летом побеждает зелёный

Я проснусь с квадратной головой, в городе, который я не знал. Но почему я помню голос твой? И откуда я всё это взял?

Улицы меня уносят вспять, вдоль по опустевшей мостовой. И я начинаю вспоминать…

Будто это было не со мной.

***

Сонхун покрепче обхватывает поручень. Смотрит на нетолстое стекло, в котором заметно собственное отражение, но за ним — сплошная движущаяся куда-то темнота. Странно вроде бы смотреть себе в глаза, но видеть только её. Где-то сбоку замирает только одна четкая деталь в виде надписи красным: «не прислоняйтесь к двери». Интересно, насколько легко выпасть из вагона, когда поезд на ходу, а весь твой вес — на этой самой несчастной двери? Не то чтобы Сонхун считал себя склонным к суицидальным мыслям (не с его уровнем мотивации и умением находить смысл жизни даже там, где его нет), просто порой мозг сам генерирует странные вещи, полный воображения. Но чаще, чем подкидывает представления, как можно было бы умереть — он делится кадрами о том, как можно было бы в миг зажить, как только случилась бы первая встреча с воспитателем. И мысль об этом, возможно, недалёком будущем — мотивирует идти дальше, как ни что иное. Сонхун хочет добиться своей цели как можно скорее. Перед глазами всё-таки двигается не сама по себе темнота, а один из вагонов в подземке метро. За слоем тоннеля только ещё один тоннель, а улица где-то над головой; любая новая остановка выглядит, как предыдущая. Каждый раз Сонхуну, пока он ещё был у себя дома, в Йосу, находиться в школе было невыносимо тяжело, и дело не в сложности упражнений и даже не в физическом состоянии. Хотя, если честно — тело требовало удвоенной порции отдыха после еженедельной встряски, состоявшей из: голодания, скитаний по улице, во время которых он делал больше тридцати тысяч шагов в день, ночлега посреди дороги, под мостом или в туалете, а так же постоянных переездов в трясущихся, пропахших ржавым железом вагонах. Сонхун тоже после них так пах, но, опять же, не в этом была проблема. Сложнее всего было осознание, что он тратит время, пускай, даже чувствующий себя узником парты каждый будний день и срывающийся при первой возможности в Сеул — верил, что рано или поздно всё равно отыщет своего хёна. И все же ощущение того, что он упускает секунды вместе с шансами, не покидало. Словно он предпринимал недостаточно, при том, что он делал всё, что мог. Каждый будний день Пак, крепко сжимая карандаш, нервно мял листок под рукой во время контрольных, пока его одноклассники были заняты друг другом и казались очень веселыми в этом процессе; Паку же было совсем не до них, и он не чувствовал, что может вести себя так же беззаботно, как его одногодки, пока не доберется до главного человека в своей жизни. Он даже представить не мог себе такого, чтобы ему понравился кто-то ещё, чтобы хоть кто-то, кому «надцать», привлек его внимание. Повзрослел ли он слишком рано, перегнав беспечных погодок из-за того, что принимал сложное решение каждый новый раз — из недели в неделю? Из Йосу в Сеул и из Сеула в Йосу. Так он ездил каждые выходные, лишенный расслабления: школа нон-стоп, а затем линии-вагоны-поезда. К сожалению, если бы Пак спустился до пропусков школы в будние дни, родители бы точно его не поняли; да он и сам бы не смог найти себе объяснений, ведь поиски того, кого даже не факт, что найдешь — не оправдание на любой случай жизни. Он сделал эти маленькие путешествия в никуда, но «в погоне за кем-то», частью своей рутины, на которую вряд ли был способен хоть кто-то, кому тоже было семнадцать. Потом, по возвращению домой просто присутствуя, как тело — мешок с костями на занятиях, благополучно просыпал всё время за партами, на уроках ни черта не слушал. Казалось бы, поездка на не скоростном (ведь быстрые, как пули, KTX, были слишком дорогими, и на них Пак бы не смог отложить, даже если бы складывал все деньги с не съеденных обедов) поезде туда-обратно, что в сумме шестнадцать часов — не несет в себе ничего особенного, но сидеть сиднем и тщетно пытаться уснуть в трясущемся и не всегда пахнущем уютом составе на деле жутко выметывает. Вместо запаха шампуня — соляра для смазки механизмов, вместо чистых покрывал — ржавый металл. Но к этому можно было привыкнуть. Иногда Сонхун задумывался, что самое ужасное в человеческом организме — это то, насколько же он живучий: может выжить в невыносимых условиях и приспосабливаться к чему угодно. Долгое время питаясь объедками, нормально не отдыхая, имея травмы, болезни. А эти мысли возвращали к хёну: по большому счету он и сам, наверное, перестал обращать внимание на то, насколько плохо живёт. Почти ко всему, что тебя не убивает, можно привыкнуть, но именно это привыкание и смирение в некотором роде — страшно, ведь ты прекращаешь сопротивляться плохой жизни и пытаться бороться, а счастливее всё равно не становишься. Просто теперь ещё и не стремишься ничего изменить, обессилев. Многое в мире не убивает, но, увы, также не делает сильнее. И, наверное, бывают ситуации, в которых умереть — кажется гораздо более лучшим решением, однако Сонхун никогда не захочет этого принимать. Ведь столько лет, как бы сложно ни было, эту правду не принимал по отношению к себе хён — а Пак берет с него пример. Вот о таких вещах Сонхун и думал, сидя в поездах, и мыслей было больше, чем должен быть у обычного старшеклассника. Беззаботность невозвратно осталась на предыдущей остановке, и её проехали. Мимо. Оценки, конечно, оставляли желать лучшего при таком распределении приоритетов, в которые школа не входила (и продолжал посещать уроки Сонхун только затем, чтобы к нему лишний раз не приставали; не вызывали родителей в школу), но не то чтобы у деревенского ребёнка были какие-то амбиции: один отличник на класс и соревноваться особо не с кем. Доказывать что-то кому-то тоже не охота, а мама с папой и так его любят. Безусловно, — значит без условий, как и должно быть. Верно? Он хочет взять с них пример и любить кого-то так же. Даже знает, кого. Им доказывать ничего не надо, да. Зато в полноте сил и энтузиазма доказать кое что хочется кое кому другому, и это получится сделать уж явно не посредством хороших оценок. Не подойдет же он к хёну со словами: смотри, у меня пятерки — ты полюбишь меня за это сильнее? Однако он мог бы сделать всё, что угодно, если бы хён ответил ему: да, полюблю. Были дни, когда Сонхун просто целые сутки стоял на оживленных проспектах, выискивая его из толпы. Но раз он так везучий, что, несмотря на родительский надзор, даже добрался сюда — повезет ли ему снова? Сделает ли он так же, как в своих представления? Раз в начальной школе он всегда вытаскивал счастливый билет (который позволял ему выбрать самостоятельно, куда сядет) — Сонхун повторит привычку и вытащит своего старшего из толпы. Тоже самостоятельно выбрав, но гораздо раньше. То, над чем Пак по-настоящему старался за часы просиживания штанов в классе, так это попытки натаскаться в рисовании, и это у него очень даже получилось: в минуты бодрствования, когда он присутствовал в школе, но не спал за партой — за ней он пытался подтянуть навык и куда-то продвинуться с уровня «каляки-маляки». Так к семнадцати и научился рисовать до такой степени, чтобы на изображении можно было узнать воспитателя. А значит и показать его кому-нибудь ещё, кто в теории мог бы помочь в поисках. — У тебя есть его фото? — вопрос Чонвона на мосту звучал более чем резонно. И Сонхун, обстучавший каждый свой карман, где не нашлось никаких заранее подготовленных свертков, неожиданно для самого себя, ответил ему: — Нет. До чего же обидно понимать, что ты так сильно старался облегчить поиски, что даже нарисовал лицо человека, готовый ходить с листиком в руках и, тыкая всем в лицо, спрашивать: вы видели его? Вы видели Ким Сону? Он подготовил рисунок ещё дома, когда дотошно вырисовывал карандашом — помнил его лицо не шибко хорошо, а потому нарисовать с первого раза не удалось. Пришлось подтирать линии и устраивать мазню, чтобы хоть немного приблизить списанный лик к тому, с чем соглашалась голова. С чувством. Возможно, если бы Пак мог взять этот фоторобот и пойти в полицию, попросив устроить розыск — это бы ему как-то помогло. Но этот вариант отпадает, ведь тогда попадётся сам подросток. А ему пока ещё рано домой. Всё равно досадно оттого, что забранным с собой в путь листочек с чужим портретом так и не обнаружил. Скорее, забыл, потому что очень спешил на последний за день поезд. — Но я нарисую. Ведь однажды хён, привив любовь к художествам, обучил этому навыку не просто так — наверное, знал о будущем, и о том, что его надо будет искать. И, мол, будет кому — тоже. Словно Сонхун никогда себе не простит, если не продолжит поиски. Что, если старшего, к примеру, похитили и держали в плену этот десяток лет? Что, если хён боролся за жизнь и до сих пор жив, но уже не надеется, что его найдут? Что, если его больше никто не искал, а он ждал и ждал, потеряв всякую надежду? Это всё фантазии и толика лирического драматизма, но всё же. Поезд потихоньку набирает разгон после очередной остановки, и, наконец, из мрачного и беспросветного тоннеля выезжает на поверхность, заставляя Пака щуриться от встречного луча света. Сегодня у него большой план на день — едет уже в центр, чтобы поискать там воспитателя; и парень продолжит, даже если придётся тщетно колесить по всему городу. Вагон проезжает по очередному из двадцати четырех мостов над Ханганом. На другой его стороне в ту же сторону едет другой — они параллельны, и с развязкой дорог, с каждым новым сдвигом, рельсы сводят их все ближе, но все равно обещают одну и ту же судьбу: заставить разъехаться навсегда. Сонхун заглядывает в окна вагона, идущего параллельно, чтобы кого-то выведать. Через минуты две они разъедутся в противоположные стороны, и вместо очередной идеи для самоубийства, мозг подкидывает ему новое представление: как из окна в другом поезде, прислонившись к тому самому стеклу у двери, (к которому нельзя) — спиной к нему стоит розововолосый силуэт. Однако Пак, как бы того ни хотел, все равно не успевает на него наглядеться: они находятся в разных поездах, так что даже пои желании, если Сонхун толкнет ту самую дверь, которую просят оставить в покое, и вывалится куда-то в сторону реки — догнать и попросить силуэт к себе развернуться, чтобы хоть раз взглянуть на его лицо, просто не сможет. Прямо как тогда, на вокзале, когда двери захлопнулись перед носом — только вряд это было просто видением. Что же насчет сейчас? Сонхун пытается разобрать, явь это или придумка рассудка, и прикидывает, сколько примерно в Сеуле людей с таким окрашиванием, но разглядывать долго не получится, пускай поезда долго едут вровень. Солнце заполняет собой всё, ослепляя Хуна до такой степени, что того силуэта он больше не видит; стоит со стороны вагона точно перед ним, поэтому рассыпается и растворяется в этом чуть ли не приближенном к ядерному свете.

Улицы уносят меня вспять, вдоль по опустевшей мостовой.

Удается поймать столько деталей. Птицы летят низко над почти застывшей от холода рекой в отражении стекол второго поезда, а людей у её берегов в это время почти нет — все по своим работам или в пути на них. Вода блестит, словно с Небес на неё рассыпали пыль, полностью состоящую из блесток: а такие никогда не смываются с поверхностей, на которые приземлились, рассыпавшись, целиком. Картинка как с картины, где использовали только голубоватые, серебряные и едва ли заметно золотистые краски. В полностью белеющем экране перед глазами воображению становится куда проще нарисовать то, что хочешь увидеть больше всего. Вместо фона, Сонхун видит прошлое, словно вновь в него возвращается. И я начинаю вспоминать… Как воспитатель опускается на одно колено, похлопывая себя по спине, и как удобно снова на неё взобраться, почувствовав ощущение полета, когда хён встает на обе ноги и несет его, уставшего, домой.

Будто это все было не со мной.

Как под счастливые крики подхватывает подмышки и, поднимая в воздух относительно несерьезный вес, качает его туда сюда, приговаривая: — Тик-так, тик-так, — а маленький Сонхун превращается в часики, чтобы спустя много лет щуриться, представляя на этом месте уже другие огромные часы, символизирующие бесповоротно утекающее сквозь них двоих время.

Будто ты ждёшь моего звонка.

Как каждое утро после выходных, на рассвете, стоит только дверям приюта открыться — Сонхун бежит самым первым, сонным и в пижаме, но чтобы только поскорее обнять вернувшегося на смену хёна. Каждую субботу он пропадал за городом, судя по запаху одежды — работал на заводе. И, как понимает Сонхун сейчас — нелегально. Вместо того, чтобы отдыхать в свой единственный выходной от приютских детей, жаждущих тепла и заботы, он, нуждавшийся в той же заботе, целиком и полностью погружался только в холод индустриального пригорода, пачкал руки, салил зрение и впитывал в свои волосы и одежду отвратительный запах от сварки. Будто я иду тебя встречать. Сонхун помнит, как старший просил не обнимать его, пока тот не снимет верхнюю одежду, ведь та грязная, но. Мальчик не слушался. То время уходит, а Сонхун не слушается до сих пор. Время уходило и тогда, но хён возвращался со смен, а в один день туда к нему не вернулся уже Сонхун; новые родители забрали его. И время снова уходит. Сквозь него и хёна, когда во всех тех местах, по которым они ходили вместе — всё остается так же, но уже ничего не напоминает об их присутствии. Потому что некому на все это посмотреть и мысленно нарисовать на пустой улице стоявшие на ней некогда два силуэта.

И будто ты подвыпил лишь слегка.

Минуты, которые казались всем, утекли, ничего после себя не оставив — даже мокрого следа или тени после ядерного взрыва. Или отпечатков подошв взрослого и цветных, крохотных следов от ручек младшего. Хотя Сонхун просил, очень сильно просил никуда не уходить и подождать старшего, пока сам вырастет. Будто я боюсь все потерять. — Замри, пожалуйста! Пусть тебе и дальше будет семнадцать! — Зачем тебе это? — шутливо щелкает по носу малявку старший, улыбаясь. — Мне… Надо! Ты ведь подождёшь, пока я вырасту? Я хочу тебя догнать. — Я постараюсь, — подыгрывает ему хён, хотя прекрасно знает, что это невозможно. Почему не сказал Сонхуну ещё тогда, что взросление остановить невозможно? Вместо этого ему давали обещания, которые было нереально сдержать, целовали в щеку и вновь несли на спине, когда уставали ноги, делали часики телом — «тиктак», и крутили на вертолете, поднимая в воздух с большим трудом. Сонхуна даже кормили «самолетиком», как обычно кормят родители своих собственных вечно не голодных детей. Поднимают ложку в воздух, и, приговаривая «самолетик летит!» заносят полную массу каши в рот; заинтересованный ребенок потом, вроде как, спокойно жует, смеясь, ведь ему становится весело есть даже безвкусное и не на голодный желудок. Сону так делал для Сонхуна. Хотя именно в приюте так не нянчились ни с кем и никогда — в остальных детей нянечки весьма жестоко запихивали пищу, когда те отказывались есть. Это всегда заканчивалось слезами, однако Сону-хён с самого начала перехватил маленького Сонхуна на себя, был с ним донельзя бережным, словно отдавал себе отчет во всём том, что его ждет впереди — и по-настоящему сочувствовал, как себе самому. Просто это было всё, что он мог для него сделать, пока для Сону никто сделать не мог ничего. И может, именно поэтому он с легкостью заслуживал такого отношения: быть искренне любимым хотя бы одним человеком на этой планете. Может, люди часто обмазываются, считая это чем-то базовым, но правда такова, что… Мало кому везет чувствовать такое на себе. — Хён, я люблю тебя! — такое искренне, детское, ничем не омрачённое и не испачканное; не имеющее в себе тех смыслов, которые порой вкладывают взрослые, учась манипулировать такими же. Не окрашенное скрытым желанием дать любовь только за тем, чтобы получить её в ответ. Сонхун говорил это без всякого тройного дна, без желания понравиться или получить что-то взамен. Он просто так чувствовал. Тогда Сонхун, конечно же, не знал, как устроен мир взрослых, и что в нем бывает. Но анализируя всё увиденное в дни, что он хорошо запомнил, в настоящем Пак может с уверенностью сказать, что воспитатель жил очень тяжело и бедно, что едва сводил концы с концами. Откуда в нём все равно оставалось столько нежности и заботы? Поезда метро разъезжаются каждый по своему направлению, солнце скрывается, забирая с собой и отражение того силуэта в окнах напротив. Одному из них суждено снова скрыться в тоннеле — так, резко поезд с Сонхуном и заезжает в пустоту, на переходе шпал начиная жутко скрипеть. Одни из ненавистных им звуков — эти колеса по рельсам на переездах гудят так, что кажется, словно вагон вот-вот сойдет, они перевернутся, и хоронить себя в лучшем случае получится в груде металла, а в худшем — ждать помощи, а так и не дождаться. Этот звук ревущих колес кажется принадлежащим кому-то живому — словно тысячи голосов пострадавших от этого города просят себя спасти, а на деле их возможные обладатели просто молча сидят каждый на своем сидении, как живые трупы, сдерживающие слезы. Эти звуки всегда вызывают чувство тревоги. И «сейчас» — не исключение, ведь у Сонхуна почти что лопаются ушные перепонки, из-за чего он спешит заткнуть уши обеими широкими ладонями. Но это не помогает справиться с чувством внутреннего тремора. Тогда Сонхун все-таки затыкается наушниками от плеера с барахолки, которому лет, наверное, чуть больше, чем ему самому, но тот все-таки не работает; подходящие батарейки тоже будет найти сложновато как для настолько старой вещицы. Жаль, потому что сейчас он оказался бы кстати — вряд ли бы полностью скрыл звук, так бередящий сердце, но было бы проще отвлечься от тревоги. Интересно же послушать, какие треки много лет назад хранил на нем совершенно неизвестный человек: по музыке, которую слушаешь, можно о многом посудить, а тут так много узнал бы о ком-то совсем-совсем не знакомом. Надрывный скрип колес, напоминающий крики навсегда оставшихся в метафорическом тоннеле, из которых не выбраться — все ещё оглушает, но, вместе с тем… Сонхун, пускай не успевает понять, как сзади к нему кто-то подходит — лишь чувствует, как, приземляя маленькие прохладные пальчики, ласково по обе стороны его лица укладываются чужие руки, стремящиеся прикрыть сонхуновы уши. И плеер, наушники от которого остались на месте, вдруг тоже — сбивчиво, но чудесным образом начинает работать, играя с помехами. И в моменты, когда музыка сбивается, Сонхун может разобрать фрагменты доносящейся (сквозь гул движущегося состава) к нему речи: — Да__о н_ ви_е__сь, Со_х_н-а.

***

«Давно не виделись, Сонхун-а» — именно так и звучал его голос. Сонхун подкидывается с кровати под повтор этих слов. Вот так он и просыпается с квадратной головой, — в якобы родном городе, который толком и не знал, но здесь все кажется таким знакомым. Как будто он находится не в нём, а все прошедшие мимо дни: начало каникул, сбор вещей и даже побег — ему почудились. Мозг кипит и ему до сих пор не верится, что всё получилось. Он в столице, в том самом районе, в котором планировал оказаться. Пальцы тщетно трут глаза, как бетоносмеситель колошматит по земле; с таким напором можно было бы выдавить себе зрачки, так что не плохо Сонхуну было бы быть подобрее с собой. Будильник на фоне в это же время верещит, как сирена пожарной тревоги, и проходит ещё какое-то количество секунд прежде, чем растерянный, потрёпанный Сонхун в пропахшей потом и поездной соляре одежде успевает догнать, что в его комнате никакого будильника нет, ибо он въезжал в абсолютно пустую — это просто со столь хорошим звуком слышен визг из-за стены. Звукоизоляция настолько плохая, что порой до сюда доходит, как кто-то в соседней комнате-коробке чихает — неудивительно, что звон будильника не стал исключением; кто-то вот до сих пор не может проснуться или забыл его выключить, уходя. Следует ли напоминать, что у Сонхуна, в Йосу жившего в частном доме — была своя комната и выходящее на солнечную сторону окно? В полдень светило уходило в другую сторону, но утром било точно в ставни его комнаты, и Пак, любивший просыпаться в лучах света и бодрости, никогда не занавешивал окна шторами. Он любил свежесть утра, а находясь в этой комнате даже не в курсе о том, что оно наступило: что день, что ночь — здесь одинаковы. Поэтому Пак, не зная точного времени, всё ещё верит, что с момента его отрубки не прошло больше двух-трёх часов. А ведь хён… Хён, не различая день и ночь, прожил в похожем месте всю свою молодость, да? Значит и Пак не имеет права жаловаться. Сонхун прикрывает заспанное, отёкшее после длительного сна лицо крупными ладонями вновь, будто бы пытается умыться и освежиться без воды. Реальность как-то путается: случившиеся и не очень события прошедших дней. Пак не понимает только одного — за что с ним так? В мире Морфея он своего добился только за тем, чтобы вернуться в реальность и понять, что игра началась заново, обнулив все достижения. Разве не обидно? Почему поиски продолжаются даже во сне и, увенчиваясь успехом, позволяют всему разрушиться с пробуждением? И, что куда важнее. Почему Пак помнит его голос и откуда он всё это взял? Лучше бы вообще не просыпался, чтобы увидеть, что же будет дальше — когда он обернётся? Старшеклассник тянется к разряженному телефону, у которого, наверное, проблемы с аккумулятором, раз столько времени на зарядке ему не помогли. Но время всё же удаётся увидеть, а вместе с ним — дату: «10:00, утро 21 ноября 2019 года» Потерян целый день. Вот, почему мозг уже начал справляться и активничать сам. Пак планировал поспать пару часов после прибытия и ещё двадцатого числа отправиться на поиски, потратив как минимум вечер. Немного поспать и проснуться рано утром, чтобы начать высматривать старшего среди толп людей, спешащих на работу. Но вместо того, сваленный усталостью своего побега, проспал целые сутки, чего оказалось слишком много, чтобы уговорить собственную голову не раскалываться. И час пик, во время которого на улице кучу народу — он тоже проспал, хотя все свои предыдущие визиты в Сеул идеально соблюдал тайминг-план. Вместо того, чтобы что-то делать, мозг просто решил создать видимость, вызвав несчастному школьнику сон, в котором он молодец, который со всем справляется и продолжает процесс. Что ж… Подлый обманщик — вот он кто. Собраться удаётся быстро, но в груди продолжает теплиться какая-то обида, причём непонятно, на самого себя, своё не титаническое тело или на обстоятельства: каждый раз, теряя новую драгоценную минуту, Пак не может успокоиться. Что-то ему подсказывает, что найти старшего нужно как можно скорее. Как уже и подумал прежде, каковы ни были бы причины — на расстоянии Сонхун способен ощутить, что хёну безумно нужен именно в этот момент времени. А потом, как будто, может быть поздно. Если это, разве что, не самоубеждение. Не желая тратить впустую больше ни минуты, Пак порывается сходить в душ, который здесь, в мужской общежитии-кошивоне, общий, с полупрозрачными дверками; никакого личного пространства, конечно, но и ладно — не худшее, что можно себе представить, и Сонхун ничуть не жалуется. Это лучше, чем сточная яма или полное отсутствие кабинки с водой. Будь сейчас восемь утра перед началом рабочего дня — было бы не пробиться, но со временем пробуждения Сонхуну относительно повезло. Минимально приведя себя в порядок, он спешит вылететь наружу — к бессовестно солнечному, как для ноября, дню. Что ж, пока что всё происходит, как во сне: совпадают время, погода и температура воздуха. Что, если он видел будущее, и сейчас, если успеет сесть на правильный поезд в правильное время — стрелки часов судьбы сойдутся по часам с минутами, короткая перекроет длинную — и Пак сумеет повторить увиденный сюжет вещего сновидения: кто-то нужный закроет ему уши от скрипа поездных колес?

***

Сонхун надеялся, что ему может повезти, и что он наткнётся на воспитателя в одном из таких общежитий, но… Нет. » — Если вы не виделись целые десять лет, то что, расстались, когда пошли в разные начальные школы?» Слова Чонвона вспоминаются, застревая в голове, как рыбная кость в горле, пока Сонхун шагает по Каннаму, поднимаясь с Сочо и толком не зная, куда держит путь. Между людей приходится ходить по диагонали, чтобы не сталкиваться. До момента посадки в вагон, согласно предсказанию сна, около двух часов: Пак пойдёт точно по сценарию, веря, что Вселенная его ведёт, заботясь, и правильно ему подсказывает. А пока, до назначенного сновидением времени, он просто скитается в поисках, как и привык. В надежде, что однажды по случайности на него набредёт — столкнётся в толпе. Сонхун же везунчик. «Типа дочки-матери со времен лягушатника? А ты всё ещё не можешь его забыть. У-у, сопли-слюни, все дела. Признавайся, чья роль была твоя! Говорят, что ещё со времен тех игр определяется позиция в обществе. Ну, как?» «Мать, ребёнок или папочка?» И как можно было, неся такой несусветный бред — первое, что приходило на ум — так метко попасть в суть вещей? Чонвон что-то знал или чувствовал, не иначе. Роль Сонхуна была простой и незамысловатой. Сейчас по ста восьмидесяти трем сантиметрам роста, завидной фигуре и потрясающим мышцам, которые сформировались чуть ли не в согласии с золотым сечением, пока занимался распространённым в солнечном Йосу плаванием, не скажешь, что когда-то в игре «дочки-матери»… Сонхун был ребёнком. Просто ребёнком. Только вот ребёнком он был ни в какой не в игре, а по-настоящему. Приют помнился, как одна большая кукольная барахолка, которую было принято называть семьей, то есть своим первым домом, вот только куклами там были дети. И взрослые, что не задерживались там надолго, просто на них тренировались: отрабатывали практику, чтобы позже стать педагогами в более завидных и высокооплачиваемых заведениях. Их нельзя было в этом обвинять: все хотят для себя лучшей и более комфортной жизни. Вот только всеми брошенным (специально или по причине смерти родителя) детям этого было не объяснить, и с каждой сменой воспитателей они ощущали себя не то чтобы даже использованными, а просто вновь покинутыми. Ведь и это не так плохо на фоне того, чтобы чувствовать себя именно теми, от кого сознательно отказались в тысячный раз, оставив на старом месте, как сломанную игрушку для битья или какой-то тренировочный материал (смотря у какого взрослого какая цель) — и там, постоянно отвергнутые и никем не принятые, они жили всю жизнь до выхода в свет после восемнадцати. Однако после него счастливее они так и не становились. Любить и быть любимым — это тоже навык, которому их попросту не научили; и он не был приобретен другим путем. Так было у многих. И могло быть у Сонхуна тоже. Вот только его научили, пусть он тоже был там столько, сколько помнит своё детство; по крайней мере, до поры до времени, пока ему не повезло и его не забрала лучшая на свете семья. Но что Сонхун, даже ставший счастливым со своими новыми мамой и папой, помнит ещё без возможности позабыть, выбросив из головы — человека, который в игре «дочки матери» заменил ему всю семью в одиночку. Хён был другим — не таким, как другие воспитатели, которые не были готовы привязываться или искренне любить детей, за которых были ответственны; потому что воспитатель Сонхуна пришёл в их дом малютки не для отработки практики. В отличие от других «профессионалов» и набиравшихся опыта молодых педагогов, что присутствовали там, в той дыре, временно, воспитатель попал в приют случайно, как бросивший школу подросток, нуждающийся в деньгах и месте проживания. В их приюте койки выделяли не только для детей. И сначала хён жил где-то в отдельном кошивоне, а потом переехал к ним в задние с концами. К тому же его, скорее всего, устроили туда нелегально, а потому логично, что платили зарплату куда меньшую, чем могла бы быть официальная. Как понимает Сонхун, ещё тогда старший, может, и хотел получить среднее образование, зажив, как все, но у него просто не было выбора — присутствовала только необходимость как-то сводить концы с концами. Об «игре», в которой проигравший — это привязавшийся, по умолчанию знали все дети, а потому интуитивно старались не прикипать ни к одному даже постоянному воспитателю, который быстро сменялись друг на друга в связи со скудной зарплатой и отвратительным начальством, с которым ни о чем нельзя было по-нормальному договориться. Сейчас не надо быть триста пядей во лбу, чтобы это понять, однако Хун всё равно не знает подобных подробностей, потому и сопоставить не может. Тем не менее, сонхунов хён оставался до конца, единственный постоянной величиной… Чем-то надежный и вызывающим доверием. Из-за этого казалось, что он никогда не исчезнет, и до победного, пока Пака не забрали, он правда сделал всё возможное и не очень — не исчезал. Как будто не он, как и все прочие, покинул одного из любимых детей, а… Это Сонхун покинул его. Но прежде, чем это случилось и Пак прекратил ассоциироваться с воспитанниками приюта, среди миллиона текучки кадров маленький Сонхун нашёл и намертво вцепился во взявшего на себя роль «мамы, папы, старшего брата, сестры и друга», в общем, главного человека в жизни, — молодого парня. Он верил, что так оно было потому, что снова и снова хён выбирал его, а не просто хватался за единственную возможность выжить, заработав денег на пропитание. В настоящем, как и тогда, вокруг одни высотки, куча народа, состоящего из приезжих, иностранцев, офисных работников (которых больше всего), жителей района, что ходят по бутикам на центральных улицах, просто школьников на прогулках после или вместо уроков. Все миновавшие его, стоящего, как вкопанного на месте, в центре улицы, люди — выглядят так, как будто в каждом из них Пак вот-вот разглядит нужный лик. Случайно столкнётся плечом, и. Пак рыскает в кармане и нащупывает десяток тысяч вон — по меркам современной столицы даже на хороший обед едва хватит. Взял с собой самую малость из накопленного — родители не могли дать много карманных, а те, что Пак сохранил, стоили ему более сотни пропущенных обедов и отказа от любимых напитков. Ни слова в огород мамы с папой, ибо сказать им прямо, на что нужные такие средства, и куда он вообще намылился, парень не мог — даже переступить дом бы не позволили. Найти другое объяснение не вариант, потому как в деревне вроде Йосу даже тратить было особо не на что. Как бы странно и глупо это ни звучало, там в деньгах не было особой необходимости: в маленьких городах разменная монета — внимание и взаимопомощь. Отдать соседу половину риса, чтобы он потом поделился пойманной рыбой, как пример. Услуга за услугу и помощь за помощь, но не наличные. И никаких пересчётов. Но не тогда, когда старшекласснику нужны были деньги конкретно на билеты хотя бы на самый дешевый поезд, а затем и на выживание в Сеуле. Никому ни его рыба, ни рис в столице не нужны. Здесь всё дорого и меркантильно вымеряно — насколько это вообще возможно. Впервые они встретились в этом же городе, в этом самом районе. Как хён вообще выживал? Дома тогда были такими же большими, как в настоящем, а хён наверняка вдвое меньше Сонхуна сейчас. Ему в те годы было не больше, чем самому Паку теперь. Был ли он в Сеуле совсем один? И что такое семнадцать, когда здесь тебе совсем некому тебе помочь? И что он мог сделать там, где разменными монетами были лишь крупные купюры, а не человеческая доброта? Подросток уверен, что его старший знал ей цену и умел ею делиться даже в полной темноты промозглых улицах: там он учился и учил других взращивать весну на голых и обнищавших ветках, оставшихся от зимы — это и сделало его самим собой в глазах Пака. Сонхун помнит его объятия, что заменили материнские. Помнит, как заботливо хён обрабатывал раны на разбитых коленях, как катал на спине, потому что по сравнению с ним Пак тогда ничего не весил. Теперь он не удивится, если увидит, что перегнал его в росте и ширине плеч. Помнит, как маленьким мальчиком, который еле достигал стола по высоте макушки, прибегал к хёну, чтобы отдать пепперо шесть одиннадцатых ноябрей подряд, а на шестой и вовсе признался старшему в том, что он «самый лучший хён в мире». В детской, несерьезной в глазах взрослых, одним из которых был хён — любви. Он наизусть помнит его лицо и весь образ. Помнит чистые волосы, которые почему-то пахли пряностями и хозяйственным мылом, словно им старший пользовался вместе шампуня; но продолжали напоминать собой шёлк. Волосы нельзя мыть таким, ведь они испортятся, но, судя по запаху стираного белья, который исходил от всего его тела и всё равно был приятным, можно было сделать вывод, что стирал, мыл руки и самого себя хён одним и тем же порошком. Из-за бедности, что стало понятным только сейчас. И тем не менее, даже с высоты нынешнего полёта (хотя не так уж и высоко Сонхун улетел от прошлого), старшеклассник может оценить, насколько сложной жизнь могла казаться его старшему «брату». Насколько тёмной, холодной, одинокой и тяжелой она была для него, но хён всё равно продолжал улыбаться. Сейчас он не против пережить все то же самое, чтобы лучше его понять. Тогда Сонхуну было уютно и радостно, но он не мог оценить чужие страдания сполна. А отныне может, потому что страдает сам, чтобы достигнуть старшего. Однако это справедливо, не так ли? Десять лет — это долго, но, в то же время… Совсем нет. В воспоминаниях всё равно всё кажется каким-то выжжено-светлым, засвеченным, как от вспышек камер мыльниц, но оттого не менее чётким. Сонхун видит всё так, будто настроил «блеск» до максимума на своём старом айфоне, но всё-таки. Сдаётся, что в те годы сам мир казался ярче, чем в настоящем, пускай у мозга есть дурная привычка подрисовывать что-то на холсте из воспоминаний — в прошлом буквально зрачки пропускали свет иначе, когда он смотрел на хёна: трава была зеленее, закаты розовее, люди улыбчивее, объятия крепче и полюбовнее. И плевать, что на самом деле всё было гораздо хуже. А в эти году уже и в августе листья пожухшие. С возрастом всё поблекло, но от того возвращение к нему не стало менее желанным. Пак помнит, как его носили на руках и прижимали к сердцу. И он точно знает, потому что ещё в крохотном возрасте был достаточно смышленым, чтобы, закравшись за диван в кабинете старших воспитателей, молчать до последнего, слушая разговор хёна с начальством. Они относились к нему просто отвратительно, но Пак был уверен, что тогда ещё молодым человеком без стабильности, хён оставался в стенах приюта работать за копейки только ради мальчика. Конечно, он ведь не мог бросить Сонхуна. Как и Сонхун спустя десять лет не может бросить попытки найти его. Пак замирает перед одним из самых главных зданий в его жизни спустя больше, чем десять лет. То самое пугает его своей ничтожностью — а ведь раньше оно казалось ему без конца и края. Чем-то утяжеляющим ношу на крохотных плечах и отнимающим будущее — а сейчас оно выглядит никак, бессильно перед старшеклассником, у которого теперь есть тыл в виде любящей семьи и какие-то мечты, цели перед глазами; только с их наличием они могут гореть, как будто нет у него никакой боли в грудной клетке. Это здание сильно осунулось, как могло бы осунуться лицо постаревшего человека. Как если бы океан стал домом из кирпича и асфальтных перегибов. «Дом малютки» в центре над карнизом — они даже не поменяли буквы, хотя с тех пор прошло уже одиннадцать ноябрей. Перед тем, как туда зайти, Сонхун забредает в круглосуточный поблизости, чтобы спросить там: работники в таких местах меняются часто, но только если они молоды, а здесь всегда, раз память Паку обычно не изменяет, работал какой-то дедушка. Он, только ещё более старый, судя по всему — до сих пор на прежнем месте. — Вы случайно не знаете человека, покупающего здесь только шоколад и воду? — Мм… Знаю, — кряхтит старик, щурясь и потирая подбородок, как будто усиленно пытается вырисовать чужое лицо в закромах своего сознания. — Был такой один… Много лет назад. Странный парень, который всегда покупал одинаковый детский шоколад в виде шариков… Сону больше нечего было здесь брать — последние деньги он тратил малявке на шоколад, отдавал свои порции, а сам пил воду. Сонхун это тоже помнит — и потому не позволяет себе быть не благодарным, стараясь воссоздать еще больше в своей голове; тех вещей, за которые обязательно должен поблагодарить своего хёна, когда они встретятся вновь. Он бы говорил «спасибо тебе» за каждую по отдельности, даже если бы это заняло сутки, чтобы хён не думал, что хотя бы малая часть его доброты когда-либо была передана Сонхуну зря. Это не так. Ибо доброту в этом жестоком мире видеть и различить маленький Пак, не имевший другого положительного примера, научился только из-за него. — Он покупал его мне. — О, — поправляет очки старик, приосанившись, — вот оно что… Значит, его ребенок уже вырос? — Вы случайно не помните, когда видели его в последний раз? — игнорирует последнюю фразу Хун, борясь с подступающим ощущением растерянности и легкой паники: у Сону-хёна никогда не было и не могло быть другого ребёнка помимо Сонхуна, или же. Стал ли он папой к своим годам?.. От этой мысли у Сонхуна так ужасно болит где-то под ребрами: вдруг у него теперь семья, а Сонхун ломится к ныне занятому другими людьми и обязанностями человеку? А ведь дело не в ревности. Точнее, не только в ней — проблема в диссонансе, ведь парень толком не может разобраться в том, что он чувствует по отношению к мыслям, пришедшим на вопрос кассира. Он хочет прийти на оставленное пустым для себя место, его заполнив, но другой стороны Пак не может желать того, чтобы найти хёна одиноким, ведь хотел ему только лучшего, а старший наверняка мечтал о семье. Он имеет на неё право и полностью этого заслуживает после времени, проведенного таким же брошенным, как приютские дети; ведь чем он от них по сути отличался? Прошло уже столько лет… Она, семья, должна у него быть — вот только где во всем этом Пак? А ведь Сонхун ему даже не ребенок — он ему никто, и права лезть в его жизнь у него нет никакого. Но об этом думать не хочется, как и говорить себе, что у Сону есть полное право развернуть Пака, когда тот к нему придет, и при этом не важно, есть у него жена с ребенком, или их нет. Хочется верить, что старший точно тоже скучал. Он его примет, как только Сонхун его найдет. И не важно, кто встанет между ними, потому что и Паку-то не нужно многого: хотя бы просто получить шанс сказать ему в глаза «спасибо». — Уже давно его не видел, а здесь я работаю где-то двадцать лет… — с толикой сострадания кивает мужчина, пускай не совсем понимает, что к чему и что здесь забыл Сонхун, да ещё и в поисках парня, который покупал детский шоколад. Но вообще удивительно, что по такому признаку старый кассир его вспомнил — уже что-то. Значит, и с адресом приюта, раз подле него находится этот магазин, Пак не ошибся; хотя как с таким можно было бы ошибиться? Это место никогда не забудешь. Часть жизни, да и только. Сонхун кланяется в знак благодарности, подбирает привычное с детства лакомство и, закидываю его за щеку сразу по выходу из магазина, направляется к зданию, которое огорожено высоким забором; кажется, он стал еще выше и непроходимее, чем раньше. — Здравствуйте, вы… — сразу при входе оценивает консьержка вид Сонхуна, который вселяет мало доверия. — А вы по какому вопросу? — так ещё и гундосит, как будто у неё пожизненный насморк, и разговаривать она умеет только на повышенных тонах. Стены здесь облупленные, как будто с последнего визита парня ремонт здесь так никто ни и сделал, хотя на входе на двери висели какие-то детские рисунки с благодарностью за дополнительное финансирование. Даже не хочется думать о том, куда эти полученные от местных властей деньги в итоге ушли — но уж явно не на обои. — Я ищу одного человека… — Личную информацию детей мы не разглашаем, — лениво фыркает женщина, почти что закатывая глаза, и в этом её жесте Сонхун может разглядеть четкое осуждение. — Если вы — непутевый молодой папаша и вернулись, взявшись за голову, — пока она разговаривает, то от отвращения к ни в чем не виновному подростку почти плюется, что-то сама себе придумав, ведь голова таких полнится только стереотипами, — у меня для вас плохие новости: нужно иметь целый список документов, чтобы добраться до вашего ребёнка. И это ещё в случае, если до сих пор его не усыновили, я вам так скаж… — Нет, — активно крутит головой парень, пытаясь объясниться скорее, чем на него посыплется волна осуждений. — Я ищу не ребёнка. — А кого же тогда? — настороженно приспускает очки на переносицу тучная, коротко стриженная женщина средних лет, глядя на парня устрашающе — исподлобья. Однако он не позволяет себе растеряться: — Взрослого. Судя по консьержке — она застала здесь времена динозавров, пускай Сонхун совсем её не помнит; вполне возможно, что эта женщина пришла примерно во время, когда хён ещё там работал, но сам Пак уже ушел в семью. — Наверное, вы ошиблись адресом, молодой человек. —… Который здесь работал, но больше не работает, — несмотря на её попытки перебить, все еще вежливо продолжает Пак до конца. — А, — её выражение меняется на глазах. — Его звали Ким Сону, — расширяет глаза, кивая своим глазам Пак, чтобы выглядеть более убедительно. Выходя из заведения на липкую от холода улицу, по завершении не самого мягкого и доброго диалога в своей жизни, Сонхун делает неутешительный вывод: Чонвон был прав, говоря о том, что поиски будут непростыми, если вообще не невозможными. «— С какой целью спрашиваете? — Мне нужно кое-что ему передать. Одиннадцать лет назад я был воспитанником этого же дома, а он — моим воспитателем. Я ищу его, потому что в день, когда меня забрали, мы не успели попрощаться, и… — Ну вы же понимаете, что мы не можем распространять личные данные сотрудников, даже если они бывшие?» С другой стороны, Сонхун, должно быть, выглядел достаточно убедительно, когда живописал необходимость встретиться с уже лет как девять назад уволившимся преподавателем-нянечкой, потому что, в конце концов, прямого и неоспоримого отказа так и не последовало. Женщина обещала призрачное «я посмотрю, что с этим можно сделать, и вам перезвоню». Посмотреть она может и посмотрит, но это её «однако вам лучше ни на что не надеяться» — особой надежды в упорный сонхунов разум не вселяло. К тому же, расхожая фраза об обещании перезвонить редко когда заканчивалась настоящим звонком. Шанс же должен быть. Должны быть другие варианты, пускай насчёт этого Чонвон не соврал — не факт, что был прав по поводу всех остальных подробностей про то, что у Сонхуна не появится доступа к личной информации другого человека. Даже если он уверен, что тот же дом малютки имеет в базе остатки данных Сону, надеяться не на что. Ему не помогут, скорее всего. Но Пак обязательно что-нибудь придумает: всё, что было предпринято до, не могло пройти мимо зря. Он шагает по опустевшей мостовой, что видел во сне; высматривая то, чего ему не найти — и не видит ни одной розовой макушки. По большому счёту, даже тот парень в метро, когда перед носом схлопнулись двери последнего на тот день поезда, мог ему просто померещиться. Сону мерещится ему просто везде, и удивительно, что до сих пор не померещился в Чонвоне. На южный Каннам Сонхун прибыл ещё и жить именно потому, что здесь они встретились впервые. В этом самом приюте. В надежде, что даже если и переехал, хён не мог забраться далеко — выбор поиска кошивона пал на район между Нонхёном и Сочо. На периферии. Встретить его там случайно, как сосед встречает соседа во время прогулки, была наибольшая вероятность. За офисными высотками скрывался лес многоэтажек, спальных районов для довольно зажиточных семей и маленьких домишек в промежутках, которые очень мало напоминали собой что-то приличное: скорее хорошо замаскированные лоском трущобы. Или же правильнее будет сказать просто «коробки»? Но в одной из таких собрался около месяца жить Пак, надеясь, что, возможно, там же живёт и хён. Раньше всё было так наверняка, учитывая материальное состояние воспитателя. Но спустя десять лет у парня нет никаких гарантий на то, что ничего не изменилось. Хотелось бы, чтобы хён проживал лучшую жизнь — да. Но почему бы Сонхуну просто не позволили его найти? На улице, как потерянную драгоценность, которую ищешь, ползая на коленях, случайно уронив на тротуар. Или как лицо умершего в сотне чужих, надеясь, что он не отправился на небеса, а всего лишь куда-то уехал, и при большом желании ты сможешь встретить его снова. Это всё неверие в то, что людям иногда может не везти. Нога приставляется к ноге, когда Сонхун замирает в резком осознании, пока перекручивает слова консьержки. » — Но знаете, я женщина опытом умудренная и многое в своей жизни повидала. Не хочу, чтобы такой молодой человек, как вы, явно не равнодушный к другим — тратили сильно много времени и мучились понапрасну. Так что я, конечно, сделаю всё возможное и не очень, но мой вам совет. Прислушайтесь к нему: на вашем месте я бы на всякий случай заранее проверила базу кладбищ» «Там кого-либо найти гораздо проще, чем среди живых». Сонхун проверяет наручные часы, чтобы свериться со временем, которое надиктовано его сном. И, поскольку в запасе ещё чуть больше часа — решается. Лучше бы она, та женщина из приюта, была не права. К тому моменту он пока ещё не знает, что один звонок полностью перевернет его план на день.

на следующий день, 22е ноября.

Скоро Новый год, чуть больше месяца и недели осталось, и его хотелось бы встретить вместе, ведь… Как встретишь, так и проведёшь, а Сонхуну хотелось бы провести его вместе с найденным воспитателем. А не за его поисками. И ещё, после этого — много-много лет так же. В конце концов… Это начало нового десятилетия — две тысячи двадцатого года. Если встретить его плохо или в одиночестве, то не просто один год пойдет насмарку, а целая декада? Суеверный и верящий в знаки судьбы Пак готов сделать всё, что угодно, и хоть на пупе извернуться — но найти хёна вовремя, чтобы как минимум ближайшие десять лет прошли с ним рука об руку, ибо он верит в приметы не меньше, чем в собственное везение, но. Неужели Пак не успеет найти главную часть своей «семьи» до праздника и всё-таки проведёт его один? А что, если консьержка права, и хён вообще умер — и Сонхун не успеет не до Нового года, а. Вообще никогда? Как и собирался, снова в метро он оказывается к тому же времени, что был во сне, только спустя сутки. Там, пока спускается вниз, к вагонам, на стенах, мимо которых проезжает на эскалаторе, Сонхун замечает какие-то листовки с лицами подростков. И все они помечены, как те, что в розыске. Неподалеку от своего кошивона он тоже видел улицу, на которой разбросаны листовки с объявлениями о поисках и контактных номерах родителей с полицией. А ведь он мог бы быть на их месте, но, возможно, в Йосу дело уже так и обстоит — до Сеула дойдет же не скоро? «Если вы увидите этого подростка — пожалуйста, позвоните по номеру…» — а Пак уверен, что на одной из станций видел как минимум одно похожее лицо; но и это совсем не его дело, когда он в похожем просаке. А значит и в состоянии понять, что причины для побегов из дома могут быть у кого угодно, вне зависимости от возраста. Сонхуна, во всяком случае, все эти молодые лица, под стать своему, и тот факт, насколько их активно ищут — напрягает. Как и напрягает много других вещей. Обещают первый снег. Сонхун же надеется, что до него пока дальше, чем прогнозируют — было бы просто замечательно встретить его уже вместе с хёном, когда бы всё улеглось. Тогда бы снежинки стали закреплением того, что всё будет наилучшим образом. Но пока что Пак только сопротивляется порыву ветра, против которого идёт, медленно вползая в напиханный людьми вагон. — Давно не виделись, Сонхун-а, — вскоре слышится голос где-то сбоку. «Двери закрываются на станции Чамщиль» — двери сильно скрипят, закрываясь. Та самая фраза из сна, проговоренная Сону-хёном… Прошибает, как электрошоком, потому что знакомый тон не просто звучит донельзя близко к уху, но и явно обращается к сидящему на сидении парню. Он медленно поднимает голову, искренне (почти не) удивляясь тому, кто перед ним стоит. — Ну привет-привет, — знакомый, но совсем не тот, на который Сонхун рассчитывал. Еще и приветствует, будто впервые познакомились, тц. Хотя не сказать, что видеться второй раз в жизни — это прям так уж много. — И что это такое? Вы только посмотрите, — продолжает причитать отчего-то оскорбленный существованием Пака с ним в одном вагоне Чонвон, деловито при этом притопывая ножкой. — Преследуешь меня? Разве ты не говорил, что это город миллионник? — кривится Сонхун от терпкого привкуса очередного «совпадения», которое вызывает подозрения в своей действительности; может, всё не случайно? — Ага, — звучит по-кошачьи и Сонхун чудом разбирает. —Почему из миллионов людей я тогда должен был выбрать именно тебя, а? Какими заслугами? Урегулируй свою самооценку, прежде чем выходить в общество, мой тебе совет. Сколько советчиков нынче развелось, надо же. А не хотят ли они, чтобы Сонхун им посоветовал-… — За собой следи, — но только это посоветовать и получается; так, беззлобно, потому что по-другому Сонхун не умеет. По крайней мере, на Чонвона грубить в открытую — язык не поднимается. Чонвон на это только поджимает губы и медленно поднимается: вагон забит до увалу, вместе не сядут, а общаться на таком расстоянии не то чтобы удобно; их темы не располагают к тому, чтобы их слышал весь вагон. Вот и просёкший это Ян тащит Пака за край толстовки, чтобы отойти к наименее заселенному людьми краю. — Какие люди… — бубнит он себе под нос, почти спотыкаясь, но ругательство сдерживает в пределах шарфа. В какой-то момент решает начать приветствие с самого начала, мол, все хуйня, давай по новой. Шапка и весь этот странный стиль кстати, на нём тоже забавно выглядит: ещё чуть-чуть, и Сонхун перепутал бы его с миньоном из-за очков, не узнав. — Сколько лет, сколько зим. Как дела? Как прошли первые дни в Сеуле? — мурчит Янвон, делая вид, что ему это правда интересно, что вряд ли. Сонхун его вопрос почти игнорирует, это понимая. — И почему в этом огромном городе я бесконечное количество раз случайно встречаю именно тебя, а не того, кто мне по-настоящему нужен?.. А Сонхун ох, как не знает, кто ему нужен на самом деле. Чонвон способен помочь, только ещё об этом не знает. — К слову о том самом, как продвигаются поиски? Сонхун даже думать об этом не хочет. Агрессивная консьержка, которая снизошла до его непутёвой душонки, всё-таки сдержала обещание. Спустя час с копейками она не просто перезвонила, а даже поделилась данными. Сказала строго-настрого, что если кто-то узнает, как она ему помогла — в тюрьму пойдут вдвоём. «Перед твоими грустными глазами-бусинами я, конечно, не устояла, но ты учти, пожалуйста. Его контактные данные не имею передавать никакого права, но нашла для тебя более безопасный вариант. Если об этом хоть кто-то узнает, то подобным образом плавиться от твоих речей защитники закона уж точно не станут. Только между нами, пацан, даю тебе прописанный твоим преподом старый адрес, который был указан им же в личном деле. Насколько достоверный источник — одному Богу известно. Так, вообще-то, делать нельзя, повторю. Правильный он или нет, живут там прежние жильцы или давно съехали, на самом деле ты ничего ни от кого не получал и не знаешь. Уж будь добр, сделай вид». Часть просьбы со стороны своих усилий она выполнила, сделав всё возможное. Сонхун не смог бы упустить такой шанс, он пошёл напролом. Вооружённый адресом, он почти свихнулся, поехав туда сразу. Признаться честно, несколько часов Сонхун провёл за наглой слежкой, чтобы хотя бы примерно понять, как выглядят нынешние жильцы той квартиры и похож ли хён на них хоть отчасти. Рассказать об этом Чонвону — засмеёт, так ещё и добавит то, что Сонхун не желает слышать больше всего на свете: А я же говорил! В квартиру, указанную в досье Ким Сону он всё-таки приперся, будучи готов сжать преподавателя до хруста в костях — в обьятиях, но ему открыла какая-то женщина, не сказать, что особо трезвой наружности. К ней же пришлось набиваться в гости, чтобы попытаться застать в виде более адекватном и выпытать, как можно связаться с владельцем. Квартиру, как он и думал, сдавали в аренду, потому что на покупку жилья денег нет даже у настоящих богачей — чего уж говорить о таком сословии. Худо бедно, но в виде номера арендодателя он получил какой-то странный набор цифр, который, как позже выяснился — был кодом страны. Америки, прям так скажем. Позвонить со своего незаряженного деньгами старья за границу он бы не смог: это всегда было дорого, да и отключенный собственный телефон теребить за душу не хотелось. Так Сонхун и пошёл на поиски телефонной будки, найдя которую заплатил оставшимися деньгами, чтобы связаться с тем самым призрачным хозяином квартиры, в которой когда-то снимал комнату его Сону-хён. Всё, чтобы выйти на его след. Арендодатель так и не вышел на связь, однако тут Сонхуну повезло с автоответчиком и предложением оставить голосовое сообщение: худобедно, смешав свой корявый английский с чистым корейским, парень оставил свои данные. Почту и номер корейского телефона. Сообщение всё-таки пришло. — В общем, мне удалось найти его след, там, где я и планировал. — Что, серьезно? — Ян держит за поручни и периодически ловит нарушающееся из-за поворотов вагона в тоннеле равновесие. — Это же такая невероятная удача! Шанс был один на миллион. Признаю, что поражаюсь твоим упорством. — Но теперь я не знаю, что с этим делать… Получил только его старый номер. — Пытался звонить? — Конечно. Я пытался, но номер не действителен. Скорее всего, у него уже сменился не один владелец. Всё-таки десять лет прошло… Не знаю, где теперь искать дальше. — Дурень, — хмыкает Чонвон свой привычный вердикт по поводу айкью Сонхуна, — к каждому номеру же привязана история. Можно проверить личные данные. — Можно?! — Ну, точнее нельзя, но нельзя не значит, что невозможно… Все паспорта привязаны к номерам, и по старому номеру можно найти паспорт. По паспортным данным — новый номер. Из-за того, что номера настолько облегчают поиск, их непросто раздобыть, но раз ты его всё же нарыл… Через номер возможно узнать все, вплоть до адреса, если он, твой воспитатель, конечно, прописан в новом жилье официально. Вагон пошатывается, подталкивая почти всех стоящих куда-то вбок. А Сонхун резко вспоминает ещё раньше смутившее его обстоятельство, пока ловит Чонвона и разглядывает его эмблему на плече, представшую перед глазами более крупным планом. — Почему, как тебя не встречу, — помогает он ему выровняться, — ты всё время в школьной форме? Сейчас же каникулы. Ответ удивляет. — Я хожу в частную школу, у нас другое расписание и вообще учебный план, — потому что это значит только то, что Чонвон до безобразия богатый, и при этом что? Просит у Сонхуна денег на восстановление за чемоданный урон? Или же это из вредности так происходит, а не из желания обогатиться? — Отдыхаем, когда другие учатся, и наоборот. Частная школа, хотя Ян совсем не производит такого впечатления. Да ещё и в общественном транспорте катается, а не с личным водителем. — Тогда почему ты в метро?.. — Люблю спускаться до уровня простых смертных вроде тебя, — складывает он глаза полумесяцами так, что Пак уже не может понять, шутка это или нет. Вряд ли Янвон ему расскажет, что, на самом деле, депрессивно катается в вагоне метро с первой до конечной, чтобы послушать подкасты и погрустить о своем женатом мужике: а школьную форму надевает только за тем, чтобы все думали, что он при деле, едет домой, мол, и не приставали. Школу-то давно бросил, а форма вот, осталась. Не нужно ему образование, когда его обеспечивают на жизнь вперед. Да ещё и человек, которого он любит — но с Сонхуном об этом не поговоришь; иначе он заберет у Яна право корректировать и советовать по похожему поводу. Чонвон просто вредина и сказочник в одном флаконе — вот и всё. — А если серьезно, то всё потому, что я избегаю общества людей. Парадоксально, что при этом катаюсь в метро, да? Но на самом деле, здесь ты не должен ни с кем любезничать и проявлять манеры, как с тем же водителями — при нем тоже надо постоянно держать лицо, а я от этого жуть, как устаю. Но в роли-то ему нужно быть до конца — особенно перед Сонхуном. — А что за школа? — Тебе это о чём-то скажет? — не желает настолько углубляться в свою ложь Ян. — Возможно. Есть же всякие школы с углубленным изучением всякого… — но Пак никак не унимается. — Айти там всякие. — Ну, раз на то пошло, я как раз оттуда, — вот Ян и решает ему подыграть, продолжая правдоподобно врать, лишь бы тот отстал. — Чонвон?.. — Что? — но пока ещё не понимает, насколько же это была дурная затея — рандомно поддакнуть на первое попавшееся предположение. — Тебе случайно не нужно ещё больше денег? — Чем то, что ты мне уже задолжал? — скептически приподнимает мальчик брови, в надежде, что старшеклассник откажется, а Сонхун уж слишком активно на это кивает. — Ты ведь умеешь взламывать?.. — Ой-ой, началось. Я так и знал, что этим всё закончится. Сонхун, ты хотя бы понимаешь, что пробивать адреса по паспортным данным, а те пробивать по номерам — незаконно? — Да. И если понадобится — возьму на себя за это полную ответственность. Что ж, походу он ни секунды не врал, когда говорил, что готов на всё ради своего старшего. Чонвон готов сделать разве что рука лицо, но не отказывается. Потому что ложь не полная, а, пожив добрую часть своей жизни в нищите и научившись зарабатывать самыми невероятными способами, помимо отмывания денег через подстроенные аварии и сальтухи под колёса чужих машин — что-то в деле, о котором говорит, Ян разумеет. — Скинь номер, дальше я оценю возможности. Но и я ничего не буду обещать, понял? Я ещё только школьник, чтобы проворачивать тебе такие невероятные сталкинговые аферы. И наперед не давай то, что не относится к долгу за ущерб. Потребую деньги, только когда мне будет, что дать тебе взамен. А о том, что какое-то время зарабатывал на сливе информации айдолов фанаткам — Чонвон ничего не скажет. Откуда, по вашему, сасэнки берут чужие номера телефонов? Он только поинтересуется, чтобы поскорее переключить тему: — Откуда ты едешь, кстати, путешественник? — Мм… С кладбища. — Ого, даже ходил по кладбищу, чтобы его отыскать, — поднимает глаза к потолку Ян. — По-моему ты, дорогой мой, действуешь немного неразумно: мертвых ещё больше, чем живых в офисных районах. — Возможно… — Надо поступать мудрее. Может, не всё столь плачевно, и он все еще ходит по земле, но вообще уже давно не в Корее. Сонхун, во всяком случае, ставит крестики напротив «кладбище», «морг», «похоронное бюро» и «дом праха» — и выдыхает с облегчением. Могильников и даже урн с прахом с именем Ким Сону предельно много, и искать там кого-то бессмысленно. В целом его имя оказалось достаточно распространённым, но у одной половины в базе были фото с совсем непохожими на нужное лицами, а у второй не совпадала примерная дата рождения. Пак запомнил, что его хён родился летом, потому что в один из дней все дети собрались вместе, чтобы поздравить с днём рождения своего любимого воспитателя. Это был конец июня — Сонхун помнит, как выводил двузначное число на самодельной открытке и маленьком письме, но никак не может определиться, какое. Мечется между 24 и 26; в памяти даты и цифры плывут. Но именно они до поры до времени помогают отмести ненужные варианты. Но, всё-таки. Какое же облегчение, что Ян оказался просто школьником из частного заведения, который ещё и может помочь с поисками. Потому что в какой-то момент Сонхун даже начинал думать, что Чонвон, на самом деле — призрак.

***

«Прибывает последний на сегодня скоростной поезд, внимание. Просьба отойти за желтую линию. Повторяю. Все встречающие, отойдите за желтую линию»

Непонятно, кто кого должен встречать, когда на платформе абсолютно пусто в это время суток — совсем скоро уедет последний городской автобус, поэтому даже те редкие пассажиры, покидающие поезд, не идут, а бегут к остановке за вокзалом. Но роботический женский голос все равно продолжает говорить одно и то же на повторе — про каких-то встречающих. На ступеньку опускается нога в ботинке, чем-то смахивающем на военный — подростки частенько носят подобную грубую обувь вне школы, да и та часть одежды, что остается повыше, целиком и полностью выдает в приезжем того, кому не более восемнадцати. За собой он тащит сумку среднего размера и, наконец сойдя с вагона, протяжно выдыхает. Оглядывается, чтобы оценить столицу, в которой давненько не бывал. Капюшон толстовки, рваные джинсы — все по классике, как нужно. Скоростной поезд из Йосу, почти самой дальней точки по отношению к Сеулу, стоит достаточно дорого, но родители Сонхуна покроют любые траты, коли они сделаны в процессе его поисков. Джэюн смотрит на большую дыру между двумя стенами, сквозь которую видно высотки вдалеке: на вокзале есть крыша, но частенько нет стен по бокам, а потому платформа обдувается всеми ветрами, однако, в то же время, оставляет открытым потрясающий ночной вид. Что ж, новое путешествие кажется многообещающим. Поезд выпускает накопленный пар с надрывный звуком, и слышимый после него скрип отныне будет принадлежать только грузовым вагонам, которые ездят после полуночи. Джэюну остается только догадываться, куда бы мог пойти подросток, когда вокруг него один металл да заводской с однотипными многоэтажками. Там везде горят окна, кипит своя жизнь — по семье за стеклом, и не важно, из скольких людей она состоит: может там полно одиноких, но вряд ли они когда нибудь будут более одинокими, чем подросток из деревни в большом мегаполисе. Джэюн поспешит это исправить, и облегчит непомерную как для возраста Сонхуна ношу на его плечах. Он пока ещё слишком молод, чтобы понять, что для него ошибка, поэтому таким, как он — нужна помощь таких, как Шим. Сыщик тяжело вздыхает, почти как поезд за ним секунду назад, а затем решает пойти вперед — как и однажды шагал Сонхун — куда глаза глядят. Теперь он собирается полностью влиться в возрастную категорию и чужое настроение, пускай самому вот уже гораздо больше, скоро пойдет четвертый десяток — только поставив себя на место подростка возможно более менее представить, куда бы и зачем бы ты мог пойти. Вот Джэюн помимо сыщика и поиграется в актера. Наблюдая за чужими личными данными в своем телефоне, доступ к которым есть только у работников полиции, Джэюн довольно быстро добирается до общественного туалета подле синей ветки метро, но там, как ни удивительно — находит лишь брошенную карточку с изображением зайца, отныне как никогда далекую от своего владельца. Сонхун себе даже не представляет, как по его неуклюжести ему снова случайно, но несказанно посчастливилось — проездную карточку потерял к лучшему; вообще зря расстраивался. Потому что теперь отследить его столь просто, как планировал частный сыщик, переодевшийся в подростка, у себя в голове (прийти по высветившемуся с датчика карточки адреса, взять Сонухна за руку и просто увести за собой) не получится. — Потерял её или выкинул нарочно?.. — размышляет вслух Шим, пока на эскалаторе едет вниз, к выходу с вокзала на ночную улицу. Что ж, это значит только одно: Джэюн имеет дело с сильным противником — подросток либо умненький, либо на удивление везучий. Но ни одно, ни другое — не позволит ему оставаться потерянным вечно.