november 22th ‘ 2019 ‘ кошмарным сном, который тебе снился — оказалась моя жизнь.
26 марта 2024 г., 15:31
Примечания:
плейлист: https://youtu.be/9g_mXPggD0Y?si=0X-pD9jeGAT5h7ZB
Чонвон проворачивает ключи в замочной скважине, заходит внутрь своей роскошной квартиры на высоком этаже. И не успевает сделать даже пару шагов из коридора в гостиную, как на него вылетает раздетый по пояс мужчина, чтобы…
Заключить в крепкие объятия.
Чонвон всегда заглядывает в беспилотный круглосуточный магазин подле его «королевского» комплекса многоэтажек: там нет продавцов, как и необходимости с кем-либо контактировать; только одна касса самообслуживания. После трёх часов прослушивания подкастов в вагоне, случайной встречи и диалога с Сонхуном в метро, ни на кого, кроме Чонсона и пачки рамёна, он сегодня не рассчитывал, но прихватил ещё и мороженое. Пакеты именно с ним выпадают из рук, когда Чонвон замирает на месте, стоя, как истукан — пока его сжимают в неимоверно теплых (особенно после ноябрьского липкого мороза) руках. Чонсон прижимает его к себе так, словно этот их раз, когда они видят друг друга и могут позволить себе касания — последний, хотя это не правда. Так не бывает, такого просто не может быть. У них впереди ещё много счастливых дней, но хён сжимает его настолько крепко… Как-то, что уже потерял (но увидел снова), а не вот-вот потеряет. С дрожью и некоторым трепетом, который Чонвон замечал за ним очень редко.
Яновы кошачьи глаза наливаются блеском по мере медленного расширения, а чонсоновы руки — сжимают плечи покрепче, прижимают его тело к своему. Старший всегда обнимает как бы «сверху», становясь выше прежнего, а у Чонвона есть привычка чуть горбиться, и лезть даже к тому, кто ниже него — тянуть руки вниз, к земле, залезать подмышки. Глупо, но даже в объятиях они отлично сходятся. Чонсон всегда как большая ложка, Чонвон — его маленькая.
Но с чего такая реакция? Ян вроде даже поздороваться не успел, только переступив порог, сделал два шага, и тут на тебе. Неужели что-то случилось?
Отчего-то становится неспокойно.
— Ты… — Чонвон пытается сделать шаг назад от неожиданности (в здравом уме он вряд ли бы захотел отстраниться), но Пак не отпускает его ни на секунду, и делает столько же вместе с ним. Его невидимые следы от босых ног покрывают следы младшего, что не остаются на полу после носков, которые Ян даже не успел снять. — Что, только проснулся? — Чонвон знает, потому что на подобные нежности Сон способен только когда находится в оторванном от реальности состоянии; слишком сонный или уставший, он себя отпускает, хотя во всё остальное время почему-то ведёт весьма скупо в проявлениях. Держит жёсткий контроль в плане эмоций, как, в принципе, и подобает всем правильно выросшим взрослым. Правильно вырастают, наверное, те, у кого с годами увеличилось не только тело, но и ответственность на пару с самообладанием.
Чонсон владеет собой лучше кого-либо ещё; и потому Чонвон никогда не чувствовал себя так, словно может расслабиться до конца. Будто тогда бы он в миг его упустил.
Старший касается его виска своим, стукаясь головой до ощущения легкого головокружения, и, снова проводя ладонью по шелковистым каштановым волосам Чонвона, шепчет в самое ухо, без всяких двойных смыслов, пошлости или чего-то ещё, что могло бы противоречить моменту. На дне рёберной решётки ноющим гнойным нарывом, который не сможет зажить, остаётся только глубоко болезненное переживание, как будто он, Чонвон…
— Мне снилось, что ты умер, — и когда казалось, что сами по себе объятия просто не способны стать крепче, а любое более сильное сжатие вызвало бы удушение, сломав ребра, Чонсон всё-таки прижимает к себе ещё крепче. До дрожи, до мурашек по коже. У Вона бесповоротно ёкает, разражается короткое замыкание в грудной клетке: вновь старший напоминает ему, что быть равнодушным к нему младший не способен по самой своей природе, как бы ни упирался. В объятиях от ощущения химии в организме хочется раствориться составом, который не способен выжить в воде; сахаром в лимонном кипятке. — Представляешь? И мне было так больно… — говорит он чуть ли не по слогам, из-за чего звучание его голоса, каким бы мягким ни было, ощущается, как удары молота по вискам. Заставляет Яна прочувствовать эту эмоцию, как свою, представив, что кто-то из них правда умер, и почему-то последняя часть бьёт по голове особенно сильно. Нет, он не врёт. Ему правда было больно, раз он поверил во что-то:
— Настолько реалистичное? Твоё ночное видение.
— Мгм, — кивает Пак, положительно мыча, пока у него продолжает разрываться сердце. — До самого конца я верил в то, что это по-настоящему, что правда происходит.
Написал ему, когда Чонвон ехал в метро, и, похоже, задремал, успев раздеться только до джинсов, пока ждал приезда своего ненаглядного.
— И как же… Это было? — так и продолжив стоять, расспрашивает Чонвон. Наверное, в этой информации нет никакого смысла, ибо оба они живы и всё хорошо, но всё-таки, почему-то ему хочется услышать, что вызвало такой сильный страх Чонсона его потерять.
Разве люди, которым на тебя все равно — будут видеть такие сны? Разве они будут тебе в них признаваться?
— Мне снилось, что я всё-таки сбил тебя на машине в тот день. А всё остальное, что случилось между нами после — будто бы было выдумкой. Я так сильно испугался. За тебя. За то, что ты не настоящий, и что всё вокруг тоже не настоящее.
— Всё нормально, тебе просто приснился плохой сон. Я же… Здесь. Вот он я, — переходит на шёпот младший, ощущая, как веки тяжелеют.
— Я надеюсь, что я больше никогда не увижу нечто такое… Это самое худшее, что может придумать разум по отношению к человеку, — крутит головой в неверии Чонсон; наверное, его до сих пор немного потряхивает при одной мысли об увиденной вариации, параллели их реальности, он же ведь… Правда чуть не сбил младшего однажды, тогда же, когда они познакомились.
Что, если существует мир, в котором Чонвон всё-таки умер — а Чонсону его показали?
Старшеклассник может ощутить, как крепко Чонсон сжимает ткань на его толстовке в области спины, всё стремясь нащупать его тело в своих руках и окончательно поверить в то, что парень перед ним настоящий, а кошмар закончился. И пока это происходит, а руки Чонвона, бывшие опущенными по швам, наконец неуверенно, слабо, постепенно поднимаются выше, чтобы уложиться на голые, распалённые лопатки старшего — Чонвон может думать только об одном: на самом деле, он уже давно чувствует себя так, как будто его правда сбили в тот самый апрельский день на шоссе у Ёмчана. Словно Чонсон не успел затормозить тогда; ощущения от их встречи вполне себе можно было приравнять к столкновению лба с металлическим каркасом фантома.
Потому что ни единого дня с тех пор, как встретил Чонсона — не чувствовал себя в норме.
— Ты правда боишься, что я когда-нибудь умру? — спрашивает он в полушёпоте, едва ли вырываясь в более явные ноты на гласных.
— А как можно этого не бояться? — задаёт в пустоту вопрос старший, когда утыкается носом в плечо Чонвона и вдыхает его родной аромат. Хёну понадобится ещё какое-то время, чтобы насладиться тем, что Ян настоящий: вспомнить, каково это — когда всё в порядке. Похоже, его сон был слишком долгим. — Ты самое дорогое, что у меня есть.
— А как же Ники? — смаргивает равнодушие к чонсоновой семье Ян.
— Он мой ребёнок.
— Вот именно, Чонсон. Он — твой ребёнок, а я… — и Чонвон никогда не признается в том, что прибедняется специально, чтобы его убедили в обратном.
Он не играет ни с чьими чувствами, кроме своих собственных, хотя по итогу делает больно всем — он всего лишь хочет услышать от Чонсона озвученным что-то, о чем тот всегда молчит. Он желает, чтобы старший это сказал — чётко и прямо. Раз он уже начал — пусть говорит до конца, хотя, стоит признаться, в глубине души Ян действительно понимает, что у Чонсона-хёна нет причин дорожить кем-то сильнее, чем собственным сыном: родную кровинушку мало что перебьёт.
— А ты — больше.
— Как можно быть больше?
Однако Чонсон отвечает столь скользкими словами совершенно бесхитростно, отчего Чонвон совершенно не в состоянии понять, насколько это искренне на самом деле:
— Он — данность. Я не выбираю быть рядом с ним: я его отец и обязан, даже если откажусь от брака, поскольку он уже родился, и ни в чём не виноват. Дети ведь раз и навсегда в нашей жизни… Но рядом с тобой я выбираю быть каждую секунду, даже когда волен делать всё, что угодно, и потому же могу уйти бесчисленное количество раз. Я… Никогда не меняю своего решения в твоём отношении. Чувствуешь разницу?
Но как долго это продлится?
Чонвону страшно, что у любого времени есть они — рамки. Начало и логический конец, когда история и персонажи себя изживают. Если для Чонсона трагедия — это сон, в котором Чонвона нет, тот для Чонвона трагедия… Это реальность, где всё наконец становится на свои места. Где всё хорошо, но.
«Складываться, как надо» — значит «вовремя расстаться». Потому что быть на своих местах для них значит быть порознь.
Раз-дель-но.
Чонвон не хочет, чтобы становилось, как надо; и Чонвон не хочет, чтобы всё было хорошо. Потому что это обозначает только то, что Чонсон целиком и полностью погрузится в семью и забудет о нём в один прекрасный день. Чонвон преследует другое, но. Разве распад семьи и ребёнок, оставшийся с одним родителем — подходит под слово «хорошо»?
Пусть лучше будет плохо, да — но так, как-то нужно Чонвону.
— Когда мы порознь, прошу, приходи в мои сны только с добрыми вестями. Мало ли, я видел будущее? — он тяжело вздыхает, только чтобы спросить на выдохе: Чонвон-а, ты же никуда не собираешься?
То, на что и сам прекрасно знает ответ: Чонвон от него и так никуда не денется. Некуда, да и не к кому. Да и не зачем. Счастье в своем самом большом несчастье он нашел здесь.
Янвон опускает глаза, хмыкнув, ведь лишний раз убеждается, насколько у них всё плохо. Они оба больные на голову. Пусть трудно что-то понять: насколько честны слова старшего? Чонвон привык сомневаться во всём мире и, увы, даже перед Чонсоном эта привычка не сделала исключения, а лишь обострилась, потому как было столь страшно его потерять; перед ним уж подавно доверять не получается ничему — здесь всегда придётся держать уши в остро, чтобы, пока он разрывается надвое между семьей и своим молодым мальчиком для постели, не упустить своё.
Но о некой созависимости соврать не придётся.
— Успокойся, — уверяет его Чонвон, — ты уже старик, а мне ещё жить и жить. Если кто-то из нас и умрёт, то ты будешь первым.
Тридцать шесть — это же так много по меркам семнадцатилетнего. Между ними чуть ли не целая жизнь, и в теории, Ян сам бы сгодился ему в сыновья, если бы Чонсон стал отцом в шестнадцать.
— Спасибо тебе, конечно, большое, — вовсю хохочет Чонсон, и какое-то время перед тем, как он отстранится, Чонвон может почувствовать, как дёргается от яркого смеха его грудь и торс; всем собой он заражает чем-то приятным, а затем всё-таки становится дальше, отпуская Чонвона после долгих объятый, умиляясь с него и трепля по волосам напоследок, — За комплимент.
Они уже очень давно так долго не обнимались.
— Да пожалуйста.
— Я приготовлю тебе поесть, — как мудрый взрослый, игнорирует издевки малолетки Чонсон, хватая Вона за плечи, пока его тело отдаляется, чтобы позволить наладить зрительный контакт.
— Не стоит, я не голодный… — но Чонвон упертый, как и всегда, хотя ничего не делает с тем, что его мягко гладят по щеке, прежде чем окончательно отпустить.
— Это тебе так кажется. Сколько вообще можно питаться одними рамёнами? Я тебе столько денег оставил на этой неделе, а ты опять ешь только еду из круглосуточных магазинов. Даже капусту оттуда покупаешь — нет взять кочан нормальный с рынка?
Порой сдаётся, что у взрослых срабатывают какие-то свои заводские настройки, поэтому Чонвон не пытается мешать хёну бубнить. Порой даже слушать что-то такое, если оно от него — комфортно. Мама вот никогда не пыталась проявлять заботу: ни в каком виде, в том числе и в брани с любовью, поэтому Яну, как неискушенному ребенку, это не успело надоесть.
Чонсон же умел показывать себя заботливым по-разному, пускай никогда ни о чем не говорил в открытую.
— Ну… Мне так ближе и быстрее.
— Пасту будешь? — он, не удержавшись перед чужим очарованием, притянув Вона за обе щеки своими ладонями, со всей силы чмокает его в лоб (так ещё и с причмоком), а затем разворачивается и убегает за порог гостиной так, как будто боится получить сдачи. — Раз я уже здесь, то…
Так уж получается, что в лоб он целует чаще всего — привычка, с помощью которой он показывает не так собственное превосходство, как взвешенное решение оберегать и обеспечивать человеку, которого он целует таким образом, безопасность; а жену он так не целует точно. Они с ней весьма далеки друг от друга: только и варятся в корзине своей семейности, но близости душ у них никакой.
Насколько понял Чонвон, своей семье старший сказал, что задержится на работе, поэтому сегодня останется на ночь. Такое случалось не часто, поэтому было сродни празднику. Им бы и ощущалось, не чувствуй Ян себя в последнее время настолько угнетенно. Всему виной те подкасты. Они будили в нем что-то странное и вызывали все больше сомнений касаемо будущего, потому как разные психологи открывали глаза на новые стороны медали; и всё больше казалось, что ещё чуть-чуть — и Чонвон, поверив, бросит все к чертовой матери. Однако в дальнейшем хватало всего одного нежного взгляда и поцелуя в лоб — и он сдавался уже с попытками отыскать здравый смысл. И перейти грань все никак не получалось, а ещё этот Чонсон со своей заботой… Чонвон таял каждый раз, стоило его решению только повторно затвердеть.
Раньше, среди них двоих, куда более хмурым казался Пак, но теперь они чередуются. И когда один ходит с кислым лицом, другой пытается восполнить его недостающую батарейку — и так туда-сюда.
— Да что угодно нормально.
— Я же говорил, что ты голо-о-о-дный! — сегодня, похоже, куда больше заряда жизненных сил у Чонсона.
Чонвон просто смиренно кивает, наблюдая за тем, как полуголый после дремли на диване Чонсон, пока хрустит затекшими от неудобной позы конечностями и суставами, лениво плетётся на кухню, на которой сам Ян обычно готовит бутерброды с капустой для его сына. Старшеклассник смотрит на линии на его спине: мышцы, что двигаются вместе со старшим во время его ходьбы и этой необоснованной привычки сутулиться. Он слишком уверен в себе и богат для подобного языка тела, но. Говорят, что часто ходят с неровной спиной и подкрученными вовнутрь плечами те, кто испытывает слишком большой вес лежащим на них, и речь идёт не о каком-нибудь портфеле или таскании настоящих, существующих в физическом мире тяжестей.
А об ответственности, от которой и сам Чонсон не смог бы отказаться: вот от тяжести жизни он и прогибается. А Чонвон не такой. Чонвон не берёт на себя ответственность, а по-детски требует, чтобы её взял кто-то другой, пускай отдаёт себе отчёт в своих действиях — не прогибается, а изворачивается нарочно.
Он себя таким выбрал.
— А где Ники? — сам он поспешно снимает куртку, проходя вглубь помещения.
— Они с матерью уехали за покупками к новому учебному году.
Вот оно как. А Чонвон не поедет за покупками к школе больше — он же её бросил. И пусть это было его решением, никто его не вынуждал и не заставлял; отчего-то слышать, что у кого-то другого всё это есть… Нелегко. И даже немного завидно, словно Ян успел не единожды пожалеть о своем решении «прервать детство раньше времени».
Почему-то, когда Чонвон увидел жену и ребёнка Чонсона впервые, он сразу расстроился. Как будто знал, каким препятствием они послужат, хотя не планировал ничего: ни влюбляться в него, ни делить постель, ни строить какие-либо отношения другого рода. Однако оно само решилось как-то иначе. Ян словно заблаговременно знал, что женщина и ребёнок принесут проблемы.
Это происходило постепенно, но будто было уже предрешено. Может быть, Чонвон влюбился в тот самый момент, когда о нём позаботились впервые в жизни: просто ощутил себя безопасно и защищенно, после чего больше не захотел отпускать эти чувства.
Как там говорили психологи в подкасте? «Любишь своё самоощущение рядом с человеком, а не самого человека», верно?. Но, похоже, в случае с Чонсоном у Чонвона всё зашло куда дальше: он любил всё, связанное с ним — и его личность, разобранную по мелким квадратикам-пикселям (как когда он хорош и в 140р, и в 4000 HD), и все связанные с ней проблемы да трудности, которые свалились и на собственную голову в конечном итоге, в том числе. Но он не восхищался этой любовью, как и своей способностью её испытывать. Чонвон знал, что она отравляющая. Обожал и одновременно ненавидел общие будни, катаясь на своём возлюбленном и его настроении, как на американских горках.
Ах, точно, Чонсон же тоже американец по сути; вот оно и сошлось. Его второе имя Пак Джей.
Иногда Чонвон думал, что хочет умереть — Чонсон никогда не был главной причиной. На самом деле, Ян просто хотел зажить по-новому, начав с чистого листа так, чтобы не повторять старых ошибок. Но его главной, наверное, было само по себе рождение. В этом теле, в этом городе, в этой семье. А потом, тот факт, что он попал именно под машину Чонсона — просто эффект домино; всё шло наперекосяк ещё задолго до его появления. А из всех тех вещей, что в его жизни сложились не так — больше всего Ян желал выбраться именно из этой ситуации с Паком. Просто его никогда не знать, чтобы расставаться не было настолько больно; сейчас для него это совсем невозможно.
Но только хён в последствии и заставлял его хотеть жить: только Чонсон мог стать единственным поводом остаться здесь подольше.
в центре поля, во дворе комплекса многоэтажек, но вороны над ним, наверное, могут только насмехаться, а никак не бояться. Не пугало а смешило какое-то получается из-за своей жалкости и потрёпанности. Но ребёнок — это как лакмусовая бумага, и по нему всегда видно, заботятся ли о нём родители и делают ли они это достаточно.
После заботы Чонсона, к удивлению — Чонвон ненадолго стал выглядеть, как тот, кто, пусть получил ранки, имел милую семью, которая тут же их залатала. Такая вот обманка как будто, и поверить в неё почти получилось бы самому, если бы Ян посмотрел в зеркало. О нём заботится настоящий взрослый, а не его подобие. Чем-то вроде подобия он называл тётю, сестёр (не все они были старшими) и мать, которая умела только заливать в себя алкоголь и больше ничего: всю работу по дому выполнял Ян и его другие родственницы, но.
Тут перед ним вдруг резко возникает кто-то, кто пытается взять ответственность на себя. И, признаться, Ян по-чёрному завидует его сыну в том плане, что у него есть мать вроде той, с которой Чонвон столкнулся и даже успел поговорить; да ещё и такой отец. А не выиграл ли часом тот мальчишка лотерею? Чонвон, сам, как такой же ребёнок, пусть постарше, пытается подавить в себе странное ощущение ненависти по отношению к ни в чем не виновному ребёнку, уговаривает себя фразами из серии: они не виноваты, что счастливы.
В конце концов, в мире находится полно счастливых и богатых людей. Тебя, Чонвон-а, просто не хватит, если ты будешь ненавидеть каждого из них, кто ничего тебе не сделал, просто за факт своего существования. Тётя всегда в красках живописала, как богачи не достойны жить и, почему-то, Чонвон с лёгкостью ей верил, считая, что имеет право обдирать, как липку, любого, у кого хотя бы есть кошелёк (у него самого было только дырявые карманы). Мол, воровать у тех, у кого много — не грех, как и обманывать и подставлять их, но. Видя перед собой настолько честного и спокойного Чонсона, который помог фактически незнакомцу, когда со своими связями мог его растоптать, так ещё и забрать деньги себе… Янвону становится совестно за прежние свои мысли.
Но ведь Чонвон, получается, сам выбрал его — методом тыка, когда взор пал именно на его машину.
Ники, сын Пака, залезает на подоконник и, чуть ли не перекидывая стоявшие на нём горшки, машет уезжающему на текси парню из окошка. Чонвон на это только виновато отводит взгляд, отворачиваясь; как будто не заметил, хотя их глаза столкнулись.
— Папа, — тянет Ники, — этот парень… Такой классный. Я хотел бы себе такого старшего братика.
На самом деле, Чонсон помнит, что их малявка всегда жаловался и упрашивал мать родить кого-нибудь себе, чтобы была компания на будущее, вместе ходили в школу, и самое главное — дома не было так скучно одному. И тогда, наверное, впервые в голове Пака поселилась эта идея, но он не спешил её воплощать.
На этом всё не закончилось. Спустя примерно неделю Чонвон получил сообщение.
странный водитель фантома: как твои руки и колени? все зажило?
Чонвон сначала пугается этой весточке без приветствия и контекста, но потом, судя по имени и подписи «пятьсот тысяч вон, начало апреля» вспоминает, кто это. Деньги приходится стереть и оставить только часть с «начало апреля».
чонвон: всё нормально.
странный водитель фантома: а тебе не нужна работа случайно?
чонвон: нет, простите, но я сейчас ничего не ищу.
странный водитель фантома: ладно. но ты можешь в любой момент передумать, окей?
«звони мне, если что-то случится».
Говорил ли он это за тем, чтобы подыскать подходящий момент для подачи в суд? Чонвон не знал, как устроена вся та система, а потому от греха подальше решил не играться с огнём и оборвать все связи с водителем фантома ещё прежде, чем у них что-то началось.
год назад, май 2018.
Чонвон надеялся, что после того сообщения и его испуганного отказа впопыхах (он даже не стал спрашивать, что за работа, потому как желал сбежать от этого мужчины поскорее), они больше никогда не встретятся — от греха подальше, так сказать. К тому же, подросток ещё и твёрдо решил, что ему пора завязывать с подобным видом заработка-экстрима: этот раз броска под чужой автомобиль вполне мог стать последним как для его свободы (в плане похода в тюрьму, если бы тот мужчина оказался менее добрым), так и для самого тела школьника. Поэтому у него не осталось никаких поводов снова возвращаться к водителю фантома; даже мысленно.
Но в один день судьба решила иначе.
Механизмы крутятся чуть ли не с визгом, дребезжащие роботы, оснащённые специальными программами, повторяют монотонные движения, скрипя, вдалеке гремит комбайн, а Ян просто ходит вокруг механизмов и контролирует датчики: если какой-нибудь загорится красным, ему придётся звать подмогу по рации.
Вроде бы ничего сложного — если опустить и не брать во внимание тот факт, что ему приходится ходить вдоль и поперек весьма опасных механизмов; в особый стресс Яна это уже давно не вводит, потому как броски под чужие машины едва ли можно назвать менее опасными. А деньги как-то зарабатывать нужно. На этом заводе люди находятся только ради контроля и заведения техники: всё роботизированное и машинное. Пахнет маслом для смазки двигателей, немного солярой, словно здесь где-то поблизости находится ещё и кладбище поездов; немного гарью от переработки производственного мусора.
У Яна все щёки в грязи и каких-то чернилах — прежние черты, принадлежащие старшекласснику, почти не узнать. Да он и сам старается смотреть в зеркало как можно меньше, даже когда выходит в туалет, где оно, маленькое, висит в центре стены; в отражении себя не узнать, а оттого не страшно просто не может быть.
Однажды Ян забудет всё это, как страшный сон, а пока… Надо продолжать двигаться.
Помимо проверки датчиков, он таскает коробки и бегает на подножке у старших коллег. Работа, разумеется, незаконна, ибо никто его официально не устраивал (да и не имеет права Чонвон в своём возрасте, когда вовсю должен учиться и готовиться к выпускным экзаменам — кто его на работу законно возьмёт вообще?). Работа не из лучших и не самых чистых, но и её надо ценить — Вон её еле раздобыл, а в попытке отхватить рабочее место специально и с намерением работать в подобном месте ни за что бы сюда не попал. Один из дворовых хёнов предложил ему заработать, потому что сам не мог выйти в этот день. Почти сто тысяч вон за полный рабочий день — этого хватит на неделю, если совсем уж щедро питаться; ставка гораздо выше, чем в прочих местах и, возможно, удастся помочь сёстрам с коммуналкой и закупкой хлеба с рисом.
Чонвону, как и всегда, позарез нужны деньги, но он больше не считает свои прежние методы подходящими — все они устарели.
— Эй, малой, передай мне вот ту запчасть с верхней полки! — кричит старый мужик (обозвать его по-другому просто язык не повернётся). — Ну что ты стоишь как истукан, а? Я же сказал тебе подать…
— Там… Высоко, — честно признаётся Ян. — Я не достану.
— Ну значит это, там, — кивает мужчина, размыто тыкая пальцем в направлении какой-то статичной дорожки с лежащими прутьями, чем-то напоминающими множество металлических скалок. — Залезь ногой, подпрыгни и достань, — говорит мужик на диалекте пригорода, заметно начиная злиться. — Что тут сложного? Или все в твоем возрасте такие нежные? Не хочешь работать, так и скажи. На твое место найдётся множество других желающих работяг. Ставка в сто тысяч вон за сутки на дороге не валяется.
И понимая, что вводить этого персонажа в ещё больший раздрай явно не стоит — Чонвон успевает посчитать, что выполнить его просьбу получится быстрее и будет стоить куда меньших усилий, если он, вместо того, чтобы спорить, просто встанет на странную железяку и дотянется до готовой запчасти с верхней полки, о которой его просят.
И он это делает без задней мысли.
В какой-то момент стоявшая лента с прокручивающимися прутьями включается, и, от неожиданности не успевший сообразить Ян, на ней стоявший, даже не успев дотянуться до нужной мужику запчасти: вместо того, чтобы поскорее спрыгнуть — поскальзывается на движущихся металлический скалках и угождает опорной ногой прямо в одну из них. В тот самый механизм.
Дикий крик заполняет площадь пустынного завода, когда ногу Чонвона закручивает внутрь, как будто в ней нет и не было никаких костей.
Дальше всё как в тумане, но воспоминания восстанавливаются примерно с момента, когда зрачки раскрываются помалу, помогая самому себе вылезти из темноты. А один из коллег, который, судя по всему, оказал базовую медицинскую помощь (вот только не шибко это помогло для травмы такого рода) — щёлкая пальцами у него перед носом, уходит. Зато приходит другой — ответственный, который в прямом смысле слова палец о палец не ударил.
— Я начинаю тебе половину за не полностью отработанный рабочий день. Чтобы никому не говорил о случившемся.
— Но что я буду делать и как доберусь домой? — хрипит Ян, морщась от остаточного ощущения боли; почему-то сейчас она ощущается притуплённой — значит, с момента получения травмы не прошло много времени. Но он не чувствует, что вообще способен пошевелить ногой — оттого и задаёт ответственному на заводе неудобные вопросы.
Под сильный адреналином… У него будет около двух часов; уже один.
— Меня это не волнует. Если кто-то узнает, будь это врачи со скорой или люди из правоохранительных органов — худо будет не только нам, но и тебе за нелегальную работу, — угрожает подростку тучный мужчина.
И Ян, стискивая зубы, пробует попросить помощи, достучавшись до чужой совести, в последний раз:
— Но как я получу элементарную помощь, если не могу передвигаться на далёкие расстояния в таком виде?
— Не знаю, друзьям позвони или знакомым. Сам как-нибудь реши, не маленький ж уже.
— Но у меня не…
Она твоя. И боль, и любовь.
Вон будет ими прикован к любому ложу, пока над ним будет нависать Чонсон.
Как нависает сейчас.
Он крепко, беззаветно целует, но держит так, как будто позволит в любую секунду встать и уйти — остаться свободным; но это обман. Выдуманный собственным мозгом или придуманный кем-то другим. Иллюзия свободы воли, в которую Чонвон не хочет не верить.
Пусть лучше дальше думает, что в праве выбирать. Как и все наркоманы уверены, что могут слезть…
Чонсон придерживает за шею сзади, нежно ведёт по линии взбухающих от возбуждения вен, выводит по ней не стираемые секундами полосы, пока младший ощущает вкус его губ на своих и позволяет языку проникнуть внутрь — послевкусие и мурашки на коже, особенно на затылке, который продолжают придерживать, оглаживая и направляя в такт ритму поцелуя, останутся ещё надолго, заставляя старшеклассника будоражиться. Коленки, обнимающие бёдра Чонсона, потряхивает, а бёдра сами инстинктивно дёргаются на встречу, хотя мужчина по-прежнему одет; Вон, во всяком случае, уже нет — на нём осталась только рубашка.
Мысленно Чонвон не настолько заинтересован в плотских утехах. Прикосновения не относятся к его языкам любви — ничуть. Ими является время и подарки.
Секс, в целом, изначально был противен Чонвону сам по себе и какое-то время жизни вплоть до встречи с Чонсоном — он не мог принять тот факт, что почти все им занимаются, становясь взрослыми. В детстве его очень шокировало осознание, что один человек что-то суёт в другого, а потом активно двигается. Он клялся себе и божился, что не будет заниматься этим ужасом: так же ведь, всю жизнь сношаясь с кем-то, можно и стереться, как затирачка. Вот он и продолжал чувствовать противным сам процесс, но не Чонсона. С ним он был готов делать всё, что угодно и, наверное, только так в итоге лишился девственности. Довольно быстро сдался перед ним с тем, с чем, как считал, не сдастся никогда. Только вот других людей по-прежнему не хотелось. Помимо принесения удовольствия, секс стал единственным инструментом в том, чтобы удержать старшего рядом.
Вряд ли жена была настолько же хороша в постели — особенно после родов. Ян всяко ухмыляется этим мыслям, ведь неважно, перед кем он становится стеной — главное, что всегда впереди: перед ребенком Пака или его родительницей, перед его работой или семейным долгом. Да плевать на всё, жизнь одна, Чонвон у себя один, и, что самое худшее по его меркам — любовь у него тоже одна, на всю.
Уж так вышло, что с Чонсоном как с человеком повезло, чего не скажешь о его статусе и возрасте, но это уже мелочи и условности, которые можно перешагнуть, когда тебя ведет великое чувство.
Если брать средний показатель продолжительности жизни в его дворе, а это примерно шестьдесят лет, а семнадцать из них Чонвон уже прожил… Осталось примерно сорок три года, если не умереть до этого времени: это примерно где-то пятьсот месяцев, чуть больше двух тысяч недель, пятнадцать тысяч дней. Триста тысяч часов — вот, сколько ему осталось любить Чонсона. Чертовски мало для того, чтобы выразить полное чувство к нему, ещё меньше для того, чтобы попытаться влюбиться в кого-то другого. Чонвон себя за это ненавидит.
Янвон крепко жмурится, потому что каждый раз, когда настолько сильно сжимают пальцы на талии, тело совсем теряет всякое самоуважение. Чонсон опускает руку ниже, проскальзывая туда с открытой линии торса на участке, где задрана рубашка — под ткань, и ласково гладит член, чтобы позволить младшему прикоснуться к собственной плоти и об неё потереться, стоит только приспустить штаны. Скольжение вызывает слезоточивость в уголках глаз. Чем приятнее — тем более виноватым получается чувствовать себя перед самим собой после; хотя и в процессе мимо пролетающая мысль со звучанием «что ты творишь?» редко покидает младшего. Иногда Чонвону кажется, что то, что он делает, неправильно.
Однако, своих умных мыслей он всегда быстрее — убегает от них нарочно, ведь всегда чувствует, когда те появятся на горизонте: случится это в тот самый момент, когда глаза столкнутся с чонсоновыми, и у Яна отлетят все тормоза. Он просто позволит сделать это с собой снова, потеряв всякое самоуважение, и это не будет изнасилованием, потому что он сам этого хочет. И сколько бы ни возвращался в прошлое — пошел бы на каждый новый раз, повторил бы каждый секс со старшим. Близость с ним ощущается слишком ценной, потому что каждый новый поцелуй, каждое новое движение бедер, уже не гвозди — а якоря.
И опускаются они не на морское дно, а на то, где находятся самые дальние и глубокие закоулки человеческой души. Наши человеческие тела глупы сами по себе: как им ни объясняй, а почувствовав от кого-то тепло — привяжутся в считанные секунды на морские узлы, будут тянуться, чтобы получить привычное снова. Это данность, с которой ничего не поделаешь.
Чонвон знает, как повернуться и застонать, чтобы с ним было приятнее проводить время, думает от том, как выглядеть красиво в постели и во всём нравиться старшему, чтобы быть хорошим любовником, не взирая на толком отсутствующий опыт (за время с Чонсоном он многому быстро научился), хотя это никогда не было его целью. Ян всегда напряжен и не опускает расчёт даже в этих делах. Секс — это инструмент, поэтому Чонвон позволяет себя использовать, даже понимая, что это не всегда позволяет ему выглядеть выигрышно в его ситуации — победителем он остается в конечном счете. Так какая разница, как и кто выглядит? На войне все средства хороши, а с таким средством в руках… К нему привязаны. В нем нуждаются. Его сделали своей привычкой. А курение бросить проще, чем человека, с которым ты спишь.
Да ещё и быть для него запретным плодом — всегда сладким — позиция с козырей; но так только кажется.
Чонсон придерживает за тазовые косточки, медленно скользит пальцами вверх, чтобы сильно придавить ими ямки над переходом к расширяющимся бёдрам. Входит медленно, огладив проход, но сразу же — во всю длину. Все органы напрягаются, Чонвон весь отчего-то неосознанно сжимается, а у старшего с губ слетает стон удовольствия — с первого же раза ощущения неописуемые. Он подтягивает Вона за талию, чтобы расположить его бёдра выше, касающимися к своим расставленным, чуть дрожащим от чувства наполненности коленям. Красная рубашка в квадратик остается на плечах только отчасти.
Чонвон цепляется за его плечи, прося старшего наклониться к себе, чтобы быть ближе — и он исполняет его просьбу, отчего проникновение ощущается ещё более глубоким. Чонвон испытывает всё в красках, но позволяет стону слететь только сейчас, когда, словно запланировано, он может застонать прямо в ухо старшему, который обязательно вздрогнет сам. У Чонвона красивый и необычный голос — на любой ноте, но из него всегда выбивают самую верхнюю.
Психологи говорят, что, когда делаешь такие вещи через силу — мозг воспринимает это, как изнасилование. Телу приятно, но Чонвон хотел бы держаться подальше. Просто он понимает, что, если не будет позволять делать это с собой столько раз, сколько потребуется, то другого способа удержать Чонсона подле себя у него не получится. Ужасно ровно столько же, сколько и приятно. Чем сильнее режущее чувство в начале, тем ярче финал.
Ещё одна большая проблема Чонвона заключается в том, что его тянут запретные вещи — нравится мысленно показывать кому-то средний палец, когда делаешь или говоришь что-то порицаемое. Нравится нарушать придуманные кем-то другим правила, с которыми не согласен. Поэтому, как объясняет себе Чонвон, любить Чонсона не только больно, но ещё и весело; это отговорки, ибо стыд в самом конце никуда не девается, а растворяется в воде, которую Ян пьет, впитывается в его желудке, становится частью кожи и того румянца на щеках, блеска в глазах, когда он выглядит так, будто вот-вот заплачет. Хотя секс с Чонсоном приятен, всегда заканчивается оргазмом от ощущения успешно переступленных границ и нарушенных правил морали — и его периодически хочется…
Куда сильнее хочется, чтобы тебя любили не только за это, — баловали ещё другими вещами, а не только деньгами. Чтобы время проводилось, как у большинства парочек: близость близостью, как не исключаемая часть совместной жизни, но чтобы были ещё и отдельные свидания, совместные выходы в город, подарки, целый альбом с общими фотографиями. Совместная готовка и постоянная жизнь вместе: чтобы просыпаться и засыпать бок о бок. Идти по жизни рука об руку, нога об ногу, чтобы глаз смотрел в глаз напротив, как бы смешно это ни звучало. Чтобы обниматься на кухне не было преступлением, во время совершения которого нужно оглядываться, постоянно глядя по сторонам: а нет ли рядом жены, а нет ли рядом Ники? Чтобы Чонвон не чувствовал себя просто телом, какой-то шлюхой, которой платят за близость (а она сильно отличается от простого механического секса), потому что они правда близки. И могли бы это более не скрывать.
Но пока Чонсон женат — это невозможно.
Старший набирает темп, вдалбливая тихо пищащего под ним Чонвона в жесткий пол, от которого не спасет даже ковёр. Чонвон вот-вот кончит — комок нервов совсем сгущается, пока Чонсон перехватывает поудобнее и заваливает его ноги себе на плечи, складывая младшего чуть ли не пополам. Таким образом ему получается войти до самого основания. Так же, как в его тело, хён входит и в его жизнь. Каждый. Божий. День.
Чонвону забавно чувствовать эту власть и тянуть к себе магнитом, ежедневно побеждать у других, ведь на их фоне он выглядит более любимым, даже если таким не является, потому что его выбирают; но ровно настолько же — страшно. Что его не любят. Что его бросят. Что его однажды выкинут. Стоит только прекратить подкрадываться, стоит только перестать идти у него на поводу, стоит только перестать раздвигать перед ним ноги.
Чонсон для Чонвона не Бог и не мессия — Чонвон любит его, но не видит реальность радужнее, чем она является. А потому и не теряет контроль: держит его каждую секунду себе в ущерб, жертвуя своим комфортом и желаниями, лишь бы оказаться победителем в этой мясорубке под названием «тайные отношения».
Что ж, Чонсону просто замечательно подходит выбранный им для жизни Сеул — вместе с ним плохо, но без него ещё хуже. Как и жить в Сеуле, один в один: в нём тяжело, но без него, за его пределами, бессмысленно, потому что все, что вне Сеула — пустырь и пара зданий. Город и человек, в котором отражается как его жестокость переменной погоды, так и прелесть самых красивых дней в году. Каждый счастливый день становится ещё счастливее, когда у тебя за спиной одни «не». Когда ты знаешь, насколько тебе любо сейчас, только потому, что помнишь, как ненавистно всё тебе было раньше. Вместо того, чтобы обвинять старшего, снова и снова учишься принимать его, как данность, которую тебе не под силу изменить. Поэтому меняться пытается Чонвон, подстраиваясь, когда на деле только себя ломает.
А всё равно не сдаётся, веря, что своего добьётся — хитростью, временем, ещё чем-то.
Однажды он заставит Чонсона выбрать себе не одноразово, не на один день — однажды он вынудит его выбрать себя насовсем. Так, чтобы пришлось избавиться от всех остальных, поэтому любая жертва сейчас — не ради него, а ради себя, и целиком оправдана.
Потому как никакие другие Лос Анджелесы, Нью-Йорки, Токио и Коста-Рики тебе нафиг не нужны, сколько бы популярными и желанными другими ни были. Ни малонаселённый Йосу, ни крохотные городишки, ни монастырь в горах, до куда не доходит ни одна из сует, ни одно другое место на карте.
Чонвон не готов на всё — он готов только на рабочие методы, и в его войне все средства хороши. Он страдает, но никогда не согласится остаться просто любовником или, упаси боже, стать подстилкой. Придётся действовать в своих интересах, и не важно, как это повлияет на пакову семью, и, что гораздо хуже — на собственную психику, ведь даже под углом «всё для меня» Чонвон себе навредит. Потому что…
— Ты — мой, — Чонвон крепко-крепко обнимает Чонсона.
Чонвон часто задавался вопросом: а где же его милый был раньше? Почему прежде, чем прийти в его жизнь и забрать Янвона из того Ада — он успел жениться на той дурнушке и сродить ребёнка? Почему до Чонвона ему было так далеко?
«А, так значит, когда мне было так плохо — он просто не мог прийти в мою жизнь, ведь жил в другой стране. Нет, даже не стране — материке. В Америке. И там же встретил её — не свою судьбу. Зачем же на ней женился, не дождавшись меня?».
Чонсон долгое время жил в Америке перед тем, как вернуться на малую родину — там, в Сиэтле, и нашёл себе метиску: кореянку-японку в одном. От неё появился Ники, от неё осталась фамилия «Нишимура».
Ирония заключалась в том, что жене Чонсона очень симпатизировал Чонвон, и именно она настояла на том, чтобы однажды появившийся в их доме старшеклассник не уходил из него насовсем: всё-таки был нянечкой для Ники, поскольку тоже очень запал ему в душу. Наверное, обожать Чонвона у их семьи было общей чертой. Так Ян, только благодаря ней, и задержался в жизни Чонсона. Да, фактически, из-за его жены, потому что, если бы женщина вдруг запротестовала по каким-то причинам, на тот момент ещё не успевший привязаться к Чонвону Чонсон вряд ли бы пытался стоять на своём и устраивать его на работу к себе в дом.
Чонвон ненавидел любую мысль о том, что Чонсон продолжает исполнять свой супружеский долг. Ненавидел его жену и мечтал, чтобы крупный боинг упал где-то в джунглях, и из всех пассажиров умерла бы только она; чтобы она разбилась где-нибудь на сеульской скоростной автомагистрали, где автомобиль в сваленный, сплющенный кусок металла, а тело в мясо. Чтобы она погибла в тот же миг, а её лицо собирали по частям, только чтобы можно было похоронить. Ян потом долго успокаивал бы Чонсона, подставляя своё тело под слёзы или крепкие руки. Он стал бы лучше неё. Он уже такой.
Ян крепко обнимает своего хёна, крепко жмурясь, когда его крепко держат под коленками, не позволяя расслабить ноги. От спазма он кончает сам и чувствует, как кончают в него, когда младший весь сжимается — внутрь. Приятное тепло на перегонки с чувством вины, любовью к нему и ненавистью к себе разливаются по всему телу, и мысленно Вон просит старшего не отстраняться сразу, чтобы побыть так, соединёнными в близости, подольше.
Как и ни один другой человек — Чонвон слишком уверен в том, что его жизнь закончится, когда хёна не будет рядом. Если он не добьётся его любви, будь та хоть трижды условной и унизительной. Ему больше никто не нужен. Быть однолюбом — сущее проклятье, потому что у тебя есть ровно один шанс. У Чонвона в жизни чернил только на одно предложение и, соответственно, только на одну точку, а записывать своё он уже начал, и каждое слово о нём.
Чонсон первый, а потому и последний.
Год назад, тот самый апрель 2018.
— Поехали. — Куда? Отпустите меня! Мне не надо в больницу. Отпустите меня домой. — Успокойся и полезай. «Давай так, на чистоту. Ты ведь сделал это специально? Не потому, что я плохой водитель… Знаю, что неплохой. Это всё обстоятельства. Я ехал со спущенными колесами в мастерскую и едва ли сумел затормозить. Это чудо — то, что ты выжил». «Ну спасибо тогда вам большое!» Чонвон сам не понял, насколько быстро все случилось, но, как оказывается, мужчина, сжалившись над ним, вёз его не в ментовку. Хоть и нехотя, он решил уладить всё самым мирным способом из существующих, и, принимая к сведению нежелание Чонвона сообщать своё место проживания, отвёз его… К себе домой. Квартира, как и ожидалось при взгляде на машину — оказывается бессовестно богатой, а главной её особенностью является, пожалуй, то, какое невероятное количество растений здесь находится: чуть ли не ботанический сад. И пусть сейчас май, а зеленью никого не удивишь, Чонвон уверен, что даже зимой жители этого дома могут организовать себе теплое время года в пределах стен, потому как при должном уходе эти листья сохранят свою красоту на все 365 дней в году. Несколько горшков с высокими растениями и пышными листьями у самого окна, ещё пару у ступенек, ведущих на второй этаж… Их было видно ещё из окна, и Вон тут же обратил на странную растительность внимание, когда они подъезжали к комплексу высоток. Двухэтажная квартира в роскошном жилом комплексе: где бы Чонвон из спальника вообще такое увидел? А то, что его сюда привели… Чонвон идёт вслед за мужчиной без задней мысли, хотя момент, когда нужно было вовсю начать переживать — давно наступил. Мало ли что с ним там собрались делать? Мужчина ни о чем не предупреждал и не оповещал Яна, зачем везёт его в богатый район у Хангана, а затем ещё и ведёт за собой до лифта. Едет с ним на высокий этаж. Всё это время их сопровождала тишина, а потом… Вот это, конечно, было неожиданно как для первого дня знакомства; Чонвон даже не успел испугаться пуще прежнего. А ещё неожиданным было то, как его усадили за стол на кухне, после чего обрабатывали раны на разбитых коленках. Как ему промывали руки обеззараживающим средством и их забинтовывали, а потом ещё и зачем-то спросили то, что обычно особо никого не интересовало: — Как тебя зовут? — Чонвон… — несмело, но почему-то честно отвечает Ян вопреки тому, что хотелось назваться каким-нибудь левым чунгачангой, лишь бы его потом нигде и никак нельзя было выследить или отыскать в базе. Мало ли, какие виды у этого мужика на подростка: может, он теплит в своей груди желание ему… Отомстить? Ага, конечно. И именно поэтому в этот момент сидит и обрабатывает ему раны в собственной квартире. — Ага, Чонвон, значит… Занимательно, — что именно в имени старшеклассника он нашёл занимательным? — Ты ведь ещё совсем ребёнок, Чонвон? — Мне семнадцать, — хмурится Ян. — Хороший возраст, — без левой мысли заключает старший. — Вся жизнь ещё впереди. Ещё есть время, чтобы сменить направление своих надежд. — Я бы так не сказал… — потому что возмущающемуся на подобного рода эйджизм Чонвону кажется, что она у него закончилась, не успев начаться, потому как со своей семьёй он обречён по умолчанию. Почему все так уверены и с чего вообще решили, что в семнадцать невозможно быть глубоко несчастным и обездоленным, когда жизнь доказывает обратное буквально на живом примере Янвона? — И как? У тебя есть мечта, Чонвон? — зачем-то спрашивает мужчина; и кажется, что он, вероятно, задает этот вопрос, чтобы до конца убедиться, достоин ли Чонвон жалости или… — Да, есть, я хочу, чтобы… Подросток мечется между «вы отпустили меня домой, и я забыл этот день, как страшный сон», «хочу поесть хоть что-нибудь» и «хочу стать долларовым миллионером». Но в итоге не произносит ничего из упомянутого, ибо вздрагивает, когда мужчина, сидевший чуть ниже, у его разбитой коленки, которую осторожно закрыл пластырем, поднимается и щелкает его по носу. — Ну совсем тебя жизнь ничему не научила, — хмурится мужчина, а затем глубокая складка над его бровями, морщинка на лбу, сама по себе разглаживается. — Ты что… Разве не знаешь, что вслух говорить о том, о чем мечтаешь, нельзя? — В смысле? — Если расскажешь о своей мечте другим — не сбудется, — улыбается старший, и Чонвон впервые может наблюдать, что у него есть… Есть весьма острые клыки. Как-то не вяжется с внешностью, но ему это даже идёт: впервые удаётся увидеть саму по себе улыбку, и она у него хороша; чем-то цепляет. — Я тебя почти подловил, видишь? Будь осторожен впредь и больше не попадайся на крючок задающих такие вопросы. Да, о том, что поскорее хочет свалить домой — парню лучше не рассказывать, иначе не сбудется. Заувалированная угроза. Так и запишем. Но на деле Чонвон лишь растерянно моргает: это что ещё за детский сад такой? Он с ним играется, как с ребёнком, или что сейчас происходит? По нему, конечно, видно, что водитель Роллс Ройса гораздо старше: вопреки хорошо сохранившейся внешности возраст не скроешь. Морщинки, пусть их и немного — не всё, что выдаёт его лета: есть просто особенное чувство, по которому на каком-то другом уровне чувствуется, что человек успел кое-как пожить. Взгляд, его умение себя держать, отсутствие какого-либо волнения и будто бы полный контроль всего в его руках. Да, точно пожил. Уж подольше, чем ты. — Меня, кстати, зовут почти так же, как и тебя, — наконец-то решается представиться мужчина, когда перекидывает через плечо короткое белое полотенце, которое незадолго до этого вымочил в обеззараживающем растворе и дал Чонвону; пришло время поменять на новое. Он… Он даже дул ему на ранки, когда Ян пищал, царапал стул ногтями и шипел, как котёночек: старший вытерпел все его вредности и моменты демонстрации клыков. И было видно, что ему вести себя столь сдержанно и терпиливо вовсе несложно. В какой-то момент Чонвон ощутил её — совершенно не подходящую к ситуации безопасность. — Наши имена очень похожи. Чонсон. Пока он выглядел столь сосредоточенно, дуя шипящему от боли Чонвону на ранки на ладонях — подросток не мог думать ни о чем, кроме того, что этот человек идеален. Вблизи видно, какого хорошего качества его волосы, какая острая линия челюсти и скулы в целом; когда он смыкает челюсти и просто расслабляет лицо — вместо щёк впадинки, хотя он далеко не мертвецеки худой. Через белую рубашку просматривался рельеф довольно спортивного телосложения, широкие плечи, подтянутая грудь. Ян, конечно, ни о чем таком не думал — просто обращал внимание. И на тот момент ещё представить себе не мог, что, пока ещё будучи не тронутым и невинным, однажды переспит с этим мужчиной, что именно он станет его первым: один раз, а затем второй, третий, четвёртый, и так без конца… Что это будет повторяться снова и снова, пока не станет разрушающей его обыденностью. Да, когда он впервые вылетел из своей машины и схватил Чонвона за ворот — они оказались близко, почти лицом к лицу, но тогда было как-то не до идеализации. И стоило ему только показать другую свою сторону… Казалось, что у этого мужчины не было никаких изъянов, когда он заботился без задней мысли: от внешности до наверняка доброго сердца и широкой души, раз он даже не побоялся оставлять совершенно незнакомого парня, так ещё и зная, что тот фактически аферист — у себя дома. Да, он был… На уровне. Однако вскоре Ян понял, что фраза «идеальных людей не бывает» правдива: минусы были. И единственный чонсонов минус — это его жена. Ах, нет. Их было два — ещё сын. Это стало понятно, когда они пришли в полупустую квартиру, где Чонвон пытался привести себя в порядок после шока, а непутевый водитель с по-прежнему спущенной шиной поил его чаем. Чонсону стало так жалко Чонвона, потому как в общении он показался не таким уж заносчивым, какими обычно бывают его одногодки с комплексом восьмиклассника. Стало совестно оттого, что накричал на него и даже схватил за шиворот, при том, что сам мальчишка пострадал сильнее его машины, но тут бы мужчину поняли все водители — первичная реакция, заводские настройки и ничего более. Злость сошла, а чувство вины за неё осталось, а посему Пак не только обработал ему ранки, но и он захотел его накормить в знак извинений за то, что наехал, не зная толком ситуации и самого Чонвона. «О, а это кто?», — чуть внесло коррективов в молчаливое восхищение Яна. Пришлось, конечно, позже объяснять супруге и стоявшему за её спиной ребёнку, что, собственно, за фигня произошла. Чонвон бы не сказал, что ребенок, прятавшийся за спиной у женщины, долго выглядел растерянно: минуты через две, когда отец дал знать, что все в порядке, и этот парень у них в доме точно не опасен… — Он такой милашка, Чонсон-а… — причитает женщина, подходя к Чонвону, хотя толком не успела снять куртку. — Сколько тебе лет, ученик? Как правило, никто не воспринимает детей его возраста серьёзно, а вот на переходе в двадцать все резко переобуются и закидают его обязательствами и ответственностью, стоит только сделать шаг за порог совершеннолетия: пока что же такое отношение, как к детсадовцу, абсолютно нормально, пускай Чонвону сложно его принять. Пусть лучше женщина будет без повода умиляться чужим ребёнком семнадцати лет, чем гнать его в шею, мол, чего пришёл в мой дом. Она же очень даже гостеприимна, будто не видит в нём никакой опасности. — С-семнадцать, — неуверенно проговаривает Чонвон. Думает: ребёнок, что с него взять? Наверное, Ян сейчас занят первой любовью и подготокой к экзамену, а потому цифра его лет вызывает у взрослых лишь приятную ностальгию, и, соответственно, положительное к нему отношение: они просто не знают, что ничего под стать семнадцати годам в его жизни не происходит хорошего. — Какая жалость, что всё так получилось… Ты, — обращается она к школьнику, — прости моего мужа за то, что он мог на тебя немного наехать. Слава Богу, не в прямом смысле, но всё же… Он иногда бывает очень вспыльчив, ты уж пойми. С тобой точно всё в порядке? — Да… Всё хорошо. Не волнуйтесь, он… — можно ли так сказать?.. — Позаботился обо мне. Она красивая. В принципе, да, красивая. Было бы удивительно, не будь у кого-то вроде того мужчины достойной женщины рядом — вызвало бы больше вопросов только его одиночество, если бы таковое было. Сначала атмосфера в этом роскошном доме казалась куда проще и завлекающе, но как только всё встало на свои места и реальность показала Чонвону, что человек перед ним — не какой-то мажор, а просто богатый семьянин… Всё встало на свои места. — Вот и славно! Может, ты хочешь ещё чего-нибудь поесть, пока не ушёл домой? — тепло улыбается женщина. — Чонсон мог бы тебя туда отвезти! — Не стоит, я наелся и могу… Дойти сам. Мало того, что медленно жевавший бутерброд Чонвон, почему-то, сходу запал в душу супруге Чонсона (спойлер: это будет не взаимно), так ещё и… Маленькая личинка, какое-то время топтавшийся у двери, начала проявлять нездоровый интерес к травмированной птичке, залетевшей в их края, стоило только ребёнку прислушаться к реакции родителей и заинтересоваться незваным гостем самому. И все же Чонвон не предал этому особого значения. Всё равно же настала пора покидать дом столь странного нового знакомого — как оказалось, женатого мужчины. Чонвон встаёт из-за стола и низко кланяется, проговаривая вслух то, что, наверное, должен: — Простите, что был не осторожен на дороге, — бросая взгляд на Чонсона, а затем переводя глаза и на его жену: — И спасибо вам за то, что позаботились обо мне. Всё заканчивается очередным поклоном и дружелюбным похлопыванием по плечу: улыбающаяся без двойного дна женщина точно не может избавиться от мысли о том, как же ей нравится этот милый старшеклассник. «Вот бы Ники тоже таким очаровательным вырос», думается ей, поскольку старшая Нишимура вряд ли умеет правильно читать людей, а может быть, она смотрит вглубь и, словно на поверхности, видит нечто глубоко спрятанное. Не такой уж Чонвон плохой человек, на самом деле — просто условия невыносимые. Напоследок несостоявшийся из-за одной попавшей мимо буквы тезка оставляет школьнику свой номер и вызывает такси: — Если не хочешь, чтобы я знал адрес, сам продиктуешь ему. У таксиста данные моей карты, поэтому оплата пройдет автоматически, как только ты доберёшься. — Вы точно не узнаете мой адрес? — с подозрением оглядывается на него Чонвон, когда машина подъезжает к ним двоим, стоящим во дворе. — Ты что, так боишься, что я приду к тебе домой посреди ночи и расскажу о дурном хобби твоим родителям? — скрещивает руки на груди старший, демонстративно выражая недовольство встав вразвалочку. — Нет, я просто… — Чонвон честно, просто не знает, что ему сказать. Стоит как пугало«Нету никого»
Мама не приедет. Она никогда не приезжала ни на какой зов Чонвона: не являлась ни на выпускной в средней школе, ни на первый учебный день в старшей; не появлялась во дворе в тот день, когда он впервые подрался до крови, даже в ментовку за ним приезжали то тётя, то сестра — по очереди. Но сказать, что они у него есть, тоже не получится: они вряд ли обрадуются, если узнают, где он работает. От Чонвона только хлопоты, как бы он ни пытался облегчить чужую ношу, помогая сам себе. Дворовые дети всегда говорили: то крупное, что ты можешь сделать уже сейчас — ни о чем их, своих взрослых, не просить, и, коли ты уж стал нежеланным к существованию ребёнком… Никаким образом им о том, что ты есть — не напоминай. Тогда, наверное, если Чонвон всё-таки нарушит это золотое правило всех беспризорников, а тётя Хисон с сёстрами Вонён и Вонхи вспомнят о том, что он, Чонвон, так-то, «здесь», и что тоже нуждается в помощи и заботе — они просто перекроют ему всякий кислород. Не позволят даже из дома лишний раз выходить, дабы он не приносил лишних хлопот; и они все сгинут от голода. Нет, им точно нельзя звонить. Друзей, которые выручат в этой ситуации — нет, ибо каждый сам за себя; и местный начальник завода, что пытается избавиться от Чонвона, выплатив ему только пятьдесят тысяч (за полдня, что он отработал), ни дети со двора, которые сами нуждались в защите. Ни-кто. Ставя на чашу весов «звонок родственницам» и «умереть по пути домой где-то в поле»… Чонвон выбирает очевидное для себя. — Это не моя проблема, послушай, — говорят где-то на фоне, распинаясь, лишь бы не помочь, а поскорее спровадить прочь. — Я тебе не родитель и даже не начальник, коли у нас на руках нет контракта, — складывает брови домиком и активно жестикулирует руками мужчина в строительной оранжевой каске. А у Чонвона дико кружится голова и в глазах двоится; всё тело становится каким-то ватным. Игнорируя нарастающую слабость в теле, этого мужика перед собой Ян мысленно называет «апельсином», (заслугами защитной каски на его голове) в мыслях смеясь над тем, насколько же собственный голос в черепной коробке слышится громче всех остальных звуков. Ха-ха, забавно… Но в таком случае этот апельсин перед ним, пусть и большой, какой-то не дозревший: от него текут слезы и начинается аллергия, наверное, от кислоты и переизбытка витамина С, на который у Янвона всегда была аллергическая реакция, превращавшая витаминки-аскорбинки в сущее оскорбление в виде высыпаний на коже. — Доковыляй как-то до города, а там уже поймаешь свою скорую или такси на худой конец. Ничего с тобой не будет — как-то дойдёшь. Люди и не такие расстояния проходят. — С травмами ног? — Да… Адреналин тебе в помощь. — Вы вообще понимаете, что… — Слушай. Это не моя ответственность, парень, — в попытках достучаться до него в полу сознательности, продолжает тот самый апельсин, игнорируя очевидный факт, что, судя по чуть ли не мертвецкой бледности поднявшего голову, что едва держит, Чонвона, мальчик вскоре снова потеряет сознание; но мужло прекрасно знает, что, если Ян помрёт вне территории их завода, а где-то посреди полей, то никто ничего не поймет и никто никого обвинять не станет. Да и найдут его там не сразу явно, даже если кто-то возьмётся искать; вероятность этого мала, потому как логически думается, что не стал бы школьник, живи он в благополучной семье, которая хоть мало-мальски о нём заботится, работать на таких работах, да ещё и в чёрную. Главное, чтобы на них не завели дело, а если он откинется где-угодно, лишь бы не здесь — никто ничего не докажет. Да, жестоко, и можно было бы называть кощунством, но такова реальность индустриального города: уникальных работников нет, человеческий фактор не нужен, а каждый сам за себя. Никто не будет делать поблажек или жалеться в виду возраста. Все выживают, как могут, вот и всё. Такова реальность — и люди в этой реальности… Умирают, вне зависимости от того, молоды они или прожили свой век. — Ничего личного, ты уж пойми, — и пусть без полудня начальник фактически отправляет Чонвона на смерть: в поля, на шоссе, где ему никто не сможет помочь. — Я и так наступил себе на горло, когда нанял тебя. На свою голову… Тц-тц-тц, — цыкает мужчина. — Ты даже не сумел выдержать план безопасно. На что я проводил инструкцию? Мало того, что никакого толку от этих малолеток, так ещё и гора проблем. Говорили же, не бери… — бубнит себе пол нос. — Ах да, и другу своему передай, чтобы больше не приходил. «Если, конечно, вообще куда-нибудь дойдёшь», — так и не заканчивает мужчина предложение, хотя всё знает — как и то, на что посылает юного паренька, чью ногу закрутило в механизм и чудом не оторвало, но все-таки повредило. Хотя до города шагать и шагать — здесь бы как-то преодолеть пару гектаров необитаемой земли и спуститься до метро, где находится конечная линия перед Хвасоном (конец линии в Сувоне), но болевой шок не заставит себя долго ждать: пока ещё Ян не чувствует так уж сильно из-за адреналина, но ещё немного, и когда первичная реакция ступора его отпустит, боль будет ощущаться все сильнее и сильнее, пока не сведёт его с ума, заставляя вопить на ровном месте. — Совсем скоро у меня пройдет потрясение, и моё тело, — отдавая себе в этом отчёт, пытается объяснить свою ситуацию с анатомической точки зрения парень, прося прораба повременить с выводами, — начнёт чувствовать боль. Я просто не… Однако он объясняет тому вещи, о которых мужчина и так знает. — Я сделал всё, что мог — повторяю. Первая помощь оказана согласно протоколу, а остальное — это больше не моя ответственность. — Времени не-… Чонвону не хватит… — Вот и поспеши убраться отсюда поскорее, раз понимаешь это. Кто знает, может успеешь дойти до города или первой поликлиники, пока не спадет адреналин. Он, всё же почувствовав укол совести, скидывает Чонвону пачку относителньо слабо действующих (как для уровня его травмы) таблеток — и говорит напоследок: — Не заставляй меня применять силу. Уходи по-хорошему, пока никто тебя здесь еще не увидел и не сообщил в полицию. Иди. Давай. Прямо сейчас. Чонвон не дожидается, пока его начнут выводить под руки или сделают ещё больнее, чем ему уже, поэтому, с тяжкой душой и скрипящими зубами он поднимается — на ногу так и не получается наступать, но волочить её за собой, как подстреленной собаке — кое-как. Сувон — индустриальный город, здесь вокруг, особенно в области Хвасона, приличное расстояние до метро и остановок. Сюда Чонвон добирался не самостоятельно и не пешком, когда рабочий день начинался — ехал в машине, которая подбирала работников около конечной станции в Хвасоне, и это заняло добрые сорок минут. Даже для пешего ходуна, без травм — это время прохода полей прилично растянется, чего уже говорить о Чонвоне, у которого на счету время жизни, и каждая секунда для её спасения на вес золота, но… Нечем здесь помочь. В этом месте, на этих самых полях, когда-то нашли приличное количество трупов. И от жуткой настоящей реальности Чонвона может отвлекать только его любимая криминалистика, правда, позитива она ничуть не добавляет: здесь когда-то орудовал знаменитый хвасонский маньяк, и бросал своих жертв просто лежать в поле. Как же ужасно понимать, что при самом предсказуемом из всех раскладов — Чонвон наполовину повторит судьбу тех девушек из 80х: его не изнасилуют, но не косвенно убьют, потому что где-то здесь он и закончит; лежащим в поле телом. Неподалеку находится скоростная магистраль, ведущая в Сеул, но там нет мест, где можно было бы поймать попутку или сесть на автобус — из-за дозволенной на дороге скорости все ходы туда перекрыты, нет зебр или переходов ни над, ни под, ни вдоль и по бокам. Единственный вариант — шагать по полю с редкими сельскими дорогами, где не ездит ни одной машины, пока не увидит хотя бы кого-то из людей, которые смогли бы его отсюда забрать. Чонвон едва ли волочит ноги, подпрыгивая из-за травмированной. Думая о том, сколько времени до Сеула даже если ехать на том же такси — вроде бы и близкий путь, но в то же время безумно далекий для его повреждённой ноги. Он представляет, как ни странно, что всё равно рано или поздно сумеет туда добраться, каким бы невозможным это ни казалось сейчас. Да, это не жизнь тяжелая — это день такой выдался. Просто у Чонвона все дни такие. Он представляет, что в конце сегодняшнего, во время которого он даже не сумел доработать до конца, дабы получить полную зарплату (и чувство, что не сумел сделать запланированное, как надо, гложет еще сильнее случившегося несчастья) — постарается проползти мимо кухни с пьющей матерью и открытых комнат сестер незамеченным. Что в итоге просто не мёртвым, а обессиленным завалится в свою кровать, упадет на матрас, ощутив тот спиной, и, раскинув руки, закроет глаза, чтобы…«Парень, который работал на нескольких подработках, включая завод и круглосуточный магазин сети GS25— был найден мёртвым спустя почти две недели; соседи почувствовали запах. Говорят, что на производстве он получил сильную травму ноги, кое-как добрался до дома, пока был в состоянии шока, но, решив, что не может позволить себе поход в больницу — просто остался в своей комнате. Напился успокоительного со снотворным на пару и уснул в надежде, что следующий день будет лучше, к нему добрее, после чего так и не проснулся.
Говорят, что он умер от обильного кровотечения и заражения крови, во сне.
Совершенно один».
Таких новостей было пугающее количество. Статистика не обманывала, а смеялась над ещё живыми — такая смерть с разными её вариациями… Встречалась в нынешних реалиях и могла настигнуть многих, если не каждого. Чонвон, как любитель жести, любил не только тру-криминал, но и истории чисто про жизнь; порой они казались гораздо хуже любого лютого детектива. Когда-то Ян смотрел много программ про то, как живут молодые люди в столице, когда предоставлены сами себе. Школьники из кошивонов, готовящиеся к экзаменам вдали от родителей, студенты, спешащие успеть к тому же, молодые работники фирм, у которых не хватает денег на нормальную жизнь, старики и даже те, кто совсем обездолен, просто пытается выжить… Он видел, как они умирали. Точнее слышал о том, как. И еще даже не дойдя до дома, Вон представляет себя, тихонько лежащим в этой кровати, в которой просыпается каждый день, напоминающей те тысячи одинаковых из новостных репортажей. Как за стеной продолжается жизнь, пока он корчится из-за боли от травмы: сестры будут переговариваться и хихикать, ничего не зная, соседи открывать входные двери с окнами на проветривание, как будто считают, что воров не существует; мать стучать рюмкой по столу на кухне; дворовые дети разных возрастов играть в мяч на улице. И всё это будет слышать Чонвон, но никто не услышит его. Тихий плач в комнате без света и зажеванные крики внутрь себя. И жизнь тем временем будет продолжаться… Пока Чонвон, прикрыв глаза, — медленно умирать в своей комнате от потери крови, заражения или болевого шока. И ничего в мире не будет напоминать о нём и его истории; как и о том, как она закончилась. Вариантов у него много, но ни одного по вкусу — и все как на подбор. А он не готов это так просто принять. — Чёрт!.. — он взвывает от боли, и, понимая, что отошел от завода на относительно приличное расстояние (пускай вдалеке силуэт здания до сих пор виднеется), чувствует полное отчаяние, ведь даже этого проделанного им пути — недостаточно. Остается в разы больше, а сил и надежды уже нет. Всё равно некому услышать его крики и увидеть его слёзы — в ближайшем доступе ни души: вокруг него только покрытое, до жути одинокое, залитое туманом поле. И не густой, но заметный туман. По макушке холодом едва ли различимых капель стучит надоедливая, назойливая морось… И ощущая ее на своих щеках, как воду из собственных слез, старшеклассник наконец позволяет себе. Изо всех сил зарыдать. Всё равно слёзы смешаются с окружающей влагой. Умереть в начале мая весьма романтично, не так ли? Пока волочится по этой пустынной дороге — как никогда сильно Ян ощущает, что в целой Вселенной, в этом бесконечно огромном мире никому… До него и его горя нет дела. Совершенно никакого. И умрёт он по пути в этих огромных долинах с сухим сеном, на дороге в попытке поймать попутку или… Даже если случится чудо и он доберётся до дома, среди всех этих сотен людей, включая тех, кто ему близок по крови — не найдется никого, к кому он сумеет обратиться. Потому что никто никогда не говорил «я за тебя волнуюсь»; потому что никто никогда не выражал заинтересованности в его состоянии; никто никогда не спрашивал, а в порядке ли он; потому что сколько себя помнит Чонвон — вокруг него не в порядке были все, и потихоньку новым порядком стало именно то, что жизни людей в его окружении разрушены. Было бы странно, будь это не так. Чье-то счастье и улыбки вызвали бы у таких, как Чонвон и его семья — потрясение. И все настолько к этому привыкли, что чужие страдания и боль их больше не смущали — они стали обыденностью. Чонвон не хотел приноравливаться к этому, как к тому, что с ним навсегда: он мечтал вырваться из этого порочного круга, но не было никого, кто на своём примере мог бы показать ему, как можно жить иначе, по-другому; как можно жить счастливо, как можно знать, что есть люди, которые на твоей стороне, а «каждый сам за себя» не всегда оправдано и работает безоговорочно, и что порой нужно протягивать руку помощи близкому, да ещё и уметь получать её от него. Но никто никогда даже не говорил ему простого: «ну ты звони, если что». Хотя… Нет, Чонвон врёт. Ему это говорили. Говорили же! На секунду он замирает, как ударенный током. Волосы вьются от влаги, кончики пальцев дрожат, а ноги отказываются передвигаться куда-то дальше: тело согласно умереть, если его отсюда силой не вытащит кто-то кроме Чонвона. Пока кто-то его не спасет. Влажная от весенней, майской мороси ладонь судорожно скользит к карману, и когда он, выуживая чехол своими трясущимися пальцами, наполовину стянутыми тканью дырявых рабочих перчаток — открывает экран телефона, на который приземляются капли… Забивает тот самый номер. Того самого человека, который, может быть, и говорил это дежурной фразой, но всё-таки произнёс в открытую: «Звони мне, если что-то случится» А что-то случилось. Вот Чонвон и решается, как будто никаких других вариантов в его жизни не остаётся перед смертью, а стыда и гордости остаться при своем обещании ни с кем не связываться и ни к кому привязываться больше не существует. Он набирает тот самый номер и, когда трубку берут почти сразу, ничего из себя не строя и не пытаясь дождаться, пока пройдет хотя бы несколько гудков, на неравнодушное: — Алло, Чонвон?.. — он даже запомнил его имя… Или, по крайней мере, сохранил под его именем, а не как «офигевший парень, валявшийся на дороге у меня под колёсами». Ян говорит, плача, когда дождь совсем крепчает на фоне, что отлично слышится по ту, куда более тихую сторону трубки: — Я… Пожалуйста, мне нужна… Помощь хоть кого-нибудь. — Где ты находишься? Отправь мне на номер свою локацию, я постараюсь доехать как можно быстрее. Ты только никуда не уходи. Оставайся на месте, ладно? И он сдерживает обещание — Чонвон не считает время, не разбирает завалы минут и секунд, а просто усаживается у края протоптанной чьими-то ногами дороги, глядя в пустоту и бескрайность просторов. Он ждёт, и. К настоящему счастью — дожидается. Знакомый фантом несётся на бешеной скорости, а тормозит со скрипом колёс, прямо как в их первую встречу, но на этот раз более уверенно, без спущенной шины. Водитель вылетает из машины мгновенно и так же, уже привычно для взгляда Чонвона, хлопает дверью, подлетая к старшекласснику, чтобы вместо тысячи вопросов задать один главный: — Отвезти тебя домой? — Туда точно… — сбито дышит Чонвон, пытаясь звучать хоть немного разборчиво, когда хватает его протянутую ладонь своею, продрогшей от ливня. — Не… Надо. — В больницу? — Не знаю. — Куда тогда? — он помогает ему подняться, чтобы увидеть, что с ногой… Наверное, об этом лучше не спрашивать. — Я не знаю. Чонвон растерян и понятное дело, что от него сейчас не добьёшься внятных ответов, и уж тем более рассказа про то, что случилось. Главная задача Чонсона, как он чувствует — помочь всем, чем может, и начать хотя бы с того, чтобы его отсюда, из этой безлюдной пустоши, забрать. Тогда Чонсон, завидев эту картину — просто по-человечески, легонько и едва ли ощутимо… Обнимает его впервые. Просто, чтобы хоть как-то успокоить, потому что слова сейчас не помогут: нужно создать хоть какую-то иллюзию безопасности для его дрожащего тела. Что же там случилось и о чём мужчина не знает?.. Так они и стоят в центре поля, пока Чонвон от всей души рыдает ему в плечо, плач, смешанный с воем от боли, только усиливается, машина остаётся на аварийке с мигающими фарами сбоку от них, а вокруг только сильнее разыгравшееся ненастье: туман на фоне серого поля, клокочущий по капоту ливень и. Приподнятые края кожаной куртки, которой старший пытается закрыть от дождя. Чонвон напоминает ему маленького травмированного в склоке с уличными собаками котёнка, который вот-вот умрёт, если ему не помогут. И пройти мимо, когда ты единственный, кто способен помочь — он не в силах. — Тише, тише… Ты ни в чем не виноват… — Виноват… — Нет, не виноват, — и снова это мягкое поглаживание по голове. — Давай так. Ты напуган, но я всё решу, ладно? Я отвезу тебя в больницу, и ничего не буду им говорить. Мы просто приедем, ты получишь нужную помощь, я за всё заплачу, и мы точно так же благополучно оттуда вместе уедем, — он хватает его за плечи, чтобы позволить немного оторваться от себя, заглядывает Чонвону в глаза, а когда видит, насколько у того сбит взгляд, обхватывает его щеки в свои крупные шершавые ладони, чтобы обратить его на ходу закрывающиеся от усталости глаза на себя. — Тебе нужна профессиональная помощь, а не только моя, Чонвон, слышишь? Я не знаю, что там случилось, но. Если ты занес инфекцию… Если потерял слишком много крови… Просто пойдем. — Обещаете, что мне ничего не будет? — Да. — Обещаете, что туда не приедет полиция? — Да. — И вы обещаете, что никому-никому ничего не скажете, что не буду никому звонить, что не будете меня там оставлять одного? Что ничего-ничего, что я не захочу, не сделаете, — он надрывно всхлипывает, чтобы на все свои мини вспышки истерики и эту искривлённую в слезах и дожде гримасу услышать терпеливый ответ: — Обещаю, — Пак сильнее сжимает ладони. — Быстрее. Не стой на дожде, а то куртка уже не спасает, — вся вымокла. Напоследок Чонсон окидывает взглядом бинт, который постепенно начинает пропитываться кровью; всё сильнее приближаться к бордовому. Спустя достаточно продолжительное время с поднявшейся температурой Чонвон путает сон и реальность, поэтому, по пробуждению от долгого сна он не сразу понимает, почему же покрывала пахнут настолько свежо и приятно (как-то не по домашнему; речь о его доме), а вся атмосфера пропитана каким-то уютом и покоем, а не кровью и дождевой грязью. В этом помещении не привычный аромат, но он точно не больничный. Открыв глаза Чонвону предстоит узнать, что целый день по приезду из больницы он спал не у себя: оказывается, после полученного лечения, его отвезли в другое место. Поскольку Чонвон отключился ещё на пассажирском сидении у Чонсона, заставив того вести автомобиль, как бешеного от ужаса, (испугался, что мальчишку уже не спасти) — старший не имел особо много времени для обдумывания. Узнать его адрес Пак так и не смог, поэтому не нашел ничего лучше, кроме как отвезти его к себе домой. В конце концов, он обещал, что не оставит Яна одного в больнице, что это закончится быстро, и что он никому ничего не скажет. Своё обещание Пак сдержал. Снова. Однако спустя пару часов настроение Чонвона испортится в край уже вовсе не из-за ноги. — Хорошо, что ты решился мне позвонить. В противном случае была бы беда. Врачи сказали, — он говорит это, сидя у кровати в собственной комнате-студии, которую уступил Чонвону, — что всё пройдет за две недели, в крайнем случае, если затянется — месяц, но тебе нельзя сильно напрягать ногу, а лучше вообще ею не шевелить особо. Про то, что заплатил за осмотр и лечение — Пак ничего не упоминал, но то и так очевидно. В больнице сказали, что Чонвон сможет ходить снова, и что травма, к счастью, не настолько серьёзная — кость не выломало окончательно. Везение и вправду несказанное. Можно считать, что сами Небеса уберегли, раз нога вошла в подобный механизм в правильной позиции и не оказалась выкручена по полной. Тогда бы восстановлению она не подлежала. Вон дергает одеяло и видит гипс. — А это так, для перестраховки, — объясняет ему мужчина с теми самыми дорогими часами на руке; а Чонвон заметил их не сразу. — Не пойму только, что у тебя с лицом? Опять что-то болит? — Нет, уже ничего не болит… — вновь недовольно кривится Чонвон; ну вот, он снова это сделал, чем вызвал подозрение мужчины. — Оно и не странно после той капельницы. Будешь пить таблетки по расписанию, — делится с ним всем необходимым Пак. — Я прослежу. — Я просто… Я озадачен тем, что не смогу двигать ногой. — Это же не навсегда, — внимательно смотрит на меняющиеся на глазах эмоции на чонвоновском лице Пак. — На целые две недели! — Ну две недели уж потерпишь. Не вся же жизнь. — Не сказал бы. Я не смогу работать эти две недели… Кому нужен калека, пусть и временный? — Ты что, собрался работать после… Самое интересное, что перед парнем мужчина сидит в официальном костюме, и очень поздно Чонвон догоняет, что он, должно быть, пришёл за ним поухаживать после своей работы. Когда обращался к нему с просьбой помочь, Чонвон не рассчитывал, что он поможет настолько сильно. Отчаянно даже. — А кто мне разрешит расслабляться по вашему? Деньги сами себя не заработают, — и всё же Чонвон силится выглядеть жёстче и увереннее, чем он есть на самом деле и чем располагают его события; особенно после того унижения, когда отпустил себя и позволил себе же разрыдаться на глазах у этого человека. Ян тогда сам за себя почти не отвечал из-за боли в теле и страха, что станет ещё больнее. А теперь, когда всё притупилось и вроде бы даже чуть наладилось, изо всех сил пытается вернуть себе гордость, сказав: я не плакса, да, мне семнадцать, но я сильный и со всем справлюсь. Я со всем справлюсь. Я со всем-… Я… — Ты, я правильно понимаю, грустишь из-за того, что не сможешь работать? — возвращает его в реальность излишне прямым вопросом Чонсон, одним звучанием голоса заставив поднять голову и посмотрев себе в глаза. — Да, — коротко и твердо отвечает Чонвон, чувствуя стыд за своё обстоятельство; что одно, что другое. Эта страна о палках с двумя концами: быть свински богатым, как этот водитель фантома с ролексами на каждом запястье — стыдно, но быть бедным, как сам школьник — не меньше. — У тебя… Всё настолько плохо? — старший пытается спросить его осторожно, потому что понятия не имеет, насколько сильно старшеклассник мог бы отреагировать на вопросы такого рода, особенно, если у него по-настоящему полно проблем в этой сфере. Если так подумать: никто не станет бросаться под колеса автомобилей, чтобы отбивать у богатых в водителей деньги, если у самого их достаточно или хотя бы просто есть, у кого попросить. По Чонвону даже этого не скажешь, раз он так сильно переживал о том, что у него не хватит финансов на больницу. — Да… — Но травма есть травма, здесь ничего не поделаешь. Придется так: две недели потерпишь, побудешь у меня, чтобы без передвижений. Хвэхва в командировке, я с ней уже все обсудил, и она сказала, что не против, если ты тут задержишься. Дай номер родителей, я им напишу, чтобы предупредить об этом. Чонвон молчит, и смотрит на Чонсона как-то… Как будто это он в чём-то виноват. — Только не говори, что и это тоже затруднительно… — Я сам им напишу, ладно? — У тебя нет родителей? А он вообще в курсе, что в их стране это оскорбление — звучит похуже отборного мата? Хотя, чего греха таить… Чонсон отчасти прав. Одного родителя нет вовсе, а второй есть, что очень жаль; чем такая мать, лучше бы её не было, как кажется парню. Но думая о ней так, он не чувствует, что она правда когда-нибудь умрёт. Почему-то смерти родительницы Чонвон не может ни прочувствовать, ни вообразить при своей жизни. Не будет же он рассказывать об этом сидящему перед собой мужчине. Ему явно не до чужой семейной драмы. — Нет, я просто… Я не хочу, чтобы они знали подробности. — А что я такого могу им рассказать? Ничего же криминального не случилось. — Мало ли. — Ты мне не доверяешь? — В точку. Раньше Чонвон старался говорить как можно меньше перед ним, чтобы не дать повода на себя злиться (сначала Пак, признаться, здорово его напугал своей реакцией), но теперь, когда бежать Янвону всё равно не удастся из-за ноги, пускается во все тяжкие и рубит слишком конкретные ответы. Взрослые, особенно столичные штучки с повышенным чувством собственного достоинства, такого не любят, но, что ж. Чонвон будет упираться до последнего, когда дело заходит до его личной жизни в виде семьи, номера телефона и адреса дома. — Они не узнают ничего лишнего — только то, что должны, — уверяет его Чонсон. — Может сами заберут тебя, — Боже, этого Чонвон и боится. Что приедет тётя и подумает не то. — В конце концов, они заслуживают знать, что с тобой и где ты вообще. — Нет, — и, чтобы не вступать в спор, удаётся выдавать только односложные ответы, как бы сильно Чонвон ни хотел объяснить всё по существу. Они не в тех отношениях и не настолько близки даже несмотря на то, что школьник плакал у мужчины на плече, и что вообще вырвал его непонятно откуда, позвонив в обеденное время. — Что нет? — и всё же Пак интересуется, на какую из частей его тирады старшеклассник ответил отрицательно. Чонвон поджимает губы, но звук всё-таки выдаёт: — Не заслуживают. А у него за плечами, похоже — нелёгкая история жизни, вопреки тому, что он по-прежнему настолько молод. Наверное, его душа пожелала себе тяжелой молодости и счастливой старости; по крайней мере Чонсон на это надеется, ведь лучше пострадать в начале, чтобы потом стало легче в конце, а не наоброт. Отчего-то у него даже тяжелеет на сердце, возникает некое желание помочь Чонвону всеми своими силами, поскольку вряд ли у него есть кто-то ещё, кто на это способен. Его очень жаль — страдать не потому, что ты королева драмы, а потому что драма вокруг тебя в пору, когда надо наслаждаться жизнью и молодостью, а не страдать от них же от бесправия. Вот так едешь на шиномонтаж в Ёндынпо менять подспущенную шину, молишься не попасть в неприятности в виде копов контролёров — а попадаешь на нечто похуже: подростка вроде Чонвона. Но помимо личных симпатий, которым тоже есть место, все домыслы в виде «мы не знакомы, а у меня своя жизнь» перевешивает один факт. Рики, в принципе, очень хотел себе брата, и грустил по тому поводу, что он единственный ребенок. Поэтому… Предложить Чонвону работу получится ещё раз. — Мне жаль, что я сразу этого не сказал, но. Спасибо вам. Мне, ещё раз скажу, очень жаль, что я ничем не сумею вас отблагодарить. — Ну почему же не сможешь? У тебя впереди будет ещё много шансов, раз ты выжил. Имеет ли он в виду, что не собирается прощаться с Чонвоном даже после того, как он выздоровеет?***
22 ноября 2019 года, настоящее время, в квартире Чонвона.
— Я думал, что сегодня вернусь в холодную квартиру, седьмой раз за неделю… А здесь был ты, — шепчет Чонвон, пока крепко обнимает стоящего у плиты полуголого старшего, со спины. И как от начала они дошли до такого? Зашли столь далеко. Прижимаясь щекой к чужой спине, пока дарит объятия сзади, сам Чонвон признаёт, что соскучился. Запах, который можно поймать только на его коже: особенный, принадлежащий только ему, всегда сводящий с ума, как будто они подходят друг другу на уровне самих атомов. Разве просто найти подобное притяжение в ком-то ещё? Чонвон сомневается, но то, что придаёт ему надежды — именно этот факт; ведь если он чувствует подобное к Чонсону, оно только усиливается оттого, что Чонсон чувствует что-то такое же к нему. Подобное не бывает односторонним. Наверное. Янвону хочется верить. Жаль, что нельзя залезть в человеческую голову и узнать, как там что обстоит, что находится на главной из полок, а что в закутке. Жаль, что узнать нельзя, даже когда, касаясь кожей щеки к коже у острой лопатки, прикрываешь глаза и будто бы в нём растворяешься. Парень не может избавиться от чувства: он не хочет, чтобы этот момент заканчивался. А если он и закончится, то школьник бы хотел, чтобы такие посиделки повторялись каждый божий день, как будто это они семья, а не у Чонсона есть где-то другая, настоящая. А Чонвон к ней толком не относится. Ян бы хотел, чтобы хён принадлежал только ему и заботился только о нём, чтобы понятие «возвратиться» приводило его только в этот дом, а не в какой-то другой. — Если ты не голодный, то почему я стою у плиты?.. — шутливо задаётся вопросом Чонсон, перемешивая спагетти в кипящей воде. — Хороший вопрос, — вздыхает старшеклассник, когда Пак приглушает огонь и медленно к нему поворачивается, чтобы, обхватив подбородок двумя пальцами, приподнять голову младшего, обратить его взгляд на себя — так, чтобы вышло снизу вверх; как обычно. В глазах Чонвона отражается вся грусть мира и ещё слабо горящее синее пламя конфорки. А в маленьких винтиках и блестящей чистотой поверхности духовке спустя секунды после этого отражается два надрывно, словно боятся потерять друг друга, целующихся силуэта. Вопреки всему, рядом с Чонсоном Чонвона ничего не душит, и хоть он скрывает перед старшим некоторые свои страхи, хён знает обо всех его комплексах и обожает их еще сильнее. Стоит, всё же, не путать любовь со страстью и понимать: желание кого-то иметь основано на агрессии, и в неё и превращается, когда не оказывается удовлетворённым. Но его, почему-то, умудряются называть любовью. Чонвон тоже, вопреки всем своим убеждениям и принципам, её чувствует каждый раз, когда Чонсон касается к нему голой кожей. Хотя он прекрасно понимает, что пока ещё у него нет возможности проверить, что именно между ними. Чонсон ещё никогда на него не злился, но и Чонвон прежде ни в чем ему не отказывал. Чонсон, не размыкая поцелуя, направляет Чонвона, пятящегося в сторону гостиной — в другое помещение, пока медленно стягивает с него утепляющий кардиган. Задирает края рубашки, но не раздевает, медленно укладывая младшего на пушистый ковёр, придерживает за затылок, чтобы тот не ударился, пока ложится на пол. Раздевать кого-то — это по-настоящему трепетный процесс. Делать открытого к тебе человека ещё более уязвимым и чувствовать, как грудь полнится чем-то таким… Невероятно сильным. Помаленьку, высвобождая по миллиметру кожи, чтобы растянуть процесс на долгие, липкие часы. Потому что встречи их редкие и безумно терпкие, остающиеся на кончике языка надолго. И Чонсон, пришедший сюда не только за удовольствием — но и за самим Чонвоном, с которым не желает надолго расставаться, может превращать десятки минут в часы. Это совсем не то же самое, что супружеский долг. Это глубже и чувственнее. Это не хочется прекращать. Но любовь ли это? Чонвон хотел бы узнать ответ. Чонвон хотел бы узнать, что ответ — это «да». Ян расслабляется, когда наконец может выдохнуть в конце долгого дня, что прошёл в поездках в метро, со скрученной спиной и иногда в стоячем положении. Без давящих на талию скинни. За размышлениями и тяжелыми мыслями про реальность, в конце концов, находит себя без них — штанов и ремня, под Чонсоном, и ему наконец-то снова становится хорошо, когда его заботливо укладывают на мягкое и пушистое покрытие, когда голова встречает придерживающую её ладонь, когда его ласково гладят по внутреннему бедру, стоит только помочь избавиться от одежды и развести ноги. Впустить старшего лечь между ними. Чонвону мягко и уютно, тепло — ему хо-ро-шо, и. Хорошо пройдёт, оно быстро закончится, но пока… Пак запускает руку под ткань и кладёт её, прохладную, на куда более тёплый, впалый живот, который тут же дёргается от прошедшихся по нему мурашек. Ещё чуть выше, и уже будут острые рёбра, которые мужчина не спеша пересчитает, свободной рукой подтягивая оголённую худощавую ногу себе на бедро, вверх. Уже от этого простого движения Вон закатывает глаза с дрожащими ресницами, — ластится ближе, пахом касаясь паха. И где-то в глубине души понимает, что не хочет, чтобы в этом возрасте у него был столь открытый доступ к сексу. Признавать это тяжело, ведь тело соглашается и поддаётся само. Ему хочется, чтобы к нему прикасались именно эти пальцы, как можно дольше и больше. Ловить Чонсона по углам и целовать в губы, чтобы он, подчиняясь чарам от чужого поддразнивания, провоцируя его первым самому, чтобы старший прижимал к каждой стене в квартире и раздевал постепенно, пока ведёт к кровати. Или же делал бы это прямо на полу, как он привык. Как происходит сейчас. Чонвон осторожно кладёт свои трясущиеся ладошки на крепкие чонсоновы плечи и сжимает их крепче, когда мужчина углубляет поцелуй. В нём всегда так много страсти, что сопротивляться не хочется — колени подкашиваются от мысли о том, что старший его хочет. Всегда, как в первый раз. Но мозг немного другого мнения: на самом деле, Чонвон не хотел бы, чтобы всё было так. От себя иногда противно, но, как и от этого чувства — не убежишь. С ним больно и остро, как будто искололи всю грудь изнутри, не оставив живого места. Проткнули насквозь. Но без него пусто. А что из двух хуже — пустота или боль? И раз второе может быть двигателем и позволять жить сильнее и смелее, пустота только приковывает к кровати, словно имеет конец и начало, на линиях которых нанизаны окровавленные гвозди. И вся кровь принадлежит тебе; никому иному.
Примечания:
песня: one heart reidenshi - distorted memories
