летом побеждает зелёный

Жди меня, мы когда-нибудь встретимся, заново. Обречённо и, может быть, радостно. В этом городе Солнце — как станция.

Как бы не сгореть мне на ней, как бы не сгореть.

Я когда-нибудь выйду из комнаты. Я приду этой осенью, кажется. Жди меня, за меня там все молятся, жмурятся. Как бы не сгореть мне, как бы не задеть их, — сжалиться.

***

Сонхун возвращается в туалет привокзального метро, но на этот раз для того, чтобы использовать его по назначению. И, заодно, забрать проездную карточку, которая могла выскользнуть из кармана штанов вчера, пока он забирался на седалище в позе орла. Сами знаете, с кем за компанию. Чонвон, кстати, спокойно уехал домой. А вот Паку без той самой карточки в место временного пристанища не добраться ни на одном виде транспорта, хотя передвигаться можно по центру города. Наличку и копейки принимают только в глубинках и забытых миром деревнях, но всё не настолько плохо: в любой момент можно купить другую за бесценок. А ещё есть слабая, но надежда обнаружить прежнюю на месте, где мог её выронить, потому как в столице, полной камер видео-наблюдения, у людей нет привычки распускать руки или протягивать их к чужому добру; даже если это жалкий кусок картонки с десятком тысяч вон, что мало по меркам Сеула. Покупать новую как-то некстати, когда можно найти старую. К тому же, она была милая, жёлтая, с белым зайцем посередине. С одной и той же карточкой Сонхун проездил весь Сеул, начав свой путь поисков: когда был здесь в самый первый раз, около года назад, и когда вернулся в сотни тысячный (и каждый из них по одной и той же причине), поэтому дело не в деньгах, которые на ней лежат, а в моральной ценности. Это просто предмет, но Пак верит, что карточка с изображением зайца приносила ему удачу, став талисманом веры и символом смелости сбежать из родного дома вдогонку за мечтой (ну и что, что его мечта — человек?), — пусть раньше не казалось, что в ней есть что-то особенное, потеряв её, Пак понимает, что будет скучать. С утра пораньше в привокзальной уборной не так много людей, но место и не столь пустое, каким казалось ночью; там тогда, помимо Хуна, настырной уборщицы и нового знакомого, не было ни души. Парень, спустившийся по эсколатару и сразу же нашедший нужный поворот — минует голубой значок с обозначением, быстро вспоминает номер злосчастной кабинки и прежде, чем войти, стучится. Попытки открыть её после отсутствующей реакции не увенчиваются успехом, поэтому Пак решает немного подождать. Повторяет попытку через минут десять, сгоняв за печеньем, чей аромат почуял ещё на углу. Однако, даже вернувшись через время, к своему удивлению старшеклассник обнаруживает, что дверь той самой кабинки, где они вместе с Чонвоном прятались — всё ещё заперта. Изменилась только одна деталь. Обыкновенная магазинная тележка с каким-то достаточно потрёпанными временем бумажными пакетами от Старбакса. Серьёзно? Почему здесь? Старбаксов вокруг достаточно, куда ни сунься, так что это не было бы таким удивительным, если бы не тот факт, что тележка с пакетами стоит в центре туалета. Перед той самой дверью. Когда она успела тут оказаться? Или же за прошедший десяток минут её выкатили из кабинки? Сонхун подходит и толкает дверь снова в надежде, что та наконец поддастся, и он заберёт свою карточку, найдя её где-нибудь на полу. Как правило, если что-нибудь выронишь, зашедший за тобой человек поднимает потерянный предмет и просто положит его на видное место, чтобы ты забрал, если вернёшься. Но Хун пришёл снова раз, затем ещё один, подождал, походил вокруг да около и в сумме потратил чуть ли не минут сорок, а теперь толкает-толкает, но результата по-прежнему ноль. И, что не менее важно, за дверью он всё это время наблюдал: та ни разу не открылась. Он чуть наклоняет голову, в непонимании вздёрнув бровью. Сквозь нетолстую щель, что находится внутри — не увидеть, но. Того, как падает свет, достаточно, чтобы понять: это не в двери проблема, а внутри всё-таки кто-то есть. Но этот кто-то, нечаянно выдавший себя скрипом подошвы от подвинутой ноги, не отзывается и никак не пытается дать знать, что выходить не собирается. Обычно, если пару раз настырно постучаться, по ту сторону как-то отреагируют, возможно, как минимум стуком ещё более агрессивным: мол, что ты мне тут срать мешаешь, скотина? Но сидящий по ту сторону вообще не выходит ни на какой контакт. Сонхун даже успевает подумать о том, что это весьма странно — может, кто-то совершил самоубийство прямо внутри кабинки, и сейчас там ногами дергает остывающий труп? Не привыкший быстро сдаваться, Пак, стремящийся разузнать, в чём дело, топчется на месте и делает вид, что уходит, пока сам заходит в крайнюю, поодаль. Отчего-то у него, пусть не сразу, но появилось ощущение, что там кто-то именно прячется. А потому не находит ничего лучше идеи притаиться. Та самая дверь, как и ожидалось, вскоре приоткрывается. Человек, по идее, после этого мог бы сразу выйти наружу, но он как будто отпирает только за тем, чтобы убедиться: ломившийся к нему лось наконец-то свалил. И запирается снова. Сонхун почти впритык упирается в приоткрытую щель, выглядывая из своей прятки, и краем глаза успевает заметить не лицо, но проскользнувшую перчатку без ткани в области пальцев — руку с довольно длинными фалангами, на которой она надета, и край толстовки, похожей на паковскую. Некто из туалета выглядывает и прячется обратно слишком быстро, чтобы можно было разглядеть его подробно, но чем-то он… Напоминает Сонхуну самого себя: что по стилю одежды, что по возрасту (который оценил только по состоянию замерзших рук), и сквозящему ощущению обречённости. Это что, Пак, получается, попал куда в более загадочную полосу — на пересечении настоящего с будущим? Ха-ха, будет смешно, если окажется, что Сонхун видит себя самого, но из иного времени. Ага, очень смешно. Вселенная буквально показывает, что его ждёт: как он будет бомжевать, скитаясь по Сеулу только ради своего воспитателя и, отдавший Чонвону последние деньги за «моральный ущерб» (потому что на деле этот гадёныш ничуть не пострадал), однажды начав с туалетов, так и продолжит ночевать в них, как в экономных гостиницах. Но в самом-то деле он понимает, что это всё шутки разума, хоть рука и казалась до чёртиков молодой, похожей на собственную; а сам незнакомый, судя по всему, даже не мужчина, а парень — человек, который по каким-то причинам сидит здесь уже как минимум полтора часа. Не верится, что потратил на него столько времени, но Сонхун был обязан в лучшем случае забрать свою карточку и понять, что это такое перед ним. Может быть, странный человек по ту сторону ждёт своего поезда? Это Сонхун приехал на последнем, а в мире ещё существуют первые. Что ж, просто похоже, что не только Пак использует туалет не по назначению. А вдруг этот кто-то тоже там ночевал? Ну, может, не сегодня, а раньше. Он бездомный или обычный человек? И важно ли это вообще, если он человек? «Во всяком случае, какие бы ни были у него обстоятельства — я представляю, насколько это нелегко», — единственный вывод, который делает Сонхун, решивший прекратить попытки зайти внутрь кабинки и давно попрощавшийся со своей любимой проездной карточкой. Ничего, купит новую. Переживший похожий опыт странного ночлега, пускай в метро провёл едва ли начало ночи, он с сочувствующим видом сдавшегося собственным догадкам, вылезает из собственного укрытия и, выудив из кармана свежее шоколадное печенье в фирменной упаковке, которое купил прямо в метро, на углу — кладёт его в один из пакетов старбакса; в ту самую тележку. Эмпаты, как настроение? И «все сердобольные, ваш выход» — о таком можно шутить сколько угодно, но. Когда этот человек наконец-то пойдёт на свой поезд или выйдет наружу по другому поводу, он, наверное, почувствует хоть маленькую часть радости. Перекусит, опять-таки. Это всё, что Сонхун может сделать для брата по несчастью, какова бы причина этого несчастья ни была. Кто знает, может, этот некто был в таком же сложном положении, как и Пак с Чонвоном сегодня на рассвете?

И он следует дальше: спускается вниз к станции, всё той же привокзальной, — в надежде наконец-то её покинуть, но домой удастся попасть чуть позже.

***

На мелком рынке Мёндона Сонхун покидает центральные линии и шагает вдоль рядов всякой всячины под открытым небом. Вещи на продажу просто валяются на полу, пока тысячи людей проходят мимо, едва ли их не цепляя — о самой торговле напоминает только худо-бедно разложенная на каких-то клеёнках простыня. Подобные товары обычно отдают старики за копейки, они же и сидят рядом со всем добром, так уж получается, что вместе с мусором, на полу. Сердобольному сердцу Сонхуна больно на это смотреть, потому что эти люди живут в столь развитой столице, которую построили на своём поте и крови, будучи в условиях ниже плинтуса. И светлого будущего у них нет. Без всяких подстилок или стульев, на лестничных ступеньках, с утра до вечера торгуют никому не нужными безделушками. Если бы это происходило где-нибудь в портовой деревушке, им бы не позволили быть столь не нужными, а помогли бы найти рабочее место: нянчиться с маленькими детьми или помогать разделывать рыбу на худой конец, но не сидеть на асфальте в центре гоняющей мимо толпы офисных работников. А у них ведь где-то есть дети? Вот так забивают на своих родителей, в то время, как кто-то вроде Сонхуна в прошлом просто мечтает о том, чтобы они у него были. Приходится сталкиваться с самыми нелицеприятными сторонами столичной жизни, где никому нет дела до горя окружающих, когда полно собственного. Ты можешь спокойно плакать в полном людей метро, и никто даже не посмотрит на тебя, чтобы не смущать: Хун, кажется, видел, как девушка, сидевшая на месте для беременных, смотрела прямо перед собой, а по её лицу стекали слёзы, и всё это было беззвучно, незаметно для остальных. Хотя, если бы хоть кто-то удосужился обратить внимание, увидеть бы это было просто. Однако никто не попытался поинтересоваться, как её дела и что вообще с ней случилось. Но им всем, наверное, и не должно быть интересно. Это просто Сонхун какой-то странный деревенский чудак, который зачем-то обратил на это внимание, когда не надо было. И воспринял чужую боль, как собственную — причём раз десятый за сегодняшний день. Пак доходит до самого густо заваленного барахлом отсека рынка. Если это можно назвать барахолкой, как бы грубо ни звучало — так и получится величать. Здесь нет ничего, кроме хлама, которому когда-то в далёком прошлом было место в чьих-то домах. Вещи б-у и ничего кроме. Всё-таки до уровня центральных стоек, где хотя бы есть столики и раскладные стульчики, это не дотягивает. В подобные места никогда не попадает новый товар, пускай качественный можно найти за редким исключением. Что раньше, что сейчас — эти места не меняются: в них попадают чьи-то не утилизированные и переработанные воспоминания, будучи в виде дерева, пластика, картонок и даже помятых рисунков. Где-то умирает одинокая старушка, которая всю свою жизнь копила антиквариат: книжки в одном экземпляре, какие-то часы в полстены с времён Юкио, брелоки из заграничных городов, в которых бывшая владелица побывала в молодости. А когда она умирает — это становится уже никому не надо: так подобные вещи, которые когда-то кому-то были дороги и важны, оказываются здесь, на своеобразной свалке, из которых их могут подобрать. Ребёнок попадает в приют с маленьким рюкзачком, который ему собрали родители-отказники, а потом он заболевает и умирает от пневмонии. Воспитателям противно оставлять его вещи, или же они просто не хотят, чтобы живые дети пользовались чем-то, что осталось от ныне мёртвого. Поэтому они избавляются от них точно так же: и вот, в кучке хлама уже лежит плюшевый мишка и бант для костюма, который был предназначен для похода в первый класс. Или, к очередному примеру… В аварии разбивается целая семья, и, если родственники отказываются забирать их добро, но продавать или выбрасывать его так же против, или других родственников вообще нет — все их мелкие, ничего не стоящие на аукционах вещицы попадают сюда. Где-то много лет назад таким образом, наверное, за монетки по пятьсот вон разобрали вещи родной семьи Сонхуна. Глядеть на эти вещи не то что бы приятно, потому что удаётся представить, насколько разнообразными могут быть их истории с заднего плана: кукла с только наполовину закрывающимся глазом — какой мир она видела перед собой, когда у неё были открыты оба? Чехол на телефон, обклеенный наклейками из какого-то старого аниме с синим котом (Сонхун не смотрел такое в своём детстве) — его владелец любил именно тот тайтл больше всего? Ленточки с признаниями в любви — да вот только кому она, чужая, пригодится теперь? Если те люди всё ещё живы и давно расстались, они помнят друг друга? А если жив только один? Сто лет не работающая видео-камера, брелоки с Эйфелевой башней, даже тетрадка с порванными, но исписанными от и до листами из личного дневника. Эти вещи хранят в себе голоса, которые больше никогда не окажутся озвучены. Они забыты, растворившиеся в миллиардах новых, как и их владельцы: кто-то из них до сих пор жив и не вспоминает, а кто-то давно умер. И при взгляде на них ты никогда не узнаешь, что было на самом деле. И что цепляет за живое больше всего — Сонхун, возможно, даже мог бы пройти мимо какой-то из некогда своих игрушек, но он даже её не поймёт этого, ведь, когда лишился всего, был слишком маленьким, чтобы что-то запомнить. Чтобы горевать — тоже. В возрасте двух лет немного не до горя. Только потом, с годами и переосмыслением — начало ощущаться какое-то чувство пустоты и недостатка. Понималось, что что-то немного не так, как должно быть: и если быть грустным среди счастливых было само собой разумеющимся… Осознание, что даже среди несчастных ты всё равно «самый» — угнетало куда серьёзнее. Начали закрадываться вопросы, которым раньше не было места в голове. «А… Почему?» Почему я? Но Сонхун это перерос, вместе с ощущением несправедливости Вселенной. Очередная причина быть настолько привязанным к своему хёну, которого ищет — понимать, что из-за него и его примера разрушительные вопросы в голове Хуна не пошли дальше. Они не развились и не выросли в обиду на мир, как могли бы. Потому что рядом с «почему я» образовалось помягчевшее: «ах, так он тоже.». Воспитатель своим примером взрастил стержень, дал какую-то опору, которая никогда не ощущалась физической, но ни на миг не покидала Сонхуна в жизни: так он сумел трудностям себя не разрушить и чувствовал, что имеет огромный запас сил на будущее. Перед ним, когда он был маленьким, уготовленная из будущего боль перенеслась в настоящее — превратилась в радость по тому поводу, что не Сонхун один. Что он понят, что его горе разделено с кем-то таким же, а значит ощущается уже вполовину меньше. Рядом с тем, кто старше и выше, а значит своим примером показывает, что жить с этим можно. И улыбаться тоже можно, и любить тоже можно, и смеяться, и шутить, и двигаться дальше, пытаясь стать сильнее. Что можно абсолтно всё, как могут обычные люди, — даже имея за плечами целую мёртвую семью. В два года Сонхун был слишком маленьким, чтобы понять, что случилось с родителями, но в будущем был обречён скучать по идее, что они у него когда-то были, и что от него не отказывались, как отказались от большинства детей в его окружении. Однако, во многом благодаря воспитателю, Сонхун подрос таким, что ему было проще понравиться, а затем и открыть сердце новой семье, которая его забрала, ощутить её всецело своей и наконец успокоиться. Потому что, будучи приютским с двух лет, он так и не сумел вырасти озлобленным ребёнком — все годы жизни в тех стенах ему напоминали не о брошенности, а о том, что его можно любить. Причём просто за то, что он есть. И чьими усилиями? Не сонхуновыми — что мог понимать ребёнок в его возрасте? Конечно же он не знал, как ему нужно думать, но выбрал правильное мышление. Всё потому, что хён ни на секунду не давал забыть, как ощущается забота и участливость. И, в отличие от других детей, которые почти каждую ночь тихонечко плакали, потому что боялись, что повзрослеют и тогда окажутся никому не нужны ещё больше — Пак ждал перемен с замершим дыханием. На пугающую жизнь реагировал с интересом и лёгким азартом: что-что-что-что-что она уготовила дальше и, раз уже показала, как может расстроить, то как может меня порадовать? Пусть же покажет. Старый плеер со времён 2000х, валяющийся в самом низу горки из предметов, чуть ли не у подошвы, приходится Сонхуну по душе, когда сам по себе соскальзывает к нему в ноги — его и берёт, отдавая всего пять тысяч вон за, по сути, рабочую штуку. Только батарейки надо купить. Но что не даёт покоя куда в большей степени и воротит душу, как сверло иссохшую землю — Сонхун так и не смог найти свою карточку. И пусть он купил новую, некое ощущение пустоты и тоски по потерянному талисману его не покидало. Да, она не была дорогой или драгоценной с точки зрения материального, но. Ей Богу, как настоящий ребёнок, не способный уснуть без любимой игрушки: можно смеяться, а может нет, но по большому счёту почти всем требуется какая-то моральная поддержка в непростых ситуациях. Даже взрослым и серьёзным людям. У Сонхуна вот была свои счета со всеми изображениями или фигурками в форме зайчиков: с самого детства, которое началось и задержалось в не самых благоприятных условиях, его сопровождал один и тот же зверёк. И потерянная карточка с изображением — не исключение. Его воспитатель всегда рисовал зайцев вместе с Хуном: на кружках, обычных листах А4, на тканях во время творческих уроков. Так ещё и была причина такому выбору — именно этих животных живущие и работающие в стенах приюта люди видели чаще всего. На заднем дворе заведения, в котором Сонхун жил и рос, частенько бегали зайцы, которые попадали туда из заповедника. Оттуда многое не забылось. Он до сих пор помнит, как в мае на солнце блестит тополиный пух, который к ним во внутренний двор и даже иногда в приоткрытые окна задувал ветер с улицы. И как, вдыхая его по случайности, дети начинали бегать и истерить, мол, у них внутри теперь вырастет дерево. А это, как известно, трагедия вселенского масштаба. После, конечно же, того факта, что их всех оставили одних — на произвол судьбы. » — Хён! Хён! — Что случилось, маленький? — молодой парень лет семнадцати отроду привычно садится на корточки перед Хуном, чтобы смотреть на него снизу вверх. Однажды Хун захочет вырасти достаточно высоким, чтобы оставить всё в их отношениях таким же: но чтобы старший мог смотреть на него снизу вверх, уже выровнявшись во весь свой рост. — Только не говори, что ты наслушался ужастиков про растущие внутри лёгких деревья, и… Легенды среди детей разносились со скоростью лесного пожара, так что не удивительно, что воспитатель сразу же понял, какой разговор ждёт его впереди, когда услышал навязчивое шмыгание носом и увидел вытирающую сопли, хунову руку. Но Сонхун никогда не был столь прост и банален, как другие дети. — Я теперь буду человеком деревом, а знаешь, что это значит, хён?! — с гордостью заявляет маленький Пак, у которой отвалился один из передних молочных зубов, но пока ещё не вырос новый. — Что?.. — с опаской интересуется воспитатель, но затем у него не остаётся ничего, кроме умиления: — Я буду излучать много-много кислорода, чтобы ты мог свободно дышать свежим воздухом даже в помещении, даже когда не можешь выйти на улицу и прогуляться по парку! Это ведь и есть задача деревьев, правильно? Я видел, как про это рассказывали в мультике с кассеты, которые ты мне принёс. Я смотрел только её, честно-честно. — Умница, но ты можешь смотреть и другие кассеты, я не запрещаю, и это меня никак не обидит… — Я хочу только твои! — ярко улыбается мальчик, а его очаровательные глазки складываются в полумесяцы. — Я узнал много нового. И, когда тополиный пух пролетал мимо, специально его вдохнул. — Сонхун, ты… — даже если теория с растущим в лёгких деревом из тополиной семечки — маловероятное событие, оно всё же не невозможное. И вдыхать пух это буквально самая идиотская идея, которая может навредить здоровью. Но не успевает старший даже как следует того отругать, как маленький Сонхун действует на опережение: — Так что, теперь я дерево. Держись ко мне поближе, чтобы я мог делиться с тобой фотосинтезом! Сражая наповал своим очарованием. Что же это такое… Дерево, говорит? Обычно дети рыдают, когда в пьесах и постановках на утренники получают роль кустов и растений у забора, без строчек, но только посмотрите на этого довольного ребёнка с выпавшим зубом. Ещё вчера он рыдал во весь голос, а как только перед ним появился воспитатель, пришедший из другого крыла здания и жутко уставший, но при этом желавший успокоить — замолчал, потому как только перед ним Сонхун силился выглядеть неуязвимым кремнем. Но слёзы-то всё равно текли, минуя зажатые в тисках сжатых друг с другом челюстей, щёки. Сегодня от вчерашних рыданий не осталось ничего — передного зуба тоже. Во рту зияет дыра, в самом центре, но ничего страшного. На месте молочного вырастет кореной — так старший его и успокоит. Со своей стрижкой горшок, широко раскрытыми глазами, которые словно ловят момент, боясь упустить нечто красивое (а воспитатель — буквально самое красивое, что мальчик может наблюдать изо дня в день), россыпью иссиня чёрных родинок по всему маленькому личику, тёмными волосами и длиннющими, как лапки паучков, ресницами — Сонхун похож на качающегося из стороны в сторону на кривых пятках, маленького пингвинёнка, которого хочется взять в охапку и много-много хвалить его за то, что родился таким, каким он родился. Уместить в пару слов разъяснения не удастся, но дело не в хорошенькой внешности. Сонхун, он… Сам по себе никого не может оставить равнодушным. Он как ангелочек. Вся его суть вызывает у воспитателя смешанные ощущения из материнского инстинкта (хотя он семнадцатилетний парень, фактически, ещё подросток, повзрослевший раньше времени от нелёгкой жизни) и плача собственного внутреннего ребёнка. Ведь взрослые, включая самого сонхунового хёна, понимают, как настрадался маленький Пак, который сам пока ещё не знает о том, как же сильно ему не повезло. Что он оказался здесь, в этой дыре — и ещё во многом другом, будучи столь светлым ребёнком. По Сонхуну видно, что он будто бы потерян в центре Северного Ледовитого океана, сидя на льдинке в поисках мамы, которую больше нигде никогда не найдёт. И его воспитателю хочется пожалеть, как себя самого. Жалко каждого ребёнка, который сюда попадает. Они этого не заслуживают. Всем детям нужны родители, их тепло и забота. И пусть воспитателя не хватит на всё здание, всех нуждающихся в заботе детей, Сонхун для него — маленькое исключение, потому как сам тянется больше остальных. Конечно, когда хватает рук, молодой парень, работающий нянечкой, милашничает и с другими детьми. Но только с Сонхуном для этого не нужно с трудом искать какой-то запасной ресурс. Даже будучи смертельно уставшим — по отношению к нему маленькая мать внутри семнадцатилетнего воспитателя просыпается сама. Хочется утешить его по поводу всех трудностей, которые ещё свалятся на его голову. Пожелать, чтобы под ними не сломался, остался таким же ярким. Гладить по голове. Класть подштанники, носки, нательное бельё — на горячие батареи каждое утро, чтобы его подъём с кровати не ощущался настолько мучительным и холодным, как обычно: приютские встают на рассвете, ещё до восхода солнца, и живут в жёстком режиме. О нём хочется заботиться, как о ребёнке, которого у воспитателя, наверное, и не будет, и потому старший всё это делает, когда мог бы забить. Всё равно больше ни о ком не сумеет позаботиться так же. Хотя кто его знает? Сейчас себя бы для начала прокормить и вытянуть, не до ребёнка как-то. Но если у старшего когда-нибудь появятся планы и достаточно подпорки стать хорошим родителем, он бы… Хотел бы знать, что надо для того, чтобы родить такого же сына, как Сонхун. — Думаешь, мне нужен фотосинтез? Я же человек, Сонхун-а, — умилённо улыбается он мальчику, борясь с желанием в который раз потрепать его по волосам; другие нянечки не единожды давали парню совет, мол, не стоит нежно и добро относиться к детям отсюда, а то они потом будут слишком сильно скучать, привязавшись к тебе стальными нитями и помня, даже когда уволишься. Как скулящая собака, запертая в вальере и мечтающая, чтобы гладившая её рука вернулась. Когда она к тебе привязывается, то при любом твоём отдалении скулит всё сильнее. И воспитатель заметно сдерживается перед тем, чтобы не стать Сонхуну матерью, но не всегда у него получается оставаться холодным; улыбка в ответ на остроумные фразы так и прёт. Иногда диву даёшься, как в таком возрасте можно выдавать нечто такое. Такое, как это: — Но ведь всем цветам нужен, а чем ты от них отличаешься, хён? — с искренним непониманием интересуется возмущённый Сонхун»

Воспоминания о прошлом свежи, но сейчас кажутся чем-то нереальным. Воздух тогда был будто бы чище, картинка ярче. Мир виделся по-другому. Как же тогда поблизости цвела белая акация… Произношению слова и символике которой его научил тот самый воспитатель: слишком много вещей было связано именно с ним. Разумеется, что именно акация стала любимым деревом Сонхуна. И куда в городе теперь не сунься, какой бы ни был сезон на улице — везде всё напоминает о нём. «Акация олицетворяет победу добра над злом, света над тьмой», — и она стала не только любимым деревом, но и ассоциировалась с тем, чем Сонхун мечтал стать для своего старшего. «А ещё её почитают за стойкий, выносливый характер, умение прижиться на любой почве, в любом климате: считают символом постоянства и верности», — вот, что говорил хён, читавший сказки и охотно делившийся своим, ещё на тот момент формировавшимся взглядом. И Сонхун верил в эти слова. Честно признаться, они вдохновляли его, как и всё вокруг, потому как что угодно можно было связать с хёном. И этакая связка красными нитями, которые тянутся через все предметы и даже годы, которые нельзя потрогать — сквозь пространство и время, соединяя их друг с другом — происходит до сих пор. Будучи актуальным методом соединиться хотя бы душевно: увидеть его образ в отражении витрин, мимо которых ты проходишь, приписать его приятному запаху, которым завеяло из-за угла, хотя там никто не стоял. Скучать по нему хоть чуточку меньше. Он же остаётся с Сонхуном везде, даже будучи далеко, но в то же время издевательски близко, хотя никогда не показывается целиком. Но он есть повсюду: в лице каждого нового, встречающегося Сонхуну человека. В каждой доброй улыбке и заинтересованном взгляде. Его черты собираются и воссоздаются по частям, накопленным из миллионов других людей, но они все никогда… Никогда с ним не сравнятся. Сейчас по-прежнему конец ноября, сезон сходит к самой глубокой темноте календарного года. Почти декабрь и кости, как голодная собака — лижет крайне неприятный ветер, но. При одном воспоминании о тёплой, лучистой улыбке своего хёна у Сонхуна спирает дыхание. И ему становится так тепло… Словно он переносится в прошлое, где они были вместе. Вопреки подступающей жестокости зимы ему хочется дышать без страха обжечь лёгкие морозом, и словно даже сам пришедший северный сквозняк дует на повзрослевшего Пака с нотками весны, напоминая, что она не за горами, хотя, на самом-то деле, она как никогда далеко. И что замёрзнуть ему суждено ещё не скоро. Туманные рассветы рассеятся с первыми лучами солнца, а дышаться станет легко-легко. Как в мае. В мае, где Сонхун ещё совсем маленький, и они вместе. В мае, когда вокруг вместо снега хлопьями будто бы с неба летает тополиный пух, отцветает сирень, только начинает цвести акация, и по заднему двору дома малютки прыгают белые зайцы, который почти невозможно поймать. Как сейчас почти невозможно поймать след хёна Сонхуну. Хён частенько обращал на внимание мальчика на зайцев, и самого Пака называя ласковым «зайчонок». Поэтому, даже в дни, когда у старшего были выходные и он не показывался в здании, скучающий по нему Сонхун мог успокоиться тем, что выглядывал из окна на первом этаже. Смотрел на заповедник, пытаясь найти на фоне серых и бесцветных картин, густого леса, с которого начинался парк, намёки на жизнь: белые пятна в виде в очередной раз сбежавших зайцев. Порой Сонхуну хотелось сбежать за забор точно так же, как это делали они, и так, как зайцы прибегают к нему во двор — однажды прибежать во двор к своему хёну. Так странно получается, что дети вырастают, а их желания не меняются — лишь усиливаются в своей значимости. Дай Бог, что не остаются просто мечтами. Для Сонхуна найти старшего в мегаполисе — цель. И ему нравилось любить зайцев не только исходя из причины приятных ассоциаций, но и потому, что их непоседливость и вездесущесть (какой она тогда казалась) его заряжали. Ни один барьер, клетка или ещё что-то не могли стать им помехой надолго. Сонхун верил и продолжит верить, что воспитатель для него всё равно, что соулмейт. И возраст или разница социальных статусов для них — ни о чём. Как и возможные изменения, которые пришли за ним с годами. Никакая не помеха, не препятствие, не преграда. Он математически идеален, создан как будто под линейку для Сонхуна, а он для старшего. Проходившим подле заповедника уже во взрослом возрасте Пак помнит, как вчитывался в табличку с подписью: «если увидите и поймаете зайца, пожалуйста, верните его на территорию за забором». Забавно. Сейчас семья Сонхуна наверняка расписывает таблички с точно таким же посылом: просьбой вернуть своего зайца уже в виде сбежавшего в столицу сына. Мол, если увидите и поймаете школьника, пожалуйста, отдайте его на родную территорию. По мере взросления, каким бы далёким ни становился от своего прошлого и как бы ни налаживалась его жизнь, становясь удобной и сносной — всюду этот символ сопровождал Пака, будто бы играя дополнительную роль в сохранении привязок к любимому хёну. Он выбирал его будто бы бессознательною: и зайчика, и самого старшего. Вот и в этот раз, как будто почувствовав с расстояния первее, чем увидел — Сонхун приседает на корточки, чтобы протянуть руку в кучу барахла. И, ведомого одной интуицией, с первого раза вытянуть оттуда кружку. Значит, не показалось. Она так сильно похожа на партию тех, скучных и бесцветных, что завозили в место, в котором Сонхун вырос… Другие дети пили из точно таких же без особого энтузиазма, но именно воспитатель много лет назад был тем, кто сказал «в конце концов, мы тут воспитываем детей, а не солдат в казарме или будущих заключённых: не стоит ли разнообразить наш быт?». Так он, взяв на себя инициативу, и помог малышне раскрасить свои чашки и тарелки, которые прежде напоминали армейские, не смывающейся краской для керамики; каждому в желаемый рисунок. Это казалось лучше, чем скучная именная посуда. — Надо же… — Сонхун хмыкает тому, насколько же жутко старая на вид, местами надбитая и треснутая ближе к верхним граням кружка напоминает ему ту самую, из которой он пил почти всё своё детство. Это, конечно, и близко не та самая, да и ту он больше никогда не найдёт, но меткое попадание позволяет ему почувствовать тепло в груди. И Сонхун мягко улыбается столь близкому сходству. А ещё, в самом её центре нарисован…

***

Зайчик. Он не похож на того, которого Пак рисовал в детстве, потому что на этой кружке родная картинка, а не кем-то сверху приделанная. Тем не менее, цвет чашки сочетается с тем, что остался в памяти Сонхуна: теперь новое жилище способно напоминать дом. Хён просто обожал рисовать, как помнит Пак, и любая творческая деятельность, когда нужно было выбирать, с чем провести время наедине с детьми, между лепкой, шитьём, складыванием фигур из бумаги — старший останавливался на кисточке или цветных карандашах. Талант передать нельзя, но любовь к рисованию он явно подарил Хуну вместе со всеми прочими взглядами: любимым запахом, цветами, предпочтениями в выборе любимого сока. И вот, спустя больше, чем десять лет, изображение с кружки смотрит на уже взрослого, высокого Сонхуна с самого центра, когда он добирается до своей новой комнаты в районе Сочо, и бережно ставит кружку на полку над кроватью, обходясь с ней так, как будто она живая и может испытывать боль. Пак относится так не ко всем вещам, а только к тем, которыми дорожит. А эта, без двух часов его, кружка сильно напоминает Сонхуну о хёне. Её он даже специально поворачивает к себе передней стороной перед тем, как выпустить из пальцев. Люди считают, что Каннам полон супер дорогого жилья для зажиточной части населения и ни для кого больше, однако здесь не меньше кошивонов, комнат метр на метр с общими туалетами и душевыми. Сонхун добрался как раз до такого, где снял предельно дешевое жильё на оставшиеся деньги. Он просто продолжал катить за собой тот самый огромный чемодан, который успел наделать делов за ночь. С Чонвоном думали расстаться на рассвете, но, проговорив (проспорив) полночи позорно друг на друге уснули, проспав до первых лучей солнца, которые спустились только к десяти часам утра. Контакты сохранились, и не то чтобы школьник выглядел как тот, кому можно было доверять — Пак решил, что именно позвонит, если позарез понадобится помощь. То есть никогда. Сонхун-то со всем справится сам. Получается, что на середине маршрута до своего кошивона Сонхун вышел наружу, чтобы добраться до площади с распродажей и на барахолке найти её, — притащить к себе в нору после, как знамя, под которым пройдёт его месяц поисков в Сеуле. По-глупому верит, что и эта вещь ментально соединит его со старшим и поможет найти к нему дорогу. Получилось случайно, но как же совпало. Порадовало его перед тем, как уйти в темноту при свете дня. Комната, мягко говоря, так себе. Это о ней идёт речь, когда Пак задумывается о чём-то мрачном. Тут и лишний раз контролировать мысли не надо, когда они приходят в голову сами при виде столь затхлого помещения: здесь не мусорно и не откровенно грязно, но висит какая-то атмосфера усталости и подавленности. Открыть бы окно, — и стало бы легче, но. Занавесками в центре стены созданы будто просто для вида, в помещении ни лучика, и, когда подходишь к ним, дабы впустить внутрь побольше солнечного света — за шторами натыкаешься на очередную стену. Так уж получается, что окно есть, но оно… Нарисованное. У Сонхуна не хватило денег на месте поприличнее, поэтому выбор остановился на общежитии для работяг. Насколько он знает, раньше в таких местах находились готовящиеся к экзаменам студенты, которые по ряду причин не могли учиться дома, а здесь, в коморке метр на метр, сосредотачивались получше и ни на что не отвлекались. А потом, когда всё заканчивалось, возвращались домой или заселялись в общежития университетов. В принципе, — для этого эти коробки и были построены. Позже сюда начали селиться люди, которым не хватало денег на нормальное жильё, и всё превратилось в то, во что превратилось. Довольная большая часть взрослого населения жила вот в таких вот коробках, не способные позволить себе квартиру. " — Может, в нарисованном на стене окне, синей и белой краске, изображающей подобие облаков в небе за ним, нет ничего плохо», — думает Сонхун, пытаясь себя приободрить. В Ёсу он жил в просторном частном доме в два этажа. А здесь, в каннамском дистрикте, даже с настоящими окнами, коттеджи смотрят друг на друга, стоя впритык. И там всё равно ничего, кроме стен, не видно. Пак ничего не потерял, да же? Не стоит расстраиваться. К тому же, его хён в своё время, наверное, жил ещё хуже. Сонхун помнит, что он был очень бедным. Пак снимает с себя пропахшую потом (уж простите за подробности) толстовку, стягивая её через голову. Остаётся только в белой футболке, на секунды сверкнув рельефом тела; любоваться некому — разве что барабашке в углу. И, не имеющих сил дотянуть до душа, плюхается на кровать с расставленными в сторону руками. Ещё пару минут матрас пружинит от резкого появления веса на нём. Сонхун вслушивается в его скрип, теряя соединение с реальностью. Он о многом жалеет в своей жизни, хотя ему едва ли семнадцать. И в основном все его «неправильные поступки», якобы достойные наказания (но так только в его голове), относились к воспитателю. Ещё ребёнком Сонхун был глуповат и не мог додуматься отдать ему свою часть шоколадки или булочки, а наоборот, как любой ребёнок, бездумно просил ещё и часть старшего, которую добродушный хён без лишних споров ему отдавал. Он всегда отдавал всё самое вкусное Сонхуну. Боже… Сейчас бы Пак подарил ему все шоколадки мира. Чего уж там — сам мир. Ещё только день и, рассматривающий потолок в полглаза, потому как второй тяжелеет достаточно, чтобы закрыться, Сонхун думает о том, что после передвижений в столь неудобных позах, хоть он и вздремнул на лавочке (это получилось сделать на плече Чонвона, кажется) — заслужил пару часов сна на нормальной кровати. Хотя бы два. Он не обижается на Яна, потому как сама предложил отплатить за казус с чемоданом, но. Теперь, чтобы, отдав запас денег на месяц Чонвону в виде моральной и физической компенсации, и при этом оплатить ещё несколько недель в этой дешевейшей комнате — придётся искать работу. Подле двери не зря стоит целый чемодан, который, в теории, можно было не брать, но там умещается не так одежда, как огромный пласт инструментов. Для поиска работы Пак и взял с собой все эти «запчасти». Будет делать то, что умеет помимо рисования, — на последнем не шибко заработаешь. Точнее, получится делать то, чему его научили. Сантехник звучит не так уж и оскорбительно, особенно, когда ты школьник, которого не возьмут на другие работы. В Ёсу «общаться с трубами на короткой ноге» Сонхуна научили дядюшки, друзья папы, которые частенько брали его с собой на починку, когда Паку становилось скучно дома. Не то чтобы на работу сантехником возьмут быстрее в Сеуле, но, собирающийся использовать документы, с отфотошопленной датой рождения, Сонхун имеет шанс выжить. Для коллег ему будет двадцать один. И отлично, что в подобной сфере никто ничего не будет проверять, как могли бы в кофейнях. Чтобы устроиться туда, во-первых, нужно много времени (у Пака его нет), а во-вторых — множество проверок и даже подача заявления в официальные учреждения. Не нужен Сонхуну весь этот стресс, потому что в семнадцать он ещё не имеет права работать без согласия родителей, и если он попробует прийти туда с палёным айди… А его позже поймают на подделке документов — пизды дадут ещё той. Сантехник вот почти как фрилансер: регистрирует имя по одной (поддельной) айди-карте, а позже берёт работу из общего чата, когда ему удобно или хочется. Действует по накопительной и имеет свободный график, а не носится по работам с утра до вечера. Да и костюм не настолько плохо сядет на фигуру Хуна, наверное — синий с белыми полосами. Хотя его обладатель гаечных ключей пока ещё не видел. Медленно проваливаясь в сон, потому что тело уже не выдерживает столь длинного напряжённого бодрствования, Пак думает не только о будущей работе сантехником, но и о бездомном, которого видел прячущимся в туалете, потому что на улице было очень холодно даже утром. Сонхун тоже своего рода бездомный, вот только дом ему без хёна никакой не нужен. Нужен только хён, который носит в себе этот самый дом. Сонхун старательно отказывается принимать, что видеть дом не внутри себя, а в других людях — причина предстоящей боли. Ведь отдалиться нельзя ни на секунду — всюду придётся носить с собой. Но только так ему не будет страшно засыпать в таких местах, как это, в котором он оказался. В конце концов, пережить всё то же, что пережил хён в его возрасте, не страшно. Раз старший справился одиннадцать лет назад, то и Сонхун справится, попав в ту же шкуру; так только лучше поймёт, каково было его старшему — живя столь тяжело, отдавать маленькому обездоленному ребёнку столько любви и тепла. Пак, провожая взглядом кружку, стоящую на полке, в последний раз перед долгой отключкой, закрывает глаза. Обещая себе, что, проспав пару часов дневного сна — сегодня же вечером приступит к усиленным поискам по городу. — Подожди ещё немного, и я приду к тебе. Сону-хён… Ты казался мне взрослым много лет назад, но. Сейчас, в свои семнадцать, я понимаю, что в те годы ты сам был ребёнком, который нуждался в заботе и защите — при этом защищал и заботился о маленьком мне.

***

— Давно он не выходил на связь? — Последний раз оставил сообщение… Вот, — женщина протягивает телефон, где виднеется «увидимся после каникул». А вот достаточно скомканное рукописное послание, которое, если кратко, просит оставить в покое на ближайший месяц, обеспокоенная мать уже передала в руки следователю. Собственно, обнаружив в комнате сына именно этот конверт в середине ночи, женщина и забила тревогу: сразу, не прислушавшись к сомнительной просьбе Сонхуна от себя отвязаться, начала ему трезвонить. Проблема-то и заключалась в том, что ни на один звонок он так и не ответил. Чего уж там — на сообщения тоже. И предупреждение предупреждением, но что, если его заставили его написать? Почерк сонхунов, но мало ли. Мать была бы не матерью, если бы о нём не беспокоилась. Отец туда же. Пускай их отношение к попытке Сонхуна обнаружить свободу вдали от дома может расцениваться, как удушающие тиски гиперопеки, но, коли бы эта опека не была таковой, то на её месте осталось бы разве что холодное равнодушие. Третьего не дано. И что из этого хуже? Родители любят Сонхуна, поэтому их попытки вернуть его домой — не желание навредить, а стремление сделать, как лучше. В Сеуле температура западает в минуса, и ощущается, как на северном полюсе, а все куртки Хуна остались дома. Что он там будет делать один? Холодный… Голодный. — Мы ему не родные родители, понимаете? — Как же родители могут быть не родными? Кто вырастил — тот и родитель, — следователь уверен, что такие вещи исчисляются только в потраченном времени и вложенной любви. А пропавший подросток, Сонхун, пусть произошёл не от их тел, он — продукт именно их опеки. — И вы, как я вижу, отдаёте достаточно. — Спасибо за такие слова, правда, — крепко прижимает к груди оставшееся после Сонхуна рукописное письмо, которое ей возвращает работник частного кабинета «сыщиков», мать. — Уверяю вас, что у него не было повода искать своих биологических родителей. Он ушёл из дома точно не за этим. Это правда, потому что родители с самого его детства честно говорили, что когда-то у Сонхуна были другие мама и папа, но так получилось, что они не смогли остаться вместе с ним. Чем позже сообщишь о подобной правде ребёнку, тем большая у него останется рана, поэтому, понимающие это, супруги не тянули и расставили всё по полочкам, не надеясь, что достаточно взрослый ребёнок поверит в ложь по типу «мы твои настоящие родители и просто вернулись за тобой, когда у нас закончились тяжелые времена». Хотя могли поступить и так, не сделали этого. Сонхун был благодарен за правду и привык говорить по существу, поэтому прежде у них не было особых секретов или недомолвок друг от друга. Доверительные и крепкие отношения с родителями были лишним подтверждением того, что «что-то было не так», раз он сбежал, ничего не сказав. Хотя это началось ещё полгода назад, когда Хун начал подолгу пропадать из дома, возвращаясь поздней ночью через полтора-два дня. Происходило это на выходных. Тогда, кажется, он соврал впервые, сказав, что зависает в компьютерных клубах. Но потом правда вскрылась — мама проверила платёжь по личной карточке и обнаружила, как два раза в конце каждой недели сын приобретает билет на самый длинный маршрут поезда Мугунхва — Ёсу-Сеул; причём туда и обратно. — Куда, как считаете, он мог отправиться? Почти не загадка. — Дело в том, что он нигде не уточнял, куда держит путь, но и если бы остался в городе, мы бы довольно быстро его нашли… Наш посёлок же совсем маленький… Сюда даже междугородние автобусы редко доезжают, — мать понимала, что если Сонхун отправился в другой город, ему предстояло проделать очень долгий пеший путь до терминала, куда было почти невозможно попасть после полудня. — Но, даже спросив у всех соседей и детей его возраста, так и не обнаружили никаких следов. Я уверена, что он поехал в Сеул. — Могу я осмотреть его комнату? — Она на втором этаже… Вверх по лестнице, первая дверь справа. Пойдёмте. Пак не уточнял, что и на этот раз отправился в столицу, но сердцем-то женщина чувствовала. Представляла, как потерянно выглядел её мальчик, когда больше семи километров шагал с чемоданом наперевес. Пешком до вокзала, по обочине. Вот и персональный сыщик, оглядывая шкаф, замечает, что там почти не осталось вещей. У Сонхуна их и изначально было не то чтобы много. Сонхуна мог бы обидеть только бездушный — стоило лишь один раз взглянуть на него в детстве, чтобы отдать своё сердце. Но дело в том, что Сеул сам по себе является бездушным, жестоким городом. Пак и сейчас такой же очаровательный, только чуть подросший, и никогда не прекратит быть в глазах опекунов ребёнком — они уверены, что к столь чистой душе запросто притянется кучу проблем, готовые её перепачкать. Они знают, что он сильный парень, но разве есть хоть один человек, который никогда не ломался под натиском реальности?.. Очки его розовых стёкол будут самыми острыми, если сломаются стёклами внутрь. — Почему именно туда? У вас есть какие-то причины полагать, что он мог уехать в самую дальнюю от Ёсу точку? В столицу?.. — Он… Кого-то там ищет, — неуверенно молвит женщина. — Кого же? Отец на фоне ходит с кружкой кофе и участвует в разговоре куда менее активно, хотя жена отлично знает, что это напротив — показывает, насколько же сильно он переживает по поводу происходящего: потому что её муж ненавидит кофе и пьёт его только в моменты, когда хочет себя от чего-то отвлечь. Проще говоря, добить одно зло другим. — Наш Сонхун ни разу не рассказывал об этом подробно, а только упоминал, потому что с самого первого раза я не одобрила разговор и запретила поездки, глупая… — взглянув на мужа краем глаза и сострадательно вздохнув, продолжает разговор со следователем мать. — Просила его перестать ездить туда каждую неделю. Понимаете, не хотела, чтобы он тратил время, которое мог бы отвести на отдых или уроки — на эти мелкие путешествия. — Когда это началось? — Около года назад… Где-то с конца ноября, вроде бы. Что тогда, что сейчас. Он же устаёт, как ученик старших классов, а там и выпускные экзамены не за горами. Пять дней в неделю в школе, потом ещё два в поездах и на улицах. Кому они нужны, такие идеи? Все уроки напролёт спит, уронив голову на парту от бессилия, но оно-то понятно после такого напряжения, — а учителя всё равно жалуются. И что я им скажу? Что я одобряю такие его… Ох. Они, эти поездки, не дурацкие, ни в коем случае. И я понимаю, что ребёнок хочет двигаться и познавать мир, что он хочет друзей и развлечений в более большом и шумном городе. В конце концов, в детстве он жил именно там и тоже не имел свободы передвижения. Но всё-таки ему без двух недель семнадцать… — Вашему сыну почти восемнадцать, а такое поведение свойственно подросткам. Поэтому в полиции вам отказали, не так ли? — Да. Они кое чего не понимают. Округление чисел округлением, а мозги ещё не доросли до уровня взрослого. Сонхун немного наивен, проще остальных детей, и я не уверена, что он готов к полностью самостоятельной жизни. Знаете, светлый такой ребенок… Мама у Сонхуна очень хорошая, в меру эмоциональная и рассудительная женщина — видно невооруженным глазом. Она старается не ограничивать его слишком, но и не хочет поддакивать до такой степени, чтобы у ещё несовершеннолетнего парня не развязались руки. — Я хочу, чтобы он вырос собой и никто его не испортил. Он такой чудесный ребёнок! Добрый, доверчивый, пусть со стержнем — его легко убедить, если уметь. И я верю в то, что у него достаточно крепкие принципы, но ведь существуют же ещё и непредсказуемые обстоятельства, на которые мы и наш выбор повлиять не способны! Что, если его затащат в дурную компанию? А что, если в мегаполисе с ним уже что-то случилось? Ещё на вокзале? — женщина начинает нервничать всё сильнее по мере нарастающих в плохое русло рассуждений. — Его бы обманули или обокрали? Избили? Отобрали единственные карманные деньги? — ну тут материнское чутьё не обманывает: почти так и случилось, учитывая, что едва ли успев переступить порог поезда и толком не выйдя с вокзала, Сонхун вляпался в человека под названием «Чонвон», что является приговором. И теперь должен ему денег. Да, мама была почти что права. — Забрали телефон и где-то заперли?.. Шантажируют и не дают вернуться домой, даже если он хочет? А если в рабство возьмут?.. Господи Боже мой, — она прикрывает рот рукой, едва ли сдерживая подступающую истерику, которую нагнала сама. Дело в том, что такого прежде никогда не случалось. Сонхун не был настолько откровенно непослушным. — Ну, не до такой степени конечно, — пытается успокоить женщину поисковик с фамилией Шим. Молодой человек невысокого роста, по которому с первого взгляда не скажешь, что он уже успел послужить и стать полицейским в отставке, который принимает заказы и расследует дела о пропавших людях в личном кабинете. Действует он гораздо более умело и активно, чем обычная полиция, но за деньги. — Вероятность мала. Всё-таки Корея безопаснее остальных стран, в Сеуле везде камеры, поэтому совсем бесследно он не исчезнет, — добавляет муж, чьё лицо кривится от оставшегося на кончике языка кофе, пока он приобнимает жену за плечи в попытке ту успокоить. Семья полная, благополучная, тихая. Джэюн мгновенно делает вывод, что у Сонхуна не было повода сбегать отсюда, лишь бы куда. Напротив. У него был повод поехать в столицу: Не в побеге от, а в погоне за. Чем же? — Да, я понимаю… Просто перенервничала. Ладно ещё всё это, чем не опыт… Но для меня невыносимо понимать, что я, мама, нахожусь где-то настолько далеко, что не смогла бы ему помочь в случае чего. Если бы он заболел или поранился, а я бы даже не узнала?.. Я должна быть рядом, потому что он не сумеет о себе позаботиться. Сонхун та ещё растяпа… В детстве он почти перевернул на себя кастрюлю с кипящим кимчи-чигэ… — Не знаете, почему он туда поехал? — сохраняет холодный рассудок следователь, пока мужчина напротив него продолжает успокаивать свою супругу. — Кажется, он искал друга. Мальчика, с которым они были знакомы до того, как он попал в нашу семью. Вместе с ним учились и росли, если я не ошибаюсь. Сонхун немного рассказывал о нём. — Они с ним вместе учились и росли в приюте, я правильно понимаю? — Д-да… О, конечно же, Сонхун не уточнял, что речь идёт не об одногодке, хотя доля правды в виде совместного жития в доме малютки была, — ему был нужен воспитатель, которого для того, чтобы отвести маму от переживаний, Пак назвал «другом». — Значит, у них должна быть очень сильная связь, которую ваш сын пронёс сквозь года, раз даже рассказал о нём вам. Не думаете, что это мог быть тот самый приютский друг? — точно подмечает Джэюн. — Тот, на поиски кого он поехал в Сеул. И, по всей видимости, ездил всё это время. Пропажа обещает вернуться, но это не значит, что переживаниям матери наступит конец. В полиции при таких условиях от ведения дела отказываются, считая подростка тем обыкновенным, «сбежавшим», который нагуляется и придёт домой, когда устанет, проголодается или соскучится. Ничего такого страшного в этом нет — все дети взрослеют не без боли и хлопот. Но частный детектив, которым является этот мужчина — за свою работу получает деньги, а потому берётся даже за ту, которая не кажется такой уж необходимой. — И хоть я ему запрещала туда ездить, знала, что он не слушается. Два дня на выходных ещё можно было как-то проглотить, закрыв на это глаза. Ну хочет и делает, возраст такой, но… Но я не ожидала, что он пропадёт на настолько длинное время! Целый период каникул. Я с ума сойду за это время. На что он будет там жить? Чем заниматься? У Сонхуна там ни одного знакомого! А за помощью к нам он вряд ли обратится, зная, что потащим домой… Чтобы достучаться до Сонхуна, пришлось обратиться за помощью к Шим Джэюну. И всё бы ничего, если бы парень отвечал на звонки, но либо сын не хотел разговаривать, либо же ему не позволяли этого делать. Оставленного им сообщения было недостаточно. «Мам, пап, пожалуйста, не беспокойтесь. Мне уже семнадцать, а до совершеннолетия всего год. Я не пропаду в городе, но мне очень нужно находиться там какое-то время. Когда я добьюсь своего, то обязательно вернусь. Не беспокойтесь обо мне. Чтобы не отвлекаться от своих задач, я буду доступен только пару раз в месяц. Пожалуйста, не ищите меня. Верьте мне. Я вернусь. Обязательно.

Ваш сын, Пак Сонхун».

— Ну какие же у него могут быть задачи?.. В таком возрасте единственная задача — образовываться, хорошо сдавать экзамены, ну максимум гонять в мяч во дворе. Что же происходит с нашим сыном? Неужели мы чего-то ему недодали? — Так я и знал, что ему будет мало любви после семи лет в доме для… — Дорогой, перестань. Мы сделали всё, что могли. Обычные дети тоже переживают сложный процесс сепарации от своих семей… Джэюн тем временем отходит от успокаивающих друг друга супруг, подбираясь поближе к письменному столу старшеклассника. Он разглядывает его работы и напарывается на торчащий под кучкой нагромождений листок. А там оказывается оно — главная улика всего этого дела. Нарисованное ручкой лицо, которое точно не принадлежит жителю этой комнаты; его родители успели показать множество фотографий. Это не может быть автопортретом, а потому, недолго думая, Шим переворачивает фото в поисках подписи, и находит только…

«Мой хён» — кривым почерком.

— А он хорошо рисует… Знаете, кто это? Джэюн держит в руках лист с нарисованным простым серым карандашом наброском: лисий разрез глаз, светлый взгляд с проблесками. Особенно красиво у сбежавшего школьника получается рисовать глаза, обводя контуры. И волосы… Волосы он немного не умеет затемнять, но это совсем не портит картину: человек с фото можно было узнать. Сонхун запросто мог бы работать художником в полиции — составлять фотороботы. У него талант. Рисунок, бывший приваленным школьным рюкзаком, оказывается, не так уж и незаметен — вряд ли его стремились спрятать. Что, если мальчишка оставил его не нарочно, а просто забыл? Хотел ли взять собой, раз вытащил из стола, вырвал из альбома и положил на край стола? Если да, то зачем? Носить с собой рисунок с чужим лицом можно в двух случаях: чтобы им любоваться, и. Чтобы показывать другим людям с вопросом: вы не знаете, где находится этот человек? По таким мелочам Джэюну всё становится понятно, как «2+2». Если найти его, героя портрета — найдётся и художник. Сонхун. Но обе задачи, похоже, не из лёгких. Джэюн здорово заработает на своих услугах за это время, но, признаться, интерес к чужой истории играет куда большую роль в том, что он соглашается на это дело, как и на поимку Сонхуна в сумасшедшей столице с её кипящим графиком. Шим не очень любит Сеул из-за загруженности и жестокости по отношению к человеческим судьбам, но его теперь тоже ждёт путешествие. — Где-то уже видела это лицо, но не могу вспомнить, где, — неловко чешет затылок мать, заметившая интерес сыщика к рисунку своего сына. Джэюн понимающе кивает, желая ещё попросматривать комнату. Кто знает, может найдёт ещё что-то интересное, что могло бы указать на нынешнее местонахождение мальчишки? Обычно подростки не особо грамотны в подчищении своих следов; значит, и напасть на отпечатки их подошв реально, чтобы добраться в те же места, в которые добралась их обувь. — Сбежал ради романтических подвигов, значит? — делает мужчина довольно неоднозначный, но почти неслышный вывод по фото и надписи с частичкой «мой»: подросток поехал в столицу, в который раз искать «друга», но на этот раз не на два дня, а, возможно, на куда более долгое время. И непонятно, планирует он возвращаться назад, если отыщет его. — Не переживайте. Я отправлюсь в Сеул лично, чтобы его найти, а затем, хочет он того или нет… Верну домой. — Вы, к слову, — снова обращается к родителям пропавшего Сонхуна Джэюн, — знали, что по проездной карточке, привязанной к айди подростка, можно отследить его местоположение?