, как убитый, сам хотел бы жить в легенде, в той, где по иронии автора из дальних веков промелькнула его фамилия.
Хотя время встречи, отведённое двоим героям, тому Яну и женщине, было ограничено, содержание их свиданий было воплощено в виде в настоящей любви, ею и закончилось. В сноске книги было довольно сухо и коряво, но всё же написано, что встреча
— «это процесс подтверждения утраченного существования одиноких душ и событие, позволяющее всем обиженным жестокостью судьбы наконец пережить примирение с миром».
«И когда требования мстительной женщины удовлетворены, обида разрешается, и обретенная Ян уверенность становится почвой для его дальнейших ориентиров в жизни. Будучи верным мёртвой супруге до самого конца, он доживает свою жизнь в одиночестве, а, закончив её в храме — воссоединяется с любимой на небесах».
Такие вот были слова автора тысячи лет назад. Забавно, как это можно соотнести с реальностью. А с современной — никак и нельзя. И очень жаль. Чонвон хотел бы, чтобы у него тоже так было, даже когда книжка давно захлопнута, а маленький Ники сладко сопит, спрятав половину лица в подушке и одеяле.
Может, если бы Чонвон с Чонсоном оба умерли, их любовь могла предложить гораздо больше, чем способна сейчас? Не было бы столько материально стесняющих обстоятельств. Забавно, конечно, как люди настолько отчаиваются, что могут начать задумываться о коллективном самоубийстве. Если бы они с Паком на это пошли, то не было бы никаких обязательств и непосильной ноши в виде осуждения общества, жены и ребёнка, семьи с её и чонсоновой стороны. Они были бы счастливы, или нашлись бы другие препятствия?
Получается, что выбор погибели — сильный поступок слабого человека? Или наоборот, слабый поступок сильного человека?
Непонятно, но Ники и его мама, родившаяся в Корее японка, Нишимура Хэхва, остались бы разбираться с этим наедине. Сейчас его фамилия Пак, а вот если бы Чонсон с Хэхвой развелись, фамилия Ники стала бы Нишимура.
Ему так даже больше идёт, правда же? Чонвон так думает.
Они бы разбирались сами, а Чонвон со своим старшим принадлежали бы только друг другу, лишённые мирской суеты. Звучит эгоистично и жестоко, но правда заключается в том, что каждый здоровый
(и не очень) человек в реальной жизни всегда выбирает себя. Не кого-то другого, и не сторону справедливости. Всякий тянет одеяло тоже на себя, даже когда это действие перечит всем рамкам и нормам; и думает о том, как бы не попасться, а не действовать по совести. Требовать от человека, привыкшего выживать, что-то другое вроде самопожертвования — как минимум странно. Мы живем в реальном мире, а не в придумке, где можно представиться под раздачу и отдать последний кусок хлеба товарищу, лишь бы тот выжил.
Нет, в этом мире каждый сам за себя. Ничего личного.
Чонвон ничем не отличается и не становится исключением из этого правила, хотя осознаёт всю несуразность ситуации. Опять-таки, это всё только мысли. Чонвон бы хотел, но никогда не пошёл на такое, не потянул бы за собой на погибель драгоценного человека.
Любить так сильно, чтобы отпустить? Или любить так, что никогда не сумеешь оставить в покое? Какая из этих любовей сильнее, какая более настоящая? О правильной Чонвон даже не станет спрашивать. Он понятия не имеет, как это соразмерить, и подле себя никого бы насильно не держал. Но остался бы сам.
Каждый раз, когда происходили следующие разговоры с сыном Чонсона…
— Чонвон-хён, я хочу, чтобы ты всегда нянчился со мной.
— Не переживай, я от тебя никуда не уйду, малявка, меня многое крепко держит.
— Что именно, хён? Я?
Вон молча улыбается.
— Ну, почти. Можно и так сказать.
Честный ответ: «
Твоя взрослая версия, малыш» — так и не вылетал изо рта. Вон ещё не настолько растерял свою совесть. Но это не отменяет того факта, что Чонвон, сегодня улыбающийся Ники, а на следующий день стонущий под его отцом — бесстыдник, а все вокруг него… Дураки. Вот она, трагикомедия. Рики когда-нибудь об этом узнает и крупно разочаруется, если вовсе не захочет убить папинового молодого любовника, который к тому моменту сам нажрется летов и, дай Бог, здорово повзрослеет. Жаль, потому что сейчас от Чонвона мальчик в восторге, не зная о главном секрете.
Чонсон, подойдя к кровати, недолго любуется, смахнув с щёк застывшие дорожки слёз.
— Чонвон-а, — шепчет он с особой нежностью и заботой, чтобы Ян, если вдруг не спит, услышал обращение; а если глубоко дремлет — не проснулся от столь незначительных звуков. — Я попал в пробку и задержался, прости, что так долго.
В той ли самой, на которую часа два назад из окна глядел Вон? Но всё-таки Чонвон никак не реагирует, а только ворочится, хмурясь.
«
Наверное, снова снится плохой сон» — думает старший про младшего при виде пополняющейся в уголках глаз влаги, и почти сразу же осторожно, сострадательно стягивает с него одеяло, чтобы, подхватив под шею и коленки, мягко поднять в воздух. И, как того не столь давно безмерно желал Чонвон, перенести его с дивана в кровать, чтобы тело не болело по пробуждению от неудобной позы и такого же стесняющего спального места.
В его объятиях даже сквозь сон ощущается родное тепло, мужская сила, позволяющая без всяких на то проблем тащить тело подростка, сильный одеколон, который создаёт шлейф какой-то офисной занятости и серьёзности, но при этом добавляет чего-то возвышенного, терпкого и крепкого, когда казалось, что мужественнее уже некуда. Чонвон утыкается носом в самую кожу и ощущает себя в раю, пока его ноги парят в невесомости. Так приятно — низ живота даже сквозь сон показывает знакомое волнение, которое появляется каждый раз, когда старший рядом. И оно не проходит — подобным образом реагирует тело. Ян до сих пор не может угадать название аромата, но отлично его помнит и узнает из тысячи, ведь тот вызывает целую бурю эмоций на тазовом дне, в животе, под ребрами и даже добираясь до головы — парализует сознание. Наверное, дело не столько в духах, как в природном запахе: кожу Чонсона можно вдыхать вместо воздуха сутками, вот настолько она приятна наощупь и подходит к внутреннему идеалу по запаху. Чонвону всё время хочется, чтобы он к нему касался, и делать то же самое самому. Обниматься сутки напролёт.
Из-под прикрытых накрепко глаз Чонвон не полюбуется острым подбородком под 120 градусов (
однажды в шутку мерил градус чонсонова подбородка детской линейкой, которую дома оставил Ники), так она такой шок намерила. Подтвердила лишний раз, какой же он красивый и идеальный.
Сквозь сон Ян упивается лучшим в мире запахом, от которого кружит голову, мыча, когда его осторожно укладывают на мягкие пелерины, пока вдыхает куда более сильно ощутимый аромат духов на сгибе теплой шеи с редкими родинками, которая случайно приближается к носу вплотную, пока Пак пытается поудобнее его уложить и накрыть. Всё-таки в помещении, где находится Чонвон, всегда прохладно, и руки у него такие же на пару с пятками — ледяные.
Значит одно — делает вывод Чонсон — надо всё время греть.
Чонвон с комфортом распластывается по простыням, когда ощущает, как под ним прогибается матрас и как ликует затёкший в неудобной на диване позе позвоночник, пускай не может понять, каким таким волшебным образом телепортировался — а получилось-то чудесно, на чужих руках. Они по-прежнему держат, потому что тело реагирует и не хочет принимать отдаления. Неосознанно Чонвон хватается за край паковского пиджака, будто просит не уходить от него так быстро, и кто Чонсон такой, чтобы ему отказать?
Ха-ха. Какая же Чонвон свинья. Ники, сын Чонсона, прямо сейчас, ничего не подозревая, спит в соседней комнате.
Но Ян не виноват, в нормальном состоянии бодрости бы сдержался, а так мышечная память делает своё, когда Чонвон в состоянии глубокого сна, и в бессознательности находит ту впадинку над ключицей, у левого плеча — и укладывает туда свой подбородок, удобно устроившись. Притягивая Чонсона к себе. Наверное, пусть он не знает, что старший находится рядом с ним, Чонвон видит его в своём сновидении, и именно поэтому так крепко держит. Он покрепче обхватывает чужую шею, будто его тело и без участия головы, само сквозь сон способно почувствовать, кого можно крепко сжать в объятиях, в нежной близкости, подпустив к себе, безоружному, как никогда близко — а кого нет. Кого можно заключить в маленьких хрупких ладошках, как в тиски. Оно помнит и отлично понимает, кого не желает отпускать.
Смерть, как в литературе — это бегство от реальности, поэтому на коллективное самоубийство им не пришлось бы рассчитывать. Но Чонвон хочет не убежать от неё, а прибежать к ней, этой реальности, поближе, чем кто либо может себе позволить, живым; только более честной и настоящей, чем сейчас перед ним. Люди обычно такого боятся — особенно взглянуть в глаза правде. Он же готов лежать на спине и случайно плюнуть сам себе в лицо, когда это произнесёт.
Но с этим он как-то справится сам. Поэтому не рассказывайте ему, как он не прав. Думаете, он сам этого не понимает?
Если лёжа на спине плюнуться, слюна, соответственно, подлетит вверх и вернётся плевальщику на лицо — обратно вниз по закону притяжения. Получается, что признание какой-то правды подтвердит, что человек не прав, но он не будет бояться почувствовать себя «не правым», потому что даже ощущаясь, как плевок в лицо — это всё ещё его правда, и чувства, какими бы разрушительными ни были, настоящие. Просто он имеет смелость от них не бежать, стоит им только приобрести уродливые, постыдные очертания, да и только.
Чонвон конченная сволочь, каких ещё поискать. Это правда? Да, правда. Он согласен, и он жалеет об этом.
Что теперь?
Трахается с женатым мужчиной, да ещё и по любви. И чем он после этого лучше Сонхуна, ухлёстывающего за своим старпёром? Повезло ему, наверное, если найдёт своего воспитателя спустя столько лет, а тот окажется не женат. Чонвон тоже бы так хотел, признаться честно — завидует чужой неизвестности, потому как та в коем-то роде преподносит шанс быть счастливым; пускай ничтожно маленький, но ведь он есть. А у Чонвона 00,1 процент даже на простую улыбку, пускай Чонсон рядом с ним, и он — самый лучший мужчина в мире. Потому что женат и с ребёнком, с обоими членами чонсоновой семьи Ян лично знаком: жена даже представить себе не может, что происходит за закрытыми дверьми. Чонвон знает, что это неправильно в корне и несправедливо до чертиков, до внезапно появившейся эмпатии и чувства вины перед тем, что стал трещиной в чьей-то семье. И всё же… Чонсон приходит заниматься любовью к нему, проезжая половину города, а не использует лежащую под боком жену.
Да кому эта сука, что б её, вообще нужна?
Простите, не сдержался.
У спящего Чонвона дрожат ресницы, в счастье от прекрасного сна разрывается сердце, снова текут слёзы, а в руках — вся Вселенная. И пока он может его обнимать, пусть все идут к чёрту. Даже сам Чонвон — пусть тоже валит отсюда, отпустив Чонсона. Потому как чертовски не прав…
Ничем он от Сонхуна не отличается, и ничем в своей глупости не лучше. Просто советует ему, как участнику такого же беспорядка, как бывалому, которому со стороны виднее. Потому что на стадии Сонхуна ещё можно как-то спастись. А Чонвону… Только лететь с моста, прихватив с собой Чонсона.
Чонсон пришёл с тяжелой работы, поцеловал своего ребёнка в лоб, чтобы затем перейти в комнату к ребёнку поважнее. А Чонвону не остаётся ничего, кроме извиняться с мыслью о некотором сочувствии Ники, который ещё мал, чтобы что-то понимать и, возможно, как бы сейчас ни обожал Чонвона, рано или поздно вырастает и возненавидит его — так и не поймёт того, кто рано или поздно разрушит его семью, отдалив друг от друга маму и папу. Не зная, что, если бы они любили, не позволили бы подобному произойти.
Но любят во всей этий ситуации Чонвона, по крайне мере так оно выглядит, нет?
Чонвон кается, пока сквозь сон бессовестно, самоотверженно повиснув на шее, невесомо целует
своего Чонсона в чуть пересохшие губы с привычной серединой, находя там, на старом месте, давно выученную трещинку, которая почти никогда не проходит, даже когда Пак выпивает много литров воды. Но Ян продолжает целовать именно там, не кусая, а лаская, как будто залечивает, словно рану. Елозит приятной мягкостью без сильного нажатия — влагой и прохладой, до дрожи — вызывает несвоевременное, неуместное желание. Как будто это их самый первый, но далеко не последний поцелуй перед тем, как ощутить сокровенное, раздевая друг друга, потому что без одежды видят столь редко, оставаясь недоступными и оттого столь желанными; пускай сегодня ничего не будет — это обязательно случится снова, когда даже между телами, одно из которых уставшее, а второе и вовсе спящее, электризуется, разрываясь на атомы, воздух.
Потому что перед своей тягой Пак не видит препятствий, а перед своим безрассудством Чонвон смел на уровня бессознательного, скрывая только слова, но не чувства, кричащие сыну Чонсона:
«Прости, но мои сожаления ничего не исправят. Хочешь, скажу по-честному? В этой жизни мне нужен был только твой отец: чтобы он любил меня больше кого либо, даже если придётся подвинуть тебя — вот и вся правда. Но станет ли тебе, Ники, когда ты повзрослеешь, легче, если я извинюсь в сотый раз?
Мне — нет»
И правда, действительно звучит, как лечь на лопатки, на холодный кафель — удариться об него затылком до потемнения перед глазами, вздрогнуть всем мурашчатым телом, и. Что есть силы плюнуть в лицо.
Вот только кому?
