april 2th ‘ 2018 ‘ смотрю ушами, а слушаю глазами.
15 февраля 2024 г., 23:09
Отказаться от чудесного процесса во избежание плачевного результата? Или прожить отведённые себе часы счастья, сполна ими насладившись, чтобы потом за них заплатить, зная, за что приходят счета? Всё равно, что набраться кредитов на миллионы долларов и покончить с собой. Умно, правда? Лучше коротко и ярко, чем длинно и скучно. Я вот всего лишь надеюсь, что исчезну отсюда раньше, чем успею пожалеть о происходящем.
Ты только скажи мне: насколько далёк скользкий ноябрь от февраля, который всегда было легко спутать с ранней весной?
***
— «Понимаете, психология мужчин — не такая уж сложная штука, если понимать её механизм. Я вам попробую объяснить, как у них всё работает. Долго изучала эту тему». Приятный женский голос доносится из белых проводных наушников. Привычка выжимать максимальную громкость на боковых кнопках телефона даёт о себе знать; до такой степени, что даже на расстоянии слышно отголоски, хотя парень сидит с затычками в ушах, сосредоточенно слушая. — «Перед женой он такой весь из себя сякой и далёкий от идеала: носки раскидал, трусы в горошинку третий день не постирал, ребёнка не выгулял, стакан воды не принёс, пузо не побрил. Уже нет даже сил и желания стараться, когда понимаешь — твоя женщина и так тебя видела, во всех амплуа», — рассуждает в голос приглашённая на подкаст гостья, которая, похоже, имеет какое-то энное количество образований по теме и целый кузов личного опыта в придачу. — «А рядом с кем-то другим, кто плохо знаком с мужчиной в быту, с кем-то новым — женатик, которому наскучила предсказуемость супружеской жизни, может ощутить себя героем, у которого нет недостатков. Потому как на короткое время их действительно можно скрыть, но не тогда, когда живёшь с кем-то под одной крышей и привыкаешь к комфорту. Почему только комфорта им всегда мало, раз выбирают отношения на стороне? Никакой любви там нет: ни к жене, ни к любовнице, ни даже к себе самому — он просто любит чувства, которые испытывает, когда его взбудораживает новизна. Он обожает ту роль, которую получает на фоне объекта своего нового интереса, пока находится рядом» — «В случае женатых мужчин — это влюблённость даже не в чужой, а в свой собственный преобразовавшийся образ». Чонвон протяжно вздыхает. Резонно. Вполне. Помогает изменить мнение? Нет, только смириться с тем, что то, на котором ты остановился — обречённо дебильное. Однако, даже когда откровенно глупишь, надо хотя бы знать, как оно, уже тобой запоренное, правильно делается в теории. Когда знаешь и понимаешь, на что подписываешься — потом не жалуешься «Пожалуйста, будьте осторожны при переходе из вагона на платформу», — вдобавок к писклявому голосу из подкаста на фоне вагона слышится ещё один, роботический. «На данной станции расстояние между ними большое…» Вон натягивает капюшон своей куртки покрепче, пряча под ним всю немытую голову и усталые глаза, чтобы не встречаться взглядом с людьми вокруг — вагон постепенно наполняется и бывшие пустыми рядом с ним сидения тоже, хотя ещё на конечной, с которой Ян держал обратный путь, вокруг состава метро не было ни души. «Двери закрываются» — и надрывное пиликание следом. Поезд двигается, и снова за окнами все оттенки чёрного с серым, проплывающие мимо вместе со станциями и бесконечным количеством однотипных названий. «Станция Чаннам, Сораксан, Мадыль, Новон, Чонгэ, Хагэ, Коннын, Тэрён». И многие другие — от самой первой до последней. Не сказать, что Чонвону так были важны разговоры из серии «я ему, он мне». Тикитака, конечно же, важна в диалоге, но требуется по возможности. В случае же Вона такой возможности не встречалось — собеседник всегда находился для галочки, как слушатель, и играл второстепенную роль. Яна редко интересовало чужое мнение, когда было собственное, и он не любил, когда кто-то указывал на его неправоту. А неправым Чонвон был часто; он и сам это знал. По-настоящему важно было говорить самому — иметь возможность кому-то высказаться. Но достойные слушатели встречались редко, как не было и тех, кто понимал бы его умозаключения. У Чонвона было множество аморальных, тех, за которые можно получить только осуждение, а то и пару пощёчин. Причём, заслуженных. Тем не менее, выслушивать всякие порицания в попытках повлиять на исправления непутёвого — самому непутёвому, что ни удивительно, не хотелось. Многие вещи Чонвон делал неправильно, но не потому, что хотел, а потому, что по-другому просто не получалось. Так, знаете ли, в жизни случается. А осуждать себя самостоятельно тоже не высшее наслаждение, так-то. Как пример… Его неуверенность в отношениях с Чонсоном не означает, что Вон не получает стресс или направо и налево гордится тем, что спит с мужчиной, который старше него на… Боже, почти двадцать лет. И всё-таки по Паку не скажешь, что ему уже целые тридцать шесть, сути и последствий при огромной возрастной яме это не меняет. Вот кто его поддержит, если он пожалуется на проблемы в отношениях со старшим? Никто, ещё добавят сверху целое ведро «ах ты, дурак!». У дурака есть глаза, зеркало, уши и мозг, способный делать выводы. Просто так получается, что всех их Вон использует не по назначению: ушами смотрит на зеркало, в котором замечает только отражение двух целующихся, влюблённых людей. И отзвуки причмоков, когда губы отдаляются друг от друга после долгих ласк — слушает глазами, чтобы не было стыдно за своё поведение. Чонвон сам себя бы возненавидел, если бы уши и глаза выполняли свою роль, и где-то на подкорке он знает, но выносить на поверхность не желает. Поэтому, почти что не имея совместимых с собой собеседников, которые могли бы его понять и в собственных глазах оправдать (хотя никто этого делать не должен) — Ян, испытывавший давление, ищет поддержки и успокоения в тех, кто не задаст вопросов и не выдаст оценку, а сразу расставит всё по полочкам. В психологических подкастах. Они теперь как лучшие друзья, и все психологи оттуда — тоже. Вот так, буквально — дома настроиться на волну и что-то слушать было невозможно, поэтому он брал, садился на ветку любого цвета и ехал с самой первой до самой конечной станции. Сосредоточиться подобным образом получалось отлично. Эти покатушки под психологической (спасибо, что пока ещё не психиатрический) аккомпанемент занимали два с половиной часа в один и столько же в другой конец, и всё это время мальчишка залипал в одну точку, сидя в вагоне со скрещенными ногами. Зато таким образом информация заходила лучше и оставалась в черепушке на дольше. В основном, в его наушниках проигрывалась одна и та же тема.«Психология замужних мужчин»
Среди скаченных на телефон в частности: «Измены среди женатых: как далеко занятой мужчина может зайти в вопросах любовницы?»«Клянётся, что любит — так ли это на самом деле, если продолжает жить с другой женщиной?»
«Реально ли довести своего возлюбленного до развода с нелюбимой женой, или он останется с ней до конца?» «Почему он не может уйти ко мне, если клянётся в верности и говорит, что давно не спит с женой, а только сожительствует?»«Как развести мужчину на свадьбу, когда у него уже есть жена»
«Как заставить его быть только моим?»«Почему любит меня, а живёт с ней?»
Аж голова вскипает, но Вону никогда не надоедает слушать разные мнения на одну и ту же тему: удивительно, но не все специалисты осуждают за саму ситуацию и активные действия, или подначивают к ним же. Многие относятся с пониманием и смотрят на вопрос, как незаинтересованные, не стремящиеся научить, а объясняющие все стороны вопроса. Ведущие, в основном обращаются к женской части аудитории, но Чонвон заслушивается, как будто обращаются к нему лично. Сколько Вон нервничает по поводу их с Чонсоном отношений — столько подкастов и слушает. Ежедневно катается по метро из-за них. Ах, блять, ввязался же в это дерьмо на свою голову, — теперь глядишь, и до самого гроба не отпустит. На том свете продолжит слышать подкасты, даже не переворачиваясь в гробу, чтобы ни дай бог ничего не пропустить. Чонвон услышал столько историй, самых разнообразных — с примерно подобными финалами. Но путь к этому финалу был один хуже другого. Радоваться нечему, но Ян хвалит небеса за то, что он лучше женщин, как любовник. Ему никогда не переплюнуть их, потому что жены и матери из них намного лучше, чем та же нянька из Чонвона, которой он является Ники. Но, в отличие от юных красавиц, симпатичный на лицо парнишка не способен случайно забеременеть и превращаться во вторую, тщательно скрытую семью. Куда меньшее количество действий по отношению к нему будет выглядеть оскорбительным (как бы выглядело с женщинами, яростно защищающим свои границы) куда меньше вещей может заставить Чонвона начать качать свои права или устраивать скандалы с истериками. Потому что для парня минет — не столь грязный вопрос, как для аккуратной и невинной девчонки. С ним не надо решать столь перекрывающие кислород проблемы в виде спорного аборта, вредящих здоровью таблеток и всяких перевязываний трубок, портящих потенцию. С ним не надо бегать по врачам и уговаривать не глупить. У него нет причин не перед кем трепаться или хвастаться, как могла бы сделать молоденькая дурёха. С Чонвоном, как с юным парнем, всё ещё школьником, но уже как год достигшим возраста согласия, в отличие от барышней, можно заниматься сексом бесконечно — сколько хочется. В него можно кончать, — представить только — прямо внутрь, не боясь последствий, ведь ничем это не обернётся, и оттого достигать оргазма одновременно. Это уже удовольствие совершенно другого уровня. Это так приятно. До безумия. А разве такая полярность не возбудит кого угодно? И не возникает никаких проблем в плане предохранения или предотвращения деторождения, он не истерит перед ПМС и у него не болит голова. Это более приятно, менее энергозатратно, ведь Чонвона можно сильно не добиваться. Достаточно просто нежно поцеловать, приласкать, заправив прядь за ухо, шутливо и очаровательно потереться носами, смеясь, упереться коленом между ног напоследок, чтобы он возбудился. Ну, и ещё, что немало важно — быть Чонсоном. Потому как на любой его жест школьник отреагирует с залипанием. Вред Янвону тоже, в отличие от более ломких, чувствительных и впечатлительных физически женщин, наносится только психологический и моральный — но ведь его же не видно? А это главное. Идеальный любовник — и никогда не муж. Так ли это плохо на самом деле? Всё равно лучше девушки. Чонсона же что-то не устраивало в жене, и речь шла не только о нелюбви, но и о несовместимости в постели после её родов. Отвратительное мышление, как для семнадцатилетней скотиняки, не так ли? Да, Ян согласен с этим заключением. Но ничего не может с собой поделать — своё не отдаст. Чонвон так уговаривал Сонхуна не ввязываться во всю эту кашу не потому, что он адекватнее. А он адекватнее потому, что в этой каше уже плавал и знает её, как свои пять пальцев — как и последствия, к которым все это приводит. Как и то, что из этого смертельного водоворота, огненного смерча, почти невозможно выбраться, однажды угодив. Он как человек, который сам пилит каждый сук, на который садится, и в процессе скрипа пилы по ветке приговаривает: вот так, как я сейчас, видишь? Не делай. Не. Вздумай. Чонвон, несмотря на всю присутствующую в его сердце (но ни в коем случае не в голове — она остаётся ясной всегда, но её умело отключают, закрывают в подвале влюблённости и выбрасывают ключи) романтизацию, всё прекрасно осознаёт. И ему не хотелось бы, чтобы Сонхун переживал то же самое и становился для кого-то подстилкой, лишь бы его не бросали и никуда не уходили. Сложно придумать что-то хуже этого, Чонвон по себе знает и по-честному пытался его предостеречь, но точно так же по себе он знает ещё одно — трепля языком не поможет, пока Сонхуну не разорвут жопу впервые. Это просто надо прожить, чтобы понять — такое никому, в здравом уме, не нужно. Если он не мазохист, разумеется. Обычно такие вещи понимают и начинают о них жалеть только в конце пути, когда оглядываются назад; учатся не на чужих ошибках — а на своих. В начале всё, конечно, куда ярче и кинематографичнее, а потом ты узнаешь, что снимаешься не в ромкоме, а в порно. Если бы первый вариант в виде обучения на чужих ошибках был возможен, люди бы обращали внимание на чужой опыт и не были бы настолько несчастны, как в настоящем, но. Реальность есть реальность, и каждый хочет насладиться собственным процессом, прожить свои травмы. Что ж, раз Пак не хочет учиться на чужом опыте — пусть сам топчется по своим граблям. Жалко, конечно, его смазливенькую физиономию, но Чонвон ему не мать. Старшеклассник ни секунды не сомневается, что, даже постарев на десяток лет, воспитатель Хуна мог хорошо сохраниться, не испортившись, а то больше — став лучше, и поэтому не оттолкнёт от себя с порога. Что он как вино, изготовленное из запретного плода — с годами только привлекательнее, и оттого ещё желанне. Потому что таким был Чонсон. Чонвон видел его школьные фотографии: почти то же самое лицо, но ему молодому немного не хватало нынешних морщинок вокруг губ, трещинки посередине, которую до безумия приятно целовать сейчас… Да, с годами он стал лучше. Возможно, будь он одногодкой Яна, всё бы стало проще, но вряд ли бы Чонвон обратил внимание на Пака, будь он помоложе. Тогда он был проще и как будто ветреннее, не надёжнее в силу возраста. Теперь же, в свои тридцать шесть, Чонсон — довершённый идеал. И он хорошеет, как вино. И Чонвон забывает, что ему семнадцать. Что он вообще Чонвон, у которого есть какой-то бэкграунд за плечами — тоже. Это к лучшему, ничего не помнить и чувствовать себя ничем не скованным перед ним. Видеть свою душу неиспорченной и не растоптанной родными. Любовь к нему не может ничто перекрыть; никакие минусы. Друг к другу тянет магнитом, в любого рода связь затягивает обратным течением перед приходом катастрофы в виде эмоционального цунами, воздух накаляется, как сталь. Психика, конечно, из-за недосказанных отношений с этим самым идеалом мужчины летит просто в щепки, потому что книжной любовью это не заканчивается. Романтизировать сложно, когда очки не собираются сломаться, и ты в силе это предотвратить, а когда они уже с самого начала колотые, с вывернутыми наизнанку стёклами. И у тебя есть возможность поступить куда проще. Не надевать их вообще, но ты, ослище конченый, принимаешь то, что «сейчас будет больно и я останусь без глаз к чертовой матери» — а потом, в конце этих умозаключений, говоришь «ну и ладно». И надеваешь их, всаживая стекла в самые глазницы. А истекающий кровью и нафиг ничего перед собой больше не видящий, кроме темноты, думаешь: оно к лучшему, потому что теперь на недостатки будет проще закрыть… Да. Уже и закрывать нечего, когда ты такой. Больше не видишь главного в упор, по-удобному будучи слепцом-игнорщиком, и красные флаги для тебя не флаги вообще, как и сигнальные сирены. Все они теперь солнечные блики, приятно щекочущие кожу. Слепота тоже бывает разной степени, неполной. Красоту Чонсона видно. Но Вон уверен, мол, чисто по накатанной ты должен запомнить, что, когда встречаешься с партнером гораздо старше — подвергаешь себя сексуализации и необходимости выпрашивать похвалу, добиваться его расположения любой ценой, позволять другому человеку владеть своим телом больше, чем владеешь им сам. Так ещё и верить в то, что тебе это нравится — он же ведь всегда о тебе, то есть твоём теле, заботится. И Вон понимает, но просто не может от этого отказаться теперь. Не может заставить себя захотеть отказаться от такой реальности, потому что без него, ну… Куда Ян ещё подастся, куда пойдёт? В мире больше нет никого, кроме Чонсона. Главной фигуры в жизни, которая приласкает, накормит, напоет, окружит вниманием, будет к Яну добра и будто бы безусловна в своей поддержке. Оденет, обеспечит комфорт и уют, оттрахает, перекрыв потребности от и до, даст кучу денег и позволит ни в чём не нуждаться, не ходить на работу, не подвергаться ужасам реальности — ограничит от всего мира. Даже того, который пытается тебя спасти. А тут ещё и в подкасте говорят, что Чонсон, как и любой другой давно женатый мужчина — тоже, скорее всего, несчастлив. Мол, всё плохо: и быть с семьей, но не свободным; и быть свободным, но без семьи. Просто каждый делает выбор, каким образом ему быть несчастным, да? Как тогда жить дальше? — «Мужчина в любом случае грустит, потому что он — мужчина, и ему надо отчего-то отказываться, волоча на себе ответственность. Вступая в брак он навсегда лишается свободы идти, куда хочет, спать, с кем хочет; флиртовать и встречаться, пополняя число трофеев на полке, все, соответственно, в его мечтах представляют из себя девушек разных мастей, цветов волос, фигуры и роста. Так сказать, задвигает веселье на задний план, и по этой причине сильно печалится. У мужчин на жизнь в принципе прописана перманентная грусть, которая вынуждает их застревать в гаражах, чтобы куда-то сбежать; и не важно, одни они или с кем-то. В то же время, если он откажется от перспективы создать семью — это обернётся ему уже другой печалью, по противоположному поводу. От мысли, что у него не будет тёплого гнёздышка, куда можно будет вернуться и ощутить себя всегда на месте, он сойдёт с ума с той же силой, просто по другому полюсу. Жара и холод же одинаково плохи, когда тело уже не способно их терпеть, но люди всё равно выбирают одно из двух — что для них хуже, хотя нестерпимы оба варианта. Таким образом, грусть приходит в любом случае — к женатым и холостым, а универсального лекарства от этого нет». «Женатый всегда будет искать больше свободы. Холостой — якорей». — Хуёво, конечно, — проговаривает одними губами Вон, совсем расслабляясь на сидении в метро. Чонвон с этим согласен, потому что прежде всего люди — это люди. И они редко могут твёрдо определиться, чего хотят. Но и самому было бы неплохо выбрать меньшее из двух зол. Ян когда-нибудь захочет жениться и создать семью, или ему будет проще остаться совсем одному? Ждать Чонсона до самого конца жизни — при любом раскладе. Ведь пока есть Чонсон, ни свободным, ни занятым кем-то другим Чонвон бы быть не хотел. И стоять на своём без оглядки мог бы. — «Брак сковывает», — продолжает вещание гостья подкаста, — «наверное, да. Но как же уютное гнездышко, куда можно вернуться, где тебя всегда ждут? Когда у тебя родители алкаши и полный дом сестер — это одно, а когда ты совсем один, предназначенный сам себе… В плане уюта начинает хотеться чего-то своего». И это тоже верно, увы. Но с чего вообще всё это началось? «В весьма скотских условиях Ян жил с матерью алкоголичкой, тётей и сестрой. Запечатанный, бедный, среди женщин — как сардина в консервной банке. В спальном районе с мёртвыми, как на поле боя, голубями, которых сбивали неадекватные водители машины, кем-то выкинутыми в пакетах с верхних этажей дохлыми рыбками, лужами, радужными от бензина и росписями на стенах, за которые тщетно пытались взяться власти, но до этого места с финансами так и не дошли», — удивительно, но однажды Чонвон и сам чуть не стал таким голубем. Такая, видимо, была судьба у всех жителей его района, крылатые они или ползающие с рюкзаком наперевес твари. Либо же это водитель иномарки были тем, кто с птиц переключился на летающих от удара об капот школьников. Именно этот удар, похоже, повлиял на возникновение чувств. Других причин для нормального объяснения чего-то столь беспочвенного было бы не найти.один год назад. апрель 2018 года.
— Что ты опять здесь делаешь? Женщина приоткрывает дверь, но не позволяет той отпереться до конца — получается глаза в глаза, но этого мало как для расстояния в дверную щель. Уговорить её впустить внутрь бессмысленная и обречённая на провал затея. Полоса света в щели между стеной и входной дверью не расширяется из-за натянутой до упора металлической цепочки, которую перед выходом замкнули специально: как понял спустившийся на этаж ниже мальчонка, помощи от женщины на сегодня можно не ждать. — Госпожа Гу, я это, как сказать, пришёл за… — чуть ёжась от подъездного холода, Чонвон сливается с цветом стены; его кожа не то что зеленеет, а приобретает стадию, перешедшую за истощение в виде зелёного оттенка — и приближается к мертвецкому серому оттенку. Красные, румяные щёки? Нет, не с его высохшими от недоедания капиллярами. — Я же сказала тебе сюда не ходить, — обрывает она на полуслове, как чувствует школьник, прилагающая нечеловеческие усилия в борьбе с состраданием, что испытывает к ребёнку, — закончилась у меня уже соль! Но нельзя же позволять кому-то выезжать за твой счёт до самого конца. Один раз, ну максимум два — сделал доброе дело и гуляй смело, но не всю же жизнь чужого ребёнка обеспечивать. Он тоже должен это понимать и иметь совесть, видеть пределы, в конце концов. Нельзя злоупотреблять чужой щедростью и состраданием. В принципе, Чонвон как раз таки понимает, просто для него попытка — не пытка. Нет вообще пытки худшей, чем то, что он переживает, просыпаясь каждое утро в одной и той же комнате, напоминающей бомжатник или свалку сломанных автомобилей; он был бы одним из них и тело в таком состоянии можно было сдать только на металлолом — слишком уж не гнущееся и истощённое. Впрочем, всё не настолько жестоко или несправедливо, потому что за прошедшие недели госпожа Гу и так достаточно много помогала. Хватит с неё. — Хорошо, извините, что так часто спускался. Я просто… — пытается подобрать слова старшеклассник, чтобы не чувствовать себя совсем виноватым за столь частые визиты к по сути незнакомому человеку. Каждый раз спускался к возрастной соседке за солью, и та ему спокойно открывала со словами «О, Чонвон-а? Привет-привет». Но, вынося белый порошок по его просьбе, замечала Вона в такого же цвета белой майке и, при виде, как у него торчат кости на грудной клетке, не выдерживала: приглашала внутрь, чтобы поделиться пирогом или остатками риса. Была не способна отпустить его обратно домой, где на него бы забили, как прежде. Но, увы, есть же такая правда: не корми уличных котов, а то рук не хватит от них потом отбиться. Они дальше будут просить еды, и никуда больше с привычного места не сдвинутся, будут всяко возвращаться к тебе, потому что выучили, что ты не умеешь отказывать. Вот и мальчик с этажа выше, у которого как бы и были родители, но лучше бы их не было вообще, Чонвон, приходил сюда снова и снова, чтобы, банально и предельно унизительно — напрашиваться на еду, начиная с лёгкой просьбы про соль. Просёк чужую эмпатичность и рассчитывал на принесённые с ней плоды. Он так просто выживал — осуждать тут нечего. Есть захочешь, и не такое сделаешь. В вопросах жизни и смерти, когда дохнешь от голода и побоев — не до разделения на «унизительно» и «сгодится». Границы размываются, а ты, чьи базовые потребности долго не удовлетворяются, забываешь о более высоких рамках приличия: уже не утруждаешься для того, чтобы чувствовать стыд. Функции отключает само тело в попытке себя спасти. И без того прекрасно осознаёшь, что находишься на дне — куда ещё стыд и сожаления напихивать? Чонвон бы так не жил, если бы мог. Но в семнадцать ему даже некуда бежать. Не возьмут ни на одну легальную работу, а при попытке напроситься узнают о неблагополучии семьи, и отправят в школу закрытого типа — там ещё хуже, чем в обычной. — Да-да, и тебе не хворать. Удачи-удачи, Чонвон-а, — всё так же мягко по имени называет его женщина. И она наверняка сожалеет, но уже не первый день уговаривала себя защитить собственные границы и отвязать от себя голодного подростка. Впрочем, как и в предыдущем примере: просить кота не ходить за собой по пятам — тоже то ещё душераздирающее дело. Чонвон ничем не отличается, ну. Похоже, соседка уже давно хотела, но никак не могла отказать несчастному подростку с этажа выше. Но у всего есть свои границы, вот и её терпение подошло к концу — очень мягко его спровадила, попросив больше не приходить. А то Чонвон, как истинный нахлебник, который даже не приходился ей сыном — совсем зачастил с визитами и поеданием продуктов из чужого холодильника. Мать снова ушла в запой, потратив все деньги на питье, причём не только свои — но и чонвоновы, карманные. Отвратительная, обтёртая серая стена без обоев, с облупленной краской остаётся позади. Соседка вежливо улыбается через дверную щель напоследок, перед тем, как не совсем вежливо его прогнать, и мальчишка идёт прочь, понимающий, что ловить здесь больше нечего, для него нет ни рисинки — но не домой, а на улицу. Сёстры денег не дадут, потому что такие же пострадавшие дети, как он сам, но. Чонвон не привык сидеть, сложа руки, и, если что-то не складывается или не задаётся, просто попытается это исправить. Нет денег? Не проблема. Нужны сейчас? Не заработаем — так добудем иными способами. Он выбирается на полную свежести весеннюю улицу в своих порванных джинсах, вансах и старой, пропахшей бедностью чёрной толстовке. Вместе с апрелем пахнет новым началом, но каждый день для Чонвона всё равно, что конец. Весь двор одного из спального района в ямах, в которых образовываются лужи. И вода там замирает не только та, которая прошла от недавнего дождя. Весь этот двор — аналогия души Чонвона, потому что с ним и его улицами да переулками тоже ассоциируется много разного, но ни одного возвышенного слова с цепляющим влюблённостью в жизнь эпитетом. Чонвон не умеет её любить, она платит тем же. Или наоборот: жизнь не показала ему, что такое любовь — вот и он докапываться до неё больше не смог. По безобразным серым лужам в треснутом асфальте, с грязной проточной водой — издевательски — радугой расплывается акварель; бензин напускали. С приходом весны, всё же, лёд тает, что-то новое рождается в Чонвоне, но почти сразу же отмирает, потому как любая надежда в этом районе (и уж тем более семье) срубается на корню. Как же жаль, что со сменой места жительства жизнь не изменится к лучшему. Она, как и талая вода — течёт по тротуарам, но останется на дне. Вокруг мёртвые голуби, будто бы на войне — вот, нога Чонвона проносится мимо, едва не наступив (по привычке получается удачно обогнуть) на труп сбитой машиной птицы. Дёрнуться тоже по привычке — да разве к такому можно привыкнуть? Их здесь много таких. Апрель стекает краской по облупленной стене где-то сбоку — здесь все как на подбор, одинаковые, с надписями и граффити. Так уж получается, что на подобные спальники столица не выделяет денег и ничего не замазывает, а вот если бы подобные настенные рисунки появились где-то в центре города — пригласили бы профессионалов, которые бы сделали их незаметными, замазали. Мама однажды просто устала, но. Чонвон помнит немногие из моментов «до». Он проходит мимо мелких магазинов с киосками; всё детство, пока мама ещё была при памяти и могла выделить немного денег на карманные расходы, за которые дети дрались между собой, в моменты особого везения покупал там всякую всячину в виде дешманских закусок и летающих вертолётиков с желе внутри. Кривые отражения на зеркалах киоска, от самого рождения до вынутого мозга — Чонвон застрянет здесь. Родился, получается, взрослеет и окончательно осунется, состарится и умрёт — тоже здесь. Как в тюрьме, из которой есть сотни выходов, но ни один из них ни к чему не приводит. И без всяких лабиринтов, чтобы не питал надежду, что нечто может измениться — предсказуемо и видно издалека. Воняет горелой резиной на соседнем шиномонтаже, а ещё так пахнет отчаяние. А что может быть хуже? Он бы отдал всё, лишь бы выбраться из этой дыры. Но идти больше некуда, с перепутьем или без него. Везде, куда бы Чонвон ни пошёл — образуются те же пустоты, потому что его «любви» к миру не хватит, чтобы продержаться на плаву и не сдаться. Ему-то и бороться не за что. Из всех мечт — только почувствовать себя ребёнком. Вот вы когда-нибудь слышали, чтобы на вопрос «кем ты мечтаешь вырасти?» дети ответили «тем, кто так и не вырос»? А Чонвон из таких. Уже поздно, но ему всё ещё хочется и будет хотеться впредь, чтобы о нём кто-то позаботился, как не смогла позаботиться родная мать. Но на этом этапе он, пока что, в себе этого не замечает. А в режиме тревоги, когда в любой момент придётся, лишённым сна, подскочить и куда-то побежать, продолжая жить от одного утра до следующего, Чонвону надо будет исхищряться по максимуму. Придётся зарабатывать проверенным способом. Пусть не самым любимым, не самым безопасным, но оттого не менее действенным. Совсем скоро парнишка доходит до главной улицы района, который почти в каждом месте выглядит, как худшая часть города, но с каждым новым поворотом ты понимаешь, что хуже быть может ещё как. Ёндынпо в одном предложении. Переплетения из рельс, тысяча и одна станция, наставленные друг на друга серые панельные дома и, на крайний случай — трущобы, возвышающиеся над змеящимися по столице рельсами. Атмосфера индустриального города: отсюда всегда идеально видно заводы и исходящие из них клубья дыма, которые тут же, покинув трубы, накрывают и этот берег реки. Зато здесь неподалёку находится съезд с куда более отёсанного и приличного Ёидо — самого крупного бизнес-центра Сеула, насыпного острова, в котором работают одни богачи из корпораций, да акционеры. Там даже шестёрки много зарабатывают по сравнению с прочим населением. Именно на этом съезде можно поймать пару иномарок, чьи хозяева сказочно богаты. В дыру в виде Ёндынпо они попадают не по своему желанию, ведь делать им здесь нечего — сюда заносит мимоходом только по причине закрученной полосы соединительного шоссе, кроме как через которую добраться до центра быстро не получится. Этакий шелковый путь, а Чонвон на нём — настоящий мелкий, но природно степной разбойник, готовящийся разграбить чужое добро, щёлкая пальцами с выкрученными костяшками. Красавчик. Раз-два. Глубокий вдох — и дай Бог, что выдох получится не от удара, а от счастливой мысли «получилось». Осталось только выбрать себе подходящую жертву: с водителя Киа или Хюндая особо много денег на компенсацию за аварию не сдерёшь. Надо же подходить к столь экстремальному виду заработка с умом. Вон замирает перед дорогой с развилкой и присматривает к мимо проезжающим машинам. Отсюда видно несколько мостов вдалеке, эстакады и нижние протоки реки. Здесь находится привычный ему, очень выгодный поворот, когда машина выезжает исподтишка: и пешеходу её ещё может быть видно, а вот водителю переходящего дорогу человека — почти невозможно заметить. Самое лёгкое для постройки легенды «я вас не видел» место, потому что на столь коварном повороте может произойти всякое. На самом деле, если взглянуть на список контактов в телефоне старшеклассника: помимо мамы и имён старших сестёр с тётей у него есть куча однообразно подписанных номеров. Повторяющиеся разные суммы и приписка «должен денег» впереди. Все с разными суммами. В зависимости от силы удара и «повреждений». Интересно, почему же?.. Обычно сумму будущей компенсации проще всего определить, когда сбивший тебя водитель уже выходить из машины и, завидев его выражения лица, ты можешь считать, как он настроен — насколько много денег даст за молчание? Да, Вон тёмный эмпат — на этом и выживает. Так-так-так, что это у нас? Чонвон приглядывается, и, после потока машин среднего класса, наконец замечает иностранную иномарку, по которой сразу видно, что она едет из бизнес центра. К повороту приближается ролс-ройс фантом. Пиздецки дорого. Денег наверняка куры не клюют, но адвокаты в любом случае обойдутся ему дороже, чем одноразовая акция затыкания подросткового рта. В принципе, последняя часть названия тачки идеально описывает то, что останется от Чонвона, если водитель не успеет затормозить вовремя или если парень попадёт прямиком под колёса, неудачно приземлившись после удара. Но попытка не пытка. Если Чонвона собьют насмерть — он умрёт и больше не будет мучиться; а если нет — заработает уйму денег. В любом случае останется в выигрыше, просто при определенном раскладе будет побольнее, чем при другом. Машина же пиздец какая дорогая, а значит стоит того, чтобы рискнуть. Пока весна благоухает, Чонвон умирает: судьба пьёт его через трубочку. Апрельский воздух цветения жизни, но не своего счастья — бьёт в ноздри, вдалеке, на переезде с Ёидо в Ёндынпо, по автомагистрали Ёмчана, до насыпного города распускается линия розовых вишен, которые ещё не сбросили свои лепестки. А Чонвон, тем временем полный сил и смелости, решается. Долго думать не приходится. Мальчишка делает вид, что не собирается переходить дорогу, а потом якобы спотыкается — падает прямиком под колёса к богатому автомобилисту, вылетая на дрогу. Он проделывал подобную манипуляцию, бросаясь под колёса чужих машин, бесчисленное количество раз. Первые, конечно, были не шибко удачные: на памяти и настоящий перелом, и пару вывихов с царапинками, оставшиеся после сомнительной обработки шрамики. И сколько бы их ни получал, Чонвон не останавливался, потому что действительно… Телефонная книжка доказывает, сколько на этом можно заработать — а это много как для подростка. Но за это время проб и ошибок он наловчился группироваться и максимально безопасно приземляться. К тому же, сложно сказать, что он чего-то боялся по-настоящему сильно: страшнее, чем в его повседневности, мало где было. Если же Чонвон завтра вдруг не проснётся — не случится ничего страшного. Одним человеком больше, одним меньше, а семье во втором случае даже станет легче. Подумаешь. Всё исчисляется нуждающимся в еде количестве ртов. А Чонвон, по словам матери, не несёт в себе никакой ценности — обычный ребёнок, никому, кроме дворов, в которых бесследно потерян, не нужный. Машина к этому моменту разогнана слишком сильно, чтобы затормозить мгновенно, и уже в полёте Ян (скорее его тело, чем голова) успевает инстинктивно испугаться тому, что водитель как будто и не думает тормозить. Так это выглядит со стороны — скорость никак не сбавляется. И, понимая, что сейчас в его не просто вмажутся капотом, а, возможно, ещё и проедутся по костям, те переломав, Вон крепко зажмуривается, стискивая зубы перед предстоящей поломкой себя же. В планы так-то входило напугать водителя, упав перед машиной, и построить из себя пострадавшего, когда на деле тебя едва ли зацепило: риски рисками, а 9 человек из 10 всегда тормозили вовремя. Что ж, этот, похоже — десятый. Чонвон же не дурак, и всегда учитывал погоду и место, в котором ловит свои денежные мешки. Но. Какие-то хероватые колёса (или же тормоза) у выбранного на себя, особенно как для настолько дорогой тачки… Вон прокусывает губу и царапает щёку зубами, но отступать или подвигаться поздно. Он выставляет ладони вперёд, сильно ударяется лопающейся кожей, упав на асфальт, и стискивает зубы, когда иномарка резко останавливается в самые последние перед непоправимым секунды. С душераздирающим скрипом колёс. Разное объяснение можно было найти своему поступку, не делая себя виноватым. Не прорисовали там до конца зебру или нет — не важно, потому что Чонвон угодил под колёса специально. В довольно сомнительном для того, чтобы называться «пешеходным переходом», месте. — Ты в курсе, что я мог тебя переехать, идиот? — сразу же переходит на высокие тона водитель. Приземление оказывается довольно болезненным, и мальчишка пытается встать с земли, но впервые сразу это у него не получается: джинсы хоть и были рваными изначально, но отныне на них куда больше широких дырок — особенно в области разбитых коленок; руки полностью содраны в кровь от удара об острый асфальт на проезжей части. На ладошки же и приземлился. — Я еду менять колёса, потому что двое из четырёх полуспущенные! Я мог и не затормозить… Надо же, какое везение. У мальчишки двоится в глазах и к горлу подкрадывается тошнота — иностранный, кажется, американский номерной знак замирает точно у него перед лицом. В сантиметре от носа: ещё немного, и мог бы почесаться пятаком о капот. Ну или, на крайний случай, сделать бесплатную ринопластику. Роллс-ройс смотрит на поднявшего голову Чонвона так, как будто живой, и у него есть глаза, причём обладающие весьма осуждающим прищуром. А знаете, что ещё напоминает передний вид машины? Правильно. Лицо самого водителя — всё как с питомцами, которые похожи на своих хозяев один в один. И если хозяин за своего щеночка порвёт любого, то что владелец столь вип-шной машины сделает с прыгнувший под колёса — лучше не знать. Водитель оказывается среднего роста, пусть и достаточно привлекательного телосложения. Его острый подбородок и хищная линия челюсти, которую Чонвон в принципе мало у кого видел настолько подчёркнутой, будто под линейку — врезается в разум, как узнаваемая черта, и запоминается первым. Острые углы и орлиный взгляд (без шуток, это цепляет, потому что Ян привык видеть только мягкие черты у людей), конечно, не вселяют мыслей «улыбается, значит добрый», а тут ещё и вся его постать намекает: лучше бы тебе бежать. Не добрый, в общем, совсем. Но Вон, увидев его лишь дважды — дай Бог, в первый и последний раз — наверняка ни с чем бы его не перепутал больше. Отсюда видно, хотя мальчишка продолжает валяться перед машиной на асфальте. Плохо слышно, как вдалеке сигналят резко объезжающие этот беспорядок водители, и наконец с запозданием хлопает дверка машины. Кожу тем временем начинает щипать просто невыносимо — асфальт из-за мелких камушек получается ощутить весьма колючим, будто мелкое стекло на ране. И при всем при этом на Чонвона продолжают орать где-то на фоне. Только картинка чёткая, но не звуки. Чонвон ничего не говорит от шока, пока к нему подбегает владелец авто и вместо того, чтобы растерянно поинтересоваться, живой ли он вообще… Чонвона аж передергивает, когда его резко хватают в обе ладони и начинают грубо трясти за плечи. — Совсем ёбу дал? — высокий мужчина со светлыми, кажется, осветлёнными волосами, цепочкой от Прада и, судя по виду, бессовестно дорогой брендовой одеждой — звереет в миг. — Ты меня и мои вопросы вообще слышишь, или все мозги отбил ещё до падения? Оно же было спланированным, верно? Затем Чонвона и вовсе хватают за шиворот, приподняв над землёй, как ничего не весящую куклу. От правды, в принципе, недалеко. Видимо, незакомец злится ещё сильнее, поняв, что Чонвон отвечает не так быстро, как того хотелось бы. «Верно. Но что теперь? Не докажешь, бебебе-бебебе», — подумал бы Ян, но чужой интонацией на данный момент он слишком напуган, вытаращивший свои ясные ореховые глаза. — Не пытайся соврать, что упал случайно. Не представляешь, сколько я видел таких, как ты! Я засужу тебя, понял? Не дождешься ты моих денег. Ты, наверное, орудуешь в какой-то шайке проблемных подростков? — и на повторно затянувшуюся тишину он совсем прощается с терпением: — Ну всё… Я вызываю полицию. Не видать Яну своих денег, да? Какая же жалость, а был такой шанс наживиться… Так ещё сейчас и в полицию загремит, потому что незнакомый водитель так просто его не отпустит. Какие, всё-таки, богачи жадные люди. У самих денег жопой жуй, а он сейчас ещё с бедного мальчика будет требовать компенсацию. За что? За моральный ущерб или за ещё сильнее спущенные шины? Машина пострадала вдвое меньше, чем Чонвон. Разве он не должен был по крайней мере поинтересоваться его состоянием, как это делали другие водители? А этот ещё и угрожает. «Нет, подождите, вы не поняли. Это я вас засужу», — сказать хочется, возразив с вытянутым вперёд указательным пальцем, но так и не вылетает изо рта. «Пождите, сейчас соберусь с силами и выкачу вам счёт, как привык: что почём, какая часть моего тела застрахована, а какая нет. Хотя страховка у меня с рождения, наверное, прострочена — вы сто процентов слишком заняты своими делами, а потому мы не будет этого проверять. Поверим на слово. И если вы заплатите мне наличкой, разойдёмся молча, как в море корабли, без привлечения полиции и адвокатов. А то кому это надо?». Ага, очень хорошо разошлись. Мужчина вцепляется намертво, как будто чувствует, что Чонвон сейчас выскользнет, как мокрый дождевой слизняк, и примется убегать. Но попробуй, побегай на таких ватных ногах — посмотрим, как далеко убежишь. Чонвон в полном просаке. И вместо ответных обвинений в том, что тоже собирается его засудить, Чонвон так сильно пугается реакции и представлений о своём же недалёком будущем — того, что на него сейчас наорут ещё сильнее, что… Начинает орать сам. — Мне тоже больно! — и почему он звучит так, как будто говорит не о только что полученных физических ранках?.. А потом вообще начинает плакать — довершает контрольным. У опешившего водителя фантома что-то в груди падает. И больше не становится на место никогда. С этой самой минуты. С самого первого взгляда. Его цепляет, как будто под кожу всаживают тупые ножи, оставляющие кривые, не заживающие бесследно рубцы — обзывая те чувствами, вспыхнувшими с полуслова. И Чонвон ещё не знает, но на подкорке испытывает то же самое. Путая жутко бьющееся сердце с тем фактом, что его только что чуть не сбили насмерть; по его крови, соответственно, сейчас ударяет адреналин. Вместе с тем, как пульс стучит набатом в висках, а в глазах мелькают помехи, как у сломанной камеры, когда он смотрит в глубины омутов — чужие зрачки своими, не менее тихими. А чем тише, как известно — тем страшнее. В конце концов мужчина затормаживается при виде его ладоней, когда трясущийся от боли Чонвон смотрит на них, широко расставив трясущиеся пальцы (их дрожь он не контролирует, и на этот раз всё происходит по-настоящему) — куча мелких камушков, застрявших в сплошной кровоточащей ране. Мужчину аж передёргивает при виде этого, как будто нутром он чувствует — морально этот пацан в ещё более худшем состоянии, чем то, что видно снаружи. А даже оно заставляет взрослого человека кривиться от представлений об этой боли. — Ты что, специально под колёса бросаешься? — и он заметно смягчается, когда это спрашивает, ощутимо ослабляя хватку на чужом шивороте.Такой вот была их первая встреча, с которой всё началось.
У зажиточного мужчины в тот день, как выяснилось, спустились колеса на переезде, и он поехал менять их в Ёндынпо, потому что там, как в индустриальной части города, было больше всего качественных мастерских. Зажиточного мужчину, как выяснилось позже — звали Пак Чонсон, но в паспорте он был Джеем; а это куда больше соответствовало иностранным номерам на его Роллс-ройсе. Чонвон счастливчик, раз из всех выбрал именно машину со спустившимся колесом, да? Его почти убили, хотя проворачивал это уже множество раз — столь серьёзно попал впервые, не зная, что такой афера окажется последней в его жизни, и совсем не из-за смерти. Просто впредь ему больше не понадобится бросаться под колёса богатых людей. Чонвон не планировал плакать перед водителем фантома, и понятия не имел, что оно сработает на сто из ста. И мало того, что старший не дал ему денег, так ещё и пообещал засудить его за подстрекательство (потому что его друг как раз недавно попался именно на таком постановщике и сильно переплатил за лечение, в котором постановщик даже не нуждался). Но и на этом всё не закончилось. — Полезай в машину! — Вы что творите?! — Чонвон не успевает опомниться, когда ему уже помогают подняться, но только за тем, чтобы, крепко схватив за запястье, без спроса потащить в какому-то неизвестном направлении. Хотя, почему неизвестном? Ян Чонвона тащат в тот самый Роллс-ройс, почти что насильно запихивают его на пассажирское сидение, придерживая руку у края крыши, чтобы он не ударился головой, и хлопают дверью следом. Незнакомец, по всей видимости, руководствуется принципом: не желаешь слышать отказ, не спрашивай — просто делай. Так, что ли? — Куда мы едем?! — вопит старшеклассник, чьё тело его не слушается. — Пока ещё не едем, — слышится на грани пассивно-агрессивного настроения, а всё внимания на себя перетягивает блеск золотых часов на запястье. Губа разбита, щека прокусана, ладони разодраны, колени до сих пор трясутся, голову кружит адреналин. Яна по-прежнему переполняет такой силы стресс, что он не до конца может вернуть себе обладание над собственным телом, убегать или хоть как-то сопротивляться, хотя обычно драпает при первой угрозе, как лесная косуля. Секунды через две мужчина обходит свою машину и занимает водительское сидение, чтобы, заблокировав двери, взглянуть на Чонвона и тем самым до чёртиков его напугать. Растрёпанный, чуть не откинувшийся от столкновения и как минимум сильно поранившийся, парень долго смотрит перед собой, на взбурнувшие вверх при резком торможении оконные дворники. При этом пытаясь понять, что ждёт его дальше. Вроде бы должны был выделиться силы для «бей или беги», но Чонвон за эти полсекунды превратился в настоящего овощного флегматика с «сиди или лежи, притворившись мёртвым». Руки по-прежнему трясет от того, что верхний слой кожи разодран, и печёт так, как будто на них уже намазали какую-нибудь зелёнку. Вот и сразу же звучит ей соответствующее: — В больницу, — пристёгивает ремень безопасности блондин, потому что только что на своём опыте убедился, насколько эта вещь полезна. Только благодаря ей ничего себе не разбил, почти вмазавшись в лобовое стекло при долгом тормозном пути и оставив на нём слепок своего лица. Ещё бы чуть-чуть, и этого мальчишку бы размазало. Шутки-шутками, а бедному водителю в тюрьму в столь комфортном возрасте не хочется. Жизнь только-только устаканилась, а тут это чудо-юдо на земле, перед капотом. — Н-не надо в больницу! — Почему же? Разве ты не ушибся? Мне казалось, что ты сказал «мне больно». Чонвон поджимает губы. Он не соврал — действительно упал гораздо неудачнее, чем во все предыдущие разы. Впервые настолько сильно перепугался: что до, что после. И если поначалу ему хотелось содрать денег с кого-угодно, лишь бы поесть, сейчас Чонвон хочет только одного: поскорее отсюда свалить. Не надо ему ничего от этого мажора; эмпатия снова играет в подсказки и говорит, что Чонвон остановился не по адресу. И в салоне этого пахнущего жутко дорогими духами автомобиля тоже сидит зря. Не то чтобы он вообще сам выбирал тут находиться. Почему-то с первого взгляда кажется, что игры с блондином плохи. Жаль, что издалека этого было не увидеть — тогда бы и Янвон, быть может, не кидался бы под колёса именно ему. — Оплачу тебе лечение. Ты себя вообще видел? Денег давать такое себе, мало ли на что ты их потратишь, даже когда у тебя болит нога. А вот полечить тебя за деньги, под моим присмотром — другое дело. Или я что-то неправильное говорю? — с этими словами он, положив одну руку на руль, поворачивает лицо к Чонвону. И хоть держится на расстоянии, способном называться отдалённым и вполне себе приличным… Заглядывает в самую душу. — Я…Я просто уйду! — не выдерживает Чонвон этого зрительного контакта и вообще всей ситуации, в которой оказался. По своей же вине. — Отпустите меня! Я просто пойду домой. Он недалеко, и у меня там есть лекарства, — всё пытается убедить упорного водителя Роллс-ройса Чонвон, уже будучи готов взвыть от бессилия перед чужим упрямством, но с той же долей упрямости продолжая отвечать аргументом на аргумент. Всё же, ему очень страшно и некомфортно, и он хочет, чтобы этот диалог, как и выписанная кармой встреча — поскорее завершились. Вот только этой беседе, как и сидению внутри автомобиля — ни конца, ни края. Ошибся, с кем не бывает? Ошибки надо прощать. Ну пожалуйста… — Раз не хочешь в ментуру и больницу, диктуй адрес, — он смотрит точно на дорогу, игнорируя всякие поползновения сбоку от себя. То, как мнётся от неудобств и неуверенности мальчишка, хотя прекрасно замечает всё это периферией. Изображает равнодушного, или правда таким является? — К-какой адрес? — запинается на полуслове уже по-крупному дрожащий Чонвон. — К-куда вы собрались ехать?.. Что, если ему совсем не повезло и он, насмотревшийся тру-крайма от нечего делать, всё равно не поумнел достаточно для собственной безопасности, и. Боже упаси, угодил к настоящему маньяку? А если его отдадут в рабство? Будет издеваться, как хочется, и… — На кладбище, — с полной серьёзностью и каменным лицом отвечает мужчина, покосившись на подростка. О, Боги. Сказано таким тоном, что Чонвон бледнеет: никогда бы не понял, шутка это, или же водитель Роллс-ройса собрался отвезти его туда, чтобы по-тихому закопать заживо. — Домашний, какой же ещё? — но старший всё-таки сжаливается, увидев напряжённую гримасу на лице школьника. — Отвезу тебя домой, раз уж на то пошло и ты весь трусишься так, что едва ли ноги переставляешь. Давай быстрее, мы тут стоим с аварийкой не в самом удобном месте. Скоро сигналить начнут. Если ты не продиктуешь мне адрес своего дома и полиция из-за моей аварийки приедет быстрее по вызову кого-то другого — сдам тебя им без раздумий и зазрения совести. Совести? Он упомянул совесть? О чём речь вообще? Она у него есть? Или же он хуже Чонвона? Судя по всему, сгодился бы ему в соперники. — Ну? — давит спокойностью тона мужчина, не оставляя Вону ни времени, ни спокойствия для того, чтобы обдумать свой ответ и решить, будет это отказом или… Отказом. Он что, прикалывается? Ага, чтобы сейчас Чонвон незнакомому мужику, который наверняка до сих пор не избавился от идеи предъявить счёт Чонвону (или на худой конец чонвоновым родителям) — сообщал место своего жительства? Или ещё чего хуже… Размечтался. — Не скажу я никакой адрес, — хоть здесь отказаться с уверенностью помогает мысль о тру-крайме, и Чонвон сильно хмурит брови, сам медленно начиная злиться. Если понимаешь, что избежать столкновение невозможно — нападай первым, ведь так его учили? Всё правильно. — Ладно, — но мужчина как будто чувствует чужую боевую готовность и, зная, что всё равно с лёгкостью одержит победу, не стремится лезть в глупую драку, которая позволит непутёвому парню пострадать только больше. «Ладно» говорится равнодушным и незаинтересованным, мол, быть по-твоему. — Ладно… — и Чонвон согласно на это кивает, наконец чуть расслабившись: его вот-вот отпустят. — А теперь выпустите меня. — Поедем в другое место, — но мужчина на это только резко газует и мигом сворачивает в другую сторону; причём в том месте дороги, где повороты запрещены. сейчас. 22 ноября 2019 года, вагон метро. Чонвон явно не ожидал, куда его привезут в итоге, но это уже и не важно. Точкой невозврата был другой момент — прыжок под машину, а затем и тот факт, что Чонвон продолжил не под колёсами, а внутри салона. Ещё тогда, общаясь с мужчиной лет тридцати, который мог бы быть потенциальным «карателем», посланными кармой для того, чтобы дать Вону здоровской такой пизды, Ян отдавал себе отчёт в том, что испытывает тревогу, но. Совсем скоро начал ассоциировать её с приятным волнением — бабочками в животе. Когда впервые с ним познакомился, Чонвон на тот момент ещё представить себе не мог, что когда-нибудь получится так, что… Он будет жить в квартире, выделенной этим мужчиной, что он сам, познакомившийся лично и смотревший в глаза его жене и ребёнку, будет спать с главой семейства. И что ему это будет нравиться — тоже. Какой же всё-таки ужас. Надо было сбежать ещё тогда, когда тело подавало первые сомнительные сигналы. Или, на крайний случай, прыгнуть на метр дальше, чтобы Роллс-ройс точно сделал из Чонвона труп. И тогда так плохо, как сейчас, ему бы не стало. Получается, что фраза про «рано или поздно нам всем причинят боль, но мы в праве выбирать, кто именно» — правдива. Потому что Чонвон выбрал водителя фантома самостоятельно. Как будто чувствовал, сколько всего, помимо чуть не ставшей плачевной, искусственно созданной аварии, будет объединять их позже. Что это будет нечто куда больше, чем попытка засудить друг друга или нажиться за чужой счет. Чонвон ещё так много за попытку кого-то «ограбить», разведя на деньги, — не платил. За жалкие пятьсот тысяч вон, полученные после аварии, которую сам же и организовал — он отдал целую жизнь. Чонсону в ноги. Странненько, учитывая, что раньше так много Вселенная с него не взымала за приколы на дорогах. Чонвон по-прежнему тот ещё приколист, но теперь обречён по новому сценарию: утоплен с концами в человеке — а это уже куда серьёзнее. Никому такого не пожелает. И дело не в том, что ты не способен принять решение или утвердить свой выбор, а в том, что не можешь захотеть этого сделать; ты уже на игле этого чувства и, даже если оно не из приятных, не желаешь знать, как может быть по-другому. Работает, как зависимость: всякий наркоман на полном серьёзе утверждает, мол, в любой момент может бросить, как только пожелает. Однако этого, почему-то, никак не происходит. Захотеть, что-то, не получается до самого конца, до самой смерти от ломки или передозировки. И это не обязательно кокаин или другие тяжёлые вещества (сам Чонвон ничего, кроме человека и его внимания, не употребляет) — зависимостью может быть потребность выпивать определенную дозу кофе или того же чая каждый день своей жизни, ту повышая, когда портится настроение от пропущенной чашки; зависимостью могут быть сигареты, потому что только они снимают стресс; капуста, как в случае Ники, потому что она погружает его в особое эмоциональное состояние комфорта; любые пирожные и сладкое, музыка и кино. Человеческий взгляд — тоже. И бросить, конечно, всегда можно и его, но опять-таки. Что-то это… Вновь, сука, не получается. Ян чувствует себя котёнком из старого мультика, который сам же разрушает построенную собой пирамидку с матами о том, что опять у него ничего не выходит. Вот и Чонвон каждый день просыпается с одной и той же мыслью, в отличие от Сонхуна, по крайней мере, осознавая, насколько его ситуация нехорошая и насколько быстро из неё следовало бы выйти, как из воды — только мокрым насквозь, пока влага ещё не пропитала кости, залезая в них. Раньше всё таким не казалось, Чонвон видел всё проще и романтичнее, как будто ничего плохого случиться не может, когда они вместе. Так, как будто может в любой момент отказаться от женатого мужчины, мол, чужая семья Чонвона остановит фактом своего наличия, вразумит. Но ни черта подобного. Прошло слишком много времени с тех пор, как Ян себе повторяет одно и то же: «Я тебя обязательно брошу, вот наберусь сил, и брошу, ты только дождись, ещё чуть-чуть, и вот-вот получится. У меня всё получится», от твердолобой уверенности столь просто переходя скорее в попытки себя убедить — «Ну пожалуйста… Пусть получится. Я что, так много прошу?». Чонвон мог бы стать лучшим советчиком, потому что не из всех игроков получаются тренера, но все тренера в прошлом должны быть игроками. Но Сонхун же этого не понимает. Маленький ещё, пусть ровесник. Как охотник собирает свою радугу по рифме в поисках фазана, так и каждый наркоман — желает знать, где сидит его ломка, чтобы не позволить ей случиться заново. Но снова проигрывает и ломает не линию раздора, а самого себя. Потому что делает всё так, чтобы пошло наперекосяк и привело его туда, откуда всё начал — слушает глазами, смотрит ушами. И только рад обманываться сам. Потому что пусть лучше мир будет приторно розовым, чем настолько дальтонически бесцветным и нефтяно мрачным, каким выглядел раньше. Чонвону для красок в жизни литров бензина в лужах недостаточно, как и крови от голубей, запёкшейся на асфальте. «Станция Чондам — Каннам-офис — Хакдон — Нонхён — Банпо — Шинбанпо — Кубанпо» — уже южная часть города. Колёса скрипят, но не чуть не усыпляют. Вагон качается. Чонвону, бесцельно катающемуся в одном от края до края ветки, через весь город, вопреки всем этому пониманию, наслушавшемуся сотни часов подкастов про отношения со взрослыми мужчинами от ведущих-содержанок — не хочется ничего менять. Каким бы ненужным в жизни женатого мужчины себя ни ощущал, Ян всё равно чувствует, что без него Чонсон пропадёт. Что Чонвон ему нужен. И что он нужен Чонвону, да? Созависимые, больные отношения — и ничто иное. Зато сколько эмоций; до самой смерти хватит. Благодаря им Чонвон чувствует себя живым. Бензиновой радугой полнится уже его нутро, которое оказывается не более, чем жалкой неглубокой лужей — не то что целым океаном. Он просто хочет, чтобы ему не было плохо, а не чего-то великого. Но разве того хотят не все современные люди? И потому же, решивший, что при жизни живые могут испытывать только разрывающую грудь боль, именуя это счастьем — хочет поскорее умереть. Чтобы этого больше не чувствовать. Но чувств, напротив, — пока что становится только больше. Особенно ими Ян захлёбывается, когда на телефон приходит злосчастное сообщение: чонсон: чонвон-а. ..Звучит будто бы его голосом. Бульк. Подобно тому, как валун падает с горы в прозрачное озеро, камень преткновения всем домыслам и здравому смыслу падает в нутро Чонвона. Он приземляется на дне желудка, проходя расстояние от роли кома в горле, до разорвавшего солнечное сплетение метеоритного дождя, урагана в его маленьком внутреннем космосе, и оседает где-то на дне желудка. Ах, эта тяжесть и тянущая боль, как будто изнутри все органы избило что-то тяжелое… Гирями. По штилевой воде разносятся волны. Всё внутри переворачивается от простого сообщения. Будто это он шепчет на ухо, прижимаясь к Вону в полном вагоне людей, и они, как и привыкли, забывают обо всех вокруг, растворяясь в моменте; хотя мальчик прекрасно знает, что старший ездит только на машине, не против постоять в километровых пробках, но ездить на общественном транспорте — никогда. А Чонвон видит в таких поездках романтику и томление. Хотелось бы, чтобы Чонсон тоже однажды наступил на горло своим принципам ради него и подарил ему хотя бы один день, где они живут, как обычная пара: не имеющая обещаний перед другими людьми и не боящаяся встретить общих знакомых, которые могли бы раскрыть их тайну. Но для Пака это что-то сверх, хотя он может делать много другого: подарить жизнь в роскошной квартире и обеспечить, а это тоже не хухры мухры. Увы, Чонвону иногда и этого мало — хочется чего-то куда более простого, подросткового, невинного. Вот, насколько они разные. Совершенно непонятно, как законнектились. Но одно его сообщение, в котором даже нет никакого содержания, а только собственное имя, в голове звучащее не собственным и даже не материнским голосом, а его… Сердце замирает, оно улетает куда-то в стратосферу; вдыхать теперь сродни казни, дыхание спирает, как ненормальное, лёгкие глушит вакуумом. чонсон: я сегодня освобождаюсь пораньше. могу приехать, ты же будешь дома? Блять… Руки трясутся.
