летом побеждает зелёный

Я все еще ищу себя тебя на улицах этого города

умирая от эмоционального голода.

хочу, чтобы всё в мире

чужое

моё

горе

пропало пропадом

да мне его не измерить ни обода

(слишком уж мало усталого топота

одних моих крохотных ног)

***

Сонхун проходит мимо объявления, которое, наверное, можно встретить в любом уголке страны; и о нём знает каждый. «Пожалуйста, помогите найти человека: Сон Хэхи, пропавшая в свои семнадцать лет», — значит, ровесница Сонхуна. В Сеуле подозрительно огромное количество пропавших людей, но этот случай, пожалуй, самый известный, его не единожды крутили по телевизору и к этому моменту почти каждый человек, у которого была антенна, знал, как выглядит девушка с этим именем. Потому что, в отличие от довольно свежих листовок со сбежавшими подростками, многие из которых в конечном счете возвращаются домой, чуть успокоившись, с даты её пропажи прошло уже около… Двадцати лет, а о ней до сих пор ничего не известно. 1999 год — последний раз, когда её видели. А это значит, что семнадцатилетней на тот момент девушке уже давно за тридцать в настоящем. И никто до сих пор не в курсе, где она и что с ней случилось столько лет назад. Сонхун вздыхает. Её отец чем-то напоминает себя самого не умением вовремя сдаться. Спустя столько неудач и разочарований отец пропавшей, уже став стариком, продолжает колесить по всей стране и развешивать плакаты с изображением своего совсем юного ребёнка, который уже давно стал взрослым, но так и не нашёлся. Родитель не сдался и, возможно, не сдастся до самого конца. Пак чувствует, как неприятное ощущение колется в груди, будто селится там чем-то живым, вроде паразита, но не может позволить ему разрастись: да, он тоже не сдастся и не бросит поиски своего Сону. Что там сейчас с этой Сон Хэхи и жива ли она вообще? Хочется верить в лучше, а даже если нет… Сонхун ничего не знает о настоящей жизни своего воспитателя, но искренне надеется, что ему не придётся искать его так же: столько же времени, да без результата, как несчастному мужчине пришлось искать свою дочь. Но куда-то же они все уходят? И пропавшие много лет назад, и пропавшие относительное недавно — такие, как сам Сонхун. Он ушел в никуда, а куда, тогда, отправился его хён? Столько фото подростков в метро, столько историй по центральному телевидению, листовки и плакаты, просьбы с обращениями, ищущие на улицах людей другие люди. Много ли нашлось в итоге?

Сворачивая с центральной улицы и поднимаясь всё в гору, Пак набредает на единственную в этом районе бутербродную: здесь есть и другие рестораны, но они просто свински дорогие. Видимо, взимают плату за красивые виды и в принципе тишину места, а такое обычно любят именно богачи. У него у самого хватит денег только на что-то вроде сэндвича — максимально простое и не броское, а здесь как раз перед кафе стоит табличка с подписью меню и ценами. Без задней мысли старшеклассник открывает дверь и спокойно заходит, когда внутри его никто не встречает. Видимых посетителей нет, несмотря на время, когда рестораны и кофейни ещё должны полниться людьми и в целом доедающими, которые пришли пораньше: обычно в сеульских заведениях, где бы они ни былт расположены, всё заполнено под завяз, а здесь… Не просто один-два человека — а ни души. Это не сразу вызывает иррациональное чувство тревоги, скорее проще сказать, что Сонхун не чувствует ничего. Только потом, когда к нему выходит человек из другого конца коридора, который отсюда даже был не сразу виден и казался будто слишком длинным как для обычной кофейни, Пак замечает, что… Сам работник заведения выглядит удивленно, как будто не ожидал ничьего прихода. Вот, что странно — разве это не очевидно, что люди будут заходить в место, позиционирующее себя, как «кофейня»?.. А здесь этому наоборот, отчего-то удивляются, словно не ждали никаких посетителей. Мужчина, одетый в форму чего-то между баристой и официантом, с подозрением кривит бровями и замирает перед Сонхуном, выглядя при всём этом так, как будто пытается прочитать на его лице что-то, что даст распознать сигналит подскажет ему, как действовать дальше: что за странное поведение и экшн в с виду обычной кофейне? — А вы здесь зачем? — то, что вообще выбивает из колеи. «Как зачем?» — думает Сонхун, вполне себе наивно относясь ко всему происходящему. Ему скорее непонятно, что за странное отношение к тому, кто просто: — Я пришёл… Поесть бутербродов, потому что сейчас обед. Да, обычный ответ на весьма странный вопрос: а что он ждал, что ему ответят? Разве в бутербродные обычно заходят не за… Бутербродами? Как обычно заходят в булочные за булками, а в рамённую и кимпабную за рамёном и кимпабом, нет? Или же Сонхун не понимает каких-то тонкостей? Да вроде же нечего в этом особо понимать… И всё же мужчина отвечает то, на что объяснений для себя не может найти уже сам Сонхун: — Извините, здесь мы не поможем с тем, что вам нужно, — мужчина кланяется не целиком, как должен был, а лишь вполовину, всё ещё оставаясь весьма настороженным. Сонхун переводит боковое зрение на витрину, на которой буквально лежат свежие круассаны и пара классических сэндвичей с сыром, (причём, это точно не муляж), и просто не понимает, что это такое происходит. А собственные наблюдения и примечания из замечаний «здесь нет людей», «здесь прямо перед моим носом лежат сэндвичи, я говорю, что пришёл за ними — а мне говорят, что ничем не могут помочь?..» проходят мимо него, потому что ни то интуиция, ни то то самое великое провидение, что вело Сонхуна за руку прежде, подсказывает ему, что самое время свалить куда-нибудь в другое место, пока предлагают по-хорошему. Чуть обескураженный и не понимающий, почему, имея необходимые ему бутерброды, Сонхуна выпроваживают за дверь, он всё-таки уступает и кланяется, прощаясь со странным работником не менее странного заведения. Так и оказывается снова на улице с несколько растерянным видом, решивший, что, видимо, придётся поесть после работы, а не до. Разворачиваясь и проходя мимо заведения он, продолжая думать, что всё здесь излишне странное — обращает внимание на крутящийся возле вывески «сендвичная» ветряк. И хоть он обращает внимание, особо не думает о том, что он крутится не в соответсвии с дуновением ветра, который ощущает спиной и точно чувствует, что его направление отличается от верчения маленького голубого ветряка; куртка хорошо продувается и подсказывает, что потоки сквозняка могли бы заставить его крутиться влево, а не вправо. Может быть всё дело в том, что он электрический, и потому крутится вне зависимости от ветра? Зачем кому-то дорогой электрический ветряк, когда есть обыкновенные, пластиковые или бумажные? Ладно, похоже, об этом просто проще не думать — перед своей куда более важной целью Сонхун не будет отвлекаться даже на что-то мистическое, обязанное его, вроде как, напугать. Может здесь и мистики никакой нет, а он просто, как деревенский, реально чего-то не понимает в столичной жизни.

Сонхун всё-таки устроился на работу через поддельные документы, которые распечатал на твёрдом материале для визитки, накануне сварганив в фотошопе нужные даты и фото. С паленой датой рождения, сделавшей его на несколько лет старше, получилось найти себе выборочную занятость: чат, в котором присутствуют в основном вышедшие на пенсию сантехники, представляет из себя что-то вроде фриланса, при котором ты выходишь на работу, когда тебе удобно, только если вовремя схватишь удобное себе объявление. Платят, конечно, вдвое меньше, чем при полной занятости, но тоже хорошо. Для Сонхуна это на данный момент единственный способ заработка. С поддельным паспортом идти в официальные заведения как минимум рискованно; за такое так-то садят, а среди фрилансеров вряд ли станут проверять. Скинул фото и ладно, — лишь бы работал. «23 ноября, послеобеденное время. есть кто на хуамдон?» — Сонхун нажал на уведомление настолько же быстро, насколько оно всплыло. Система чата работала по принципу «кто первый нажал, тот сегодня и пойдёт работать», вот он и собрался сразу же. Помимо попытки заработать себе на жизнь в столице (никто от этой потребности не избавлял) у него было ещё одно важное дело в Хуамдоне. Почему бы не убить двух зайцев одним выстрелом? Тем более тогда, когда уже надел на себя костюм работяги и прихватил с собой все инструменты. Сонхун поднимает голову, когда останавливается на крутом раздорожье. На телефоне продолжает мелькать прочитанное и отмеченное «вам понравилось сообщение». чонвон (должен ему намного больше 500к): duteopbawo-ro 58-gil, 74-10. единственный не кирпичный, не перепутаешь. квартира 37. судя по паспортным данным он, похоже, был прописан там около пяти лет назад. живёт ли там до сих пор — не знаю, дальше не получилось взять след. думаю, что за это время, ещё и учитывая поднявшуюся аренду, он мог раз тысячу переехать. чонвон (должен ему намного больше 500к): но ты проверь, так, на всякий случай. пак сонхун: откуда ты знаешь про аренду? чонвон (должен ему намного больше 500к): чекнул сайты реэлторов, чтобы проверить, какие тут были изменения. Сонхун был на полном серьёзе готов включить фонарик посреди белого дня и идти искать Сону в толпу людей на перекрестках и в переходах, однако его задачу, всё же, облегчили; не по доброте душевной, конечно — он обещал заплатить. И потому же Пак решил ещё и подзаработать. Чонвон находит адрес, скидывает Сонхуну. Как понял школьник, Яну удалось узнать только номер дома, а вот квартиру нашёл, проверив информацию сдачи квартир, где точно было видно, в какие даты начиная с заселения из неё выезжали. Ныне пустующие квартиры сразу же отпали, а их было больше, чем казалось. В итоге, Пак получает весьма подробную наводку, пускай она не обещает ему стопроцентный результат — веру ничто не перебьёт, пока горят глаза. И он… Идёт. Когда-то, по похожим крутым закоулкам, правда, в совсем другом районе (все они плюс минус одинаковые) — шагал и Сону-хён. Сонхун вот буквально на месте пустой улицы перед собой, не прилагая никаких усилий, почему-то может представить эту картину в красках: как хрупкий паренёк с цветными волосами обнимает маленького ребёнка, потому что тот устал идти или споткнулся и, разобрав коленку, заплакал. Сонхун словно видит призраков прошлого: себя и его. Потому что отлично помнит, как это ощущалось и, словно бы, ещё тогда, умело выпадая из реальности, наблюдал за собой и старшим словно наблюдатель со стороны, будто они были в фильме. А потому хорошо видел, точно зритель: как хён нёс его на спине по улице или как прижимал его к груди, придерживая в руках, обняв перед собой. Как… Просто как можно было делать это с такой любовью? С таким чувством человеческой любви. Она не была отцовской, братской или романтической. Она как будто была в самом настоящем, чистом и ничем не обозванном виде. Она была крепкой, безумно сильной и чистой. И как её столько вмещалось в том хрупком тельце юного парня? Разорванное синевой, точно океан с разводами и пеной, послеобеденное небо над его головой исполосовано словно нарисованными, разбитыми облаками и проводами чуть ниже них — телефонные столбы, проводимый интернет, банальное телевидение — всё висит в воздухе. И кажется, что в этом районе спутанных, как паутины, проводов донельзя много. А рядом с ними над головой поблескивает желтая табличка с горящим на расстоянии значком молнии «3 метра над уровнем земли: 110 тысяч вольт». И Пак, игнорируя боль в скрученной шее (каким бы высоким ни был, приходится задирать голову и при этом как-то продолжать шагать наощупь, позабыв о возможном существовании люков), задумывается: а ведь если так посудить, бывали же случали, когда километры этих спутанных проводов, висящих на вроде бы безопасном от человеческих голов расстоянии, брали и. Падали? Ну, по крайней мере, хотя бы один из них. Ведь возможностей столько же, сколько этих ниточных поворотов; Сонхун почти теряет дорогу, пока следует у них на поводу, привязанный глазами. Если копнуть на нейверовском поисковике, то точно существовало место для случаев, когда кто-то погибал столь идиотской смертью; когда не было ни собственной ошибки, ни чьей-либо ещё, а одна только воля случая — случайность. Бессмысленная смерть ни за что, не подвластная ничему и беспричинная. Сейчас он начинает испытывать смешанные ощущения: с одной стороны до того, как он найдёт своего воспитателя, умирать не то чтобы рано, а. Сонхун, в общем, не имеет на это ни малейшего права, ведь и до сих пор был жив только ради цели заполучить желанное одобрение и услышать «как же ты вырос»: смалу до семнадцати лет отроду провёл, как собака. Ищейка, которая отказалась быть Хатико и просто тщетно ждать, а ринулась на другой край земли за своим хозяином, даже если этот «край земли» на деле оказался каким-то Сеулом. Для Йосу он краем и был — просто с другой стороны карты. Вот так, как параллельные направления на карте, должны встретиться и они — точно влажный морской юг и ветреный горный север. Подумаешь, восемь часов с одной стороны страны до другой — в истории влюблённых из фантастических книжек, которые он читал взахлёб, представляя на их местах себя и своего визави, бывало и похуже. Сонхуну не хотелось бы, чтобы эти провода свалились на него прямо сейчас — но вот чтобы они свалились на него, пока он держит за руку воспитателя… Да. Возможно, тогда бы всё закончилось, только успев начаться — но потеряло бы шанс быть испорчено. Не было бы времени для ошибок, отказов, разбитых сердец и непринятия общества. Он бы умер, будучи любящим и любимым одновременно, и никогда бы не познал боли расставания. Особенно от повторного. Сейчас бы романтизировать двойное самоубийство, мм. Сонхун скоро берёт себя в руки, когда из-за поворота на полной скорости вылетает мопед: нет, ещё рано. Очень-очень рано, и будет так ещё долго. чонвон (должен ему больше 500к): но что ты ему скажешь? заявишься на порог и такой о, ким сону! я искал тебя столько лет! давай, прыгай в мои обьятия. «думаешь, прыгнет?» С тех пор, как Сонхуна забрала из приюта его новая семья, Ким Сону он больше никогда в жизни не видел. Да, прошло много лет, но не сказать, что он сам разительно изменился внутренне. В Йосу было только море и судна, которые впивались во влажных песок с началом отлива и снова будто бы взлетали в каждый новый прилив. Море напоминало собой саму жизнь, а ещё Пак, несмотря на то, что вырос фактически в селе, мог гордиться тем, что его дом — родина великих мореплавателей. Наверное, именно потому, что остальную часть своей осознанной жизни вне Сеула провёл именно там, он мог точно заявить, что перед воспитателем и море ему было бы по колено, и переплыть бы его было, как два раза плюнуть. Плыть пришлось по земле — на поезде Мугунхва, прорезаться через сотни тысяч деревень, пока, на восьмой час черепашьей езды не удалось бы оказаться в мегаполисе, в котором вершины многоэтажек разрывали облака. Сонхун затыкает уши наушниками из-под того самого плеера, к которому у него всё-таки удалось найти батарейки. Здесь, впервые оказавшись в районе предполагаемого проживания своего хёна, Пак и решает впервые прокрутить дорожки с музыкой, которую когда-то слушал незнакомый ему человек. Интересно, где сейчас сам бывший обладатель этого плеера? Первой по ушам разливается приятная мелодия — песня на чистом английском языке. Сонхун прячет плеер в карман своих широких рабочий штанов, ставя трек на повтор, засовывает туда и руки — продолжает шагать вверх по крутому спуску, глядя в небо.

Принял ли бы хён младшего, зная всё о его попытках отыскать старшего? Как знать… Возможно, он мог хранить обиду за то, что Сонхун даже не попрощался, когда уходил, но. Сону должен был бы понять его, ведь Сонхун покинул его не по своему желанию и не без причины когда-то. Будь у него шанс выбирать, то забрал бы воспитателя с собой, как приданое. Сонхун в одежде сантехника, которую, уговорив господина Чона, взял с собой в Сеул. А ещё, впридачу ко всему — при нём огромный саквояж с инструментами, чтобы уж окончательно вжиться в образ. Оттого и чемодан, в котором не было так уж много одежды, был таким, полным всякого странного. Его тяжелая часть — отвертки, гайки и запчасти; пару труб на замену — туда же. Разумеется, что просто заявиться к Ким Сону домой и ожидать, что его не то чтобы даже примут с распростёртыми объятиями или вообще пустят, а хотя бы откроют дверь, сразу вспомнив — ожидать не приходилось. Ну и работать в Сеуле надо было тем, чем умел. И зачем такие крайности? Но он говорил, что ради старшего готов на всё! Второй этаж, открытый, выходящий на улицу коридор. Парень несмело поднимается по ступенькам на ватных ногах, представляя, что с минуты на минуту свершится то, к чему он стремился большую часть своей жизни… Он наконец-то увидит своего старшего. Первого и последнего хёна. Коридор продувается всеми возможными сквозняками, и Сонхун уже не может отличить: это зубы дрожат от холода, или от промедления выделяется адреналин? Волнение захлёстывает с лихвой. Пальцы, тянущиеся к кнопке звонка, трясутся. Сонхун начал активно искать с конца ноября прошлого года (2018), рискнув положить начало своим отчаянным поездкам, и он до сих пор помнит, как приехал в Сеул впервые с тех пор, как его оттуда забрали; и тоже, как и в этом году, шел пешком по ноябрьскому холоду. А теперь он, наконец-то, стал столь близким… За шаг до того, как главная из его мечт, наконец-то, исполнится. Сонхун очень целеустремленный, и он отличается от других людей тем, что знает, чего хочет — какими бы больными и неправильными ни были бы его мечты. Они нездоровые, но точно лучше неопределённости и томления, в котором он жил последние годы, мечтая разыскать самого важного человека из своего прошлого и сделать его своим настоящим ещё хотя бы разочек. К тому же этот идиота кусок — однолюб. Ну разве он виноват, что Ким Сону, обогнав любого другого конкурента потенциального-любовника, оказался в его жизни раньше всех? Впереди паровоза буквально. У Пака на любовь была ровно одна попытка, и отобрали её к себе в карман те милые ручки ещё раньше, чем он успел что-либо понять. «Динь-дон». Этот звук запомнится надолго, потому как становится точкой невозврата. До долгожданной встречи остаются считанные секунды, органы подпрыгивают и забывают приземлиться, позволяя Сонхуну застрять, будто бы весящему вверх ногами скелету на маминых таро. Потому что по ту сторону двери он слышит не мертвецкую тишину, а копошение — как скрипит диван или кресло, с которого встают, как путаются пальцы в шнурках на халате. Или может он прямо сейчас ищёт футболку, которую мог бы накинуть после сна? Сонхун его разбудил? Интересно, как он сейчас выглядит, спустя столько лет. Его волосы до сих пор розовые? Все страхи вдруг кажутся как никогда реальными, дышать становится почти невозможно, но мальчик вовремя берёт над собой контроль, пытаясь вести себя, как и подобает настоящему мужчине — смело и уверенно, напоминая своему телу в первую очередь: зря ты боишься и так выкаблучиваешься. Нам некуда бежать, а главное — незачем. Через несколько секунд его тело из подвешенного превратится в летающее — никаких гирь не свалится на ноги. Все эти рассказы про то, что тело чувствует наперед, куда ему не надо — не подходят этой ситуации; оно у Сонхуна просто само по себе немного волнуется. Если все старые мультики, которые он смотрел в детстве, больше не кажутся столь яркими, интересными и хорошо нарисованными, когда смотришь их уже взрослым. Если все те песни, которые крутили по радио, (а дети собирались в круг, чтобы посмотреть, как проходит голосование), больше не зажигают и не заставляют пытаться сдерживаться под свои биты, ведь у Сонхуна теперь совсем другой вкус… А сложные вещи кажутся простыми и оттого более не интересными, то с чего же он решил, что того же процесса понимания и обесценивания не произойдёт с Сону? Почему же он был так уверен в том, что Ким Сону — такой же, каким казался раньше? Что ничего не случилось ни с ним, ни с восприятием его Сонхуном. Что он не выцвел ни на один цветовой грамм, что не потерял красоты звучания своего имени?.. Надежда или отказ верить в то, что может быть иначе? Упёртость, целеустремлённость в чистом виде или, всё же, глупость и наивность? Когда шаги прекращаются у двери, та не открывается целиком. Сонхун вздрагивает, замечая только то, как свет из-за той, солнечной стороны, выранивают на теневую, в коридор. Щель в сантиметров десять, ограниченная цепочкой — из-за неё выглядывает чей-то любопытный лик, но пока что Пак не может разглядеть. Он не пытается, чтобы не смущать владельца, а, сглатывая ком напряжения, берёт себя в руки, чтобы войти в роль. Ни в коем случае нельзя его спугнуть раньше времени. — Я сантехник из районного центра. Сегодня мы проводим проверку по всем квартирам, и мне необходимо, чтобы вы уделили мне только пятнадцать минут.

***

где-то в дорогой многоэтажке перед ханганом.

Согласно статистике, самое большое количество самоубийств приходится а) на начало весны и б) на семейные праздники. Последнее занимает второе место, но не сильно отрывается от первого… Весна, вопреки тому, насколько же она прекрасна сама по себе, плоха тем, что лишь лишний раз напоминает всем, кому надоело жить: погляди-ка, мистер, снова расцвело всё, кроме тебя, ха-ха-ха… Вот они и прыгают со своих мостов, стоит только сойти первой корке льда и зацвести вишнёвым деревьям у реки. Чонвон чхать на весну хотел, потому что всё же, его заставляет грустить куда больше других вещей и в любое другое время года, но о самоубийстве он всё чаще задумывается, когда слышит именно о втором. О семейных праздниках… Ах, как же хочется резануть себе по горлу особенно острым листком детской книжки со сказками про городские легенды — но от страшного Чонвона останавливает только тот факт, что это любимый сборник Ники; а вызывать у мальчика негативные ассоциации из-за своего поступка не хочется. Да и вряд ли бы книжка убила Чонвона; а жаль. Однако Ян прекрасно понимает всех людей, которые, вместо того, чтобы наслаждаться выходными и переходом во что-то свежее, пошли на худшее в первый день марта, на Новый год, на рождество, на дни рождения, на тот же Соллаль… Потому что он тоже такой. Куда предлагаете деться людям, у которых нет семьи, в дни, когда положено проводить время вместе с ней? Куда себя засунуть, когда все магазины, рестораны, кофейни, кинотеатры и прочие места, где можно развлечься или по крайней мере отвлечься, закрыты, улицы украшены, но пустынны — твоя жизнь ощущается как никогда свободнее них; причём свободнее в худшем смысле этого слова? Все праздники в Корее напоминают собой зомби апокалипсис, и Чонвон, признаться, с тех пор, как умерла мать, а сёстры с тётей сбежали в другую страну в страхе из-за долга перед коллекторами — остался совсем один. Конечно же, у него был Чонсон, но. У Чонсона-то была своя семья. И вроде бы сейчас всё, не считая страха перед будущим касаемо их отношений, более менее в жизни наладилось, Чонвон ходит по-настоящему хмурым в любой новый момент, стоит только подумать о том, что скоро зимние праздники, вот, уже буквально на носу. И всё считай пропало — только привалили депрессия, маниакальные эпизоды, стояние на руках и ползание по потолку да стенам. В общем, эти дни проходили у Чонвона, как обострение у сбежавшего из клетки хомяка — они заставляют его начать осознавать всю жесть его ситуации. Потому да, по большому счёту Ян совершенно один, и у него нет ничего, кроме Чонсона. Поганенько, однако — нужен кто-то ещё, чтобы не позволять себе быть настолько зависимым. Друзья там, коллеги, может, одноклассники хотя бы… Чонвон сам перекрыл себе воздух, учитывая, что бросил школу — вместе с ней он потерял последнюю нить, которая соединяла его с шансом социализироваться, потому что ныне помимо людей в вагонов метро (тысячи мелькающих лиц, которые ему всё равно не запомнятся), Сонхуна, случайно встреченного на пустой платформе посреди ночи и Чонсона с Ники он не видит. Ни с кем более не общается. Постойте, а Сонхун не такой уж… И плохой вариант. Может с ним, олухом, всё же попробовать подружиться? А то глядишь, и украсит собственное одиночество, хотя он вроде как говорил, что у него есть семья, а значит и Соллаль ему есть, с кем провести — лучше об этом не спрашивать, да? Именно на Соллаль Вон реагирует больнее всего — этот праздник самый важный и особенный в году, для него, как и для любого корейца; но для Чонвона даже важнее, потому что он не чувствует, что может им пренебречь, как мог бы остальными красными датами — на Соллаль он единственный раз в году вкусно ел в своём прошлом, а потому в голове этот праздник отпечатался чем-то волшебным. Традицией, которую нельзя нарушать, а следует уважать. Одиноким быть вроде бы нормально — не преступление, но всё-таки… Быть настолько одиноким — уже, может, и не святость. В остальные, нормальные будние дни игнорировать эту правду как-то получается, а вот в государственные выходные, когда ты ничего не делаешь и вроде бы отдыхаешь, пока вся страна мигрирует кто куда к дальним родственникам — сталкиваешься с этой правдой лицом к лицу. И она тебя уничтожает, поедом съёдает. Вонён, Вонхи и тётя Хисон живы и сейчас, наверное, где-то в Америке с крокодилами или аллигаторами на заднем дворе, или кто у них там во Флориде водится? Пусть этих сучек там сожрут к чертовой матери — так Чонвон себя успокаивает, желая родственницам только добра, отшучиваясь в собственной голове, пока этими же глупостями и некоторой жестокостью пытается перекрыть свою безразмерную грусть. На остроту слова его язык щедр, но понять Яна можно, а он сам не столь злобный, каким кажется. Сёстры уехали туда и его с собой, конечно же, не забрали, а их квартира до сих пор существует на старом месте, никем не проданная, но отданная коллекторам. Продать бы они её продали, но новости про то, что в ней случилось — разлетелись по всему району, а потому до поры, пока туда не сунется кто-то новый, кто не знает о случившемся, вряд ли ту жилплощадь захотят занимать: кому захочется жить в квартире, где меньше года назад произошло самоубийство? Она, кстати, обвешана жёлтой лентой, которую вот уже пару месяцев не трогали даже риэлторы, потому как водить туда было некого, никто даже рассмотреть её не захотел. Чонвон не так давно туда ходил и проверял, как обстоят дела, пытался забрать некоторые свои вещи, ибо ливал оттуда впопыхах в своё время, но. Их там не оказалось — перед кем, как вынести оттуда труп и выставить на продажу, перекрыв оградой, всю мебель коллекторы продали, чтобы срубить хотя бы немного денег, что задолжала им сбежавшая семья; а вещи, наверное, просто сдали на барахолку. А может часть тех вещей ещё раньше вовсе выкинули сами сбежавшие родственницы ещё до своего побега — кто их знает? Чонвону до сих пор горько, что он так и не сумел вовремя забрать самые дорогие сердцу безделушки, а найти их теперь не составляется возможным, ибо они разбросаны по рынкам всей страны, если вовсе не лежат на заводе по переработке мелкого мусора. Жёлтая лента окружила квартиру, к слову, потому что семья покинула то место окончательно после того, как обнаружили мать шатающейся в воздухе, с пятками, оторванными от земли: она повесилась прямо в гостиной, а тётя с сёстрами, вместо того, чтобы её нормально похоронить, просто свалили за бугор, так и оставив висеть, кажется, ещё где-то около недели, пока в дом не вломились вымогатели денег (которые и так бы рано или поздно туда пожаловали, обещали же) и не обнаружили всю эту картину. Чонвон не злится на тётю в том плане, что она не помогла маме упокоиться ещё при жизни, и что не похоронила её, как следует, когда стало уже поздно что-то исправлять. Чонвон злится на тётю за то, что она не взяла племянника с собой, хотя взяла Вонён и Вонхи. Эти женщины… Спелись, забыв о своём четвертом хвостике; а ведь ничего против друг друга не имели. Вон им ничего не сделал, так почему же про него забыли? Приятного общения с крокодилами в своей Флориде, птьфу. — Чонвон-хён, а ты сможешь побыть со мной на Соллаль вместо родителей? — слышится сбоку, и Чонвон, на чьё лицо падает приятный, приглушённый темно-желтый свет, в миг поворачивается к позвавшему его Ники: — Как ты себе это представляешь? — хмурится он, поджимая поближе к себе, сидящему на краю нишимуровой кровати, колени. — Ну как-нибудь, не знаю… Ты же можешь попросить моего папу! — хмыкает Ники и начинает вредничать. — Я уверен, чтот он тебе разрешит! И откуда Рики чувствовал, что Чонвон рассуждал на тему праздников всё это время? Не плохой уровень эмпатии, однако. А возможно это просто у Чонвона, даже когда он молчит в тряпочку — на месте заткнутого рта раскрывается бегущая строка субтитров, а малой умеет их читать, вот и всё. — Это с чего ты такое взял? Думаешь, если не разрешил тебе — разрешит мне? — Да! У тебя есть особая карточка. — А разве это не у тебя карточка малолетки? — Карточка любимца явно у тебя, — стоит на своём Ники, считая, что ему лучше знать о чувствах собственного отца. Лишь бы не перегнуть палку и случайно не прийти к пугающей всех правде, а то Рики пока что рановато знать, что его отец самоотверженно долбит подставляющегося под него Чонвона минимум три раза в неделю. Это точно не оставит от его психики даже мокрого следа, но, как и говорил Вон раньше: в будущем у Рики, когда он подрастёт и станет эмоциональным подростком, которого напрягает почти всё в этом мире, будет ещё достаточно много времени, чтобы возненавидеть ныне любимого нянечку. — Нет, — тыкает ему под ребро Ян, из-за чего ребёнок взвизгивает и поверженно прячется в одеяло, заматываясь, как личинка, лишь бы больше ничей палец не прилетел ему в бок: Чонвон ещё тот волчок, вот только за бочок он не кусается, а щипается, как песочный краб. — Здесь решение принимает не твой папа, чтобы выдать кому-то карточку. Соллаль — это корейский семейный праздник, и ты, Рики, должен быть вместе с родными. Стоило бы получше обучить Ники важности традиций, потому что ему, как полукровке, в будущем может много достаться за двойственность культуры, а здесь ещё и японская с корейской встретились — считай, обе напряженные от присутствия друг друга. Если перед другими людьми он будет демонстрировать недостаточно уважения к своей корейской части, то рискует словить много осуждения, но и не Чонвону его этому учить с нуля. Это задача его родителей. — Но ты для меня родной, — сам мальчишка имеет на всю ситуацию с праздниками совершенно другие взгляды. — Почему, тогда, нельзя сделать так, чтобы ты просто был вместе с нами со всеми? Пока внимательно его слушает, Ян ёрзает на ровном месте, пытаясь усесться хоть немного удобнее: после вчерашних поз это у него не шибко получается. Всё тело ноет и болит, но стоило бы к этому привыкнуть, закидываясь очередной таблеткой. А вот от душевных терзаний такой таблетки не выпьешь, увы. Ах, если Ники он только знал, что Чонвон тоже так хочет не оставаться один в лунный Новый год, но и так уж обнаглел в край: не может же он, уже и так здоровски вмешавшись в чужую семью, делать это столь откровенно и добраться до праздничного стола, где почитают предков и духов семьи. Это уже перебор даже для Яна. Ладно просто спать с Чонсоном — это выбор и участие двух осознанных людей, а вот всё остальное… Тогда уже что-то сверху окончателно озвереет и даст ему такой пизды, что мало не покажется. И вы только представьте себе: тусоваться за одним столом с картиной умершего дедушки со стороны Чонсона, который наверняка в курсе, что Чонвон, сидя неподалеку от него и его жены, вытворяет за спиной у последней. Брови на неподвижном портрете точно изогнутся в недовольной гримасе. Так ладно бы, Чонвон просто что-то вытворял. Но он до конца будет грезить и теплить в своей змеиной душе одну цель: разрушить семью и заполучить её отвалившийся, самый драгоценный кусок себе. Свои виды, свои условности — а в чужой монастырь, когда чужих больше, чем своих, лучше не лезть; целее будешь. Так что да, что для Паков, что для Нишимур он — не друг, а потому и гневить духов их предков он бы не хотел на столь важный семейный праздник. Да и никто его туда с собой не возьмёт, даже если он напросится, будем честными. Здесь решать уже не Чонсону. Рики пока ещё слишком маленький, чтобы понять, почему всё так и почему на любую его повторную просьбу ответом станет «нет». В его глазах это наверняка несправедливо, да и только; но в чонвоновых тоже, потому что Чонсон до сих пор не его всецело. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — бьёт по матрасу, на котором лежит, ногами Ники, мотыляя им в воздухе спустя секунду и почти что истеря в этом процессе. Вот те на. — Я очень сильно хочу встретить праздник вместе с тобой! — Мало ли что ты хочешь, — вздыхает Чонвон и манерно поправляет чёлку. — Я тоже много чего хочу. Твоего отца холостым, например. Но это же не значит, что желание Чонвона исполнится по щелчку пальцев — даже если оно исполнимо, к нему надо ещё идти и идти, а Ники истерит так, потому что хочет всё здесь и сразу: Чонвона ему, видите ли, на зимние праздники подавай на блюдечке. — На мой день рождения ты приходишь, а Соллаль вдруг стал табу… — Потому что Соллаль — это табу. Я тоже хочу, но нет, ты должен понимать, что это разное. Чтобы вместе встречать Лунный Новый год через месяц другой — нужно быть кровными родственниками, участвуя в обрядах, и… — Да почему я должен слушаться? Кровь и кровь, паспорт и паспорт, — а не рановато ли для выбраков переходного возраста? Чонвону казалось, что Рики ещё слишком мелкий для таких размышлений, но вы только посмотрите на него, как заговорил. — А моего мнения никто не спрашивал? Чонвон просто затыкает его снеком, а сам пытается игнорировать. Это пройдёт. Станет легче. Но льстит, пожалуй, то, что Пак Чонсон погряз в Чонвоне до мозга костей — до такой степени, что даже его продолжение из его крови и плоти (в виде сына) не чает души в Янвоне. Что отец, что сын. Привычки одинаковые. И не жаль, что Чонвону нужно постарше, а не ждать Рики. — А где ты тогда будешь на зимние праздники? Ты подумал, хён? Но этот вопрос Ники по-настоящему заставляет его задуматься: а где он действительно будет проводить время, пока все разбредутся по домам своих семей? На Рождество то же самое, когда кучковаться будет куча парочек, мотели будут забиты под завал, а из каждого угла будут слышаться стоны, потому что этот праздник ассоциируется с очередным поводом для секса; на Новый год, когда все будут готовить кучу салатов; на Соллаль после него? Целая череда праздников, и все — как сплошное мутное пятно, чёрная дыра с эффектом «эмоционально расплющить всех, кто в неё попадает одиночкой». Он останется один в пустой роскошной квартире, как и всегда? В тишине и пустоте? Каждый этот праздник хочется провести с Чонсоном — хотя бы один из них. Но Чонсон будет с семьей, к которой Чонвон не относится. Чонвон не изменяет своим традициям, как любитель ужастиков, хорорров и мистики — в попытках отвлечься и наконец уложить ребёнка спать, читает для Ники всякое. Тот потом, конечно, в противовес изначальной цели, не может спать по несколько дней, зато слушает с интересом: кто-нибудь из взрослых прибил бы Чонвона за такое, но он полноценно выполняет роль вредного старшего брата, привыкшего пугать своих младших, читая ужастики, а они только пугаться рады. Страх же какой-то… По мнению Янвона, сказки — сказками, но возраст не должен влиять на жанр. Пусть приноравливаются смалу. Тем более этот малой… «Кольсэнчхун (костный паразит)» — так звучит название городской легенды, что Ники сам выбирает себе на этот раз, как то, что хотел бы послушать перед сном. Вкусы у него такие, что тут поделаешь — совпадают с любовью Чонвона к той же криминалистике, так что в этом читающий и слушающий чудесным образом сходятся во вкусах. — «Это паразит, живущий в костях человека, размером он с большой палец. Чтобы избавиться от него, нужно сломать кость и, пока стекает костный мозг, вытащить насекомое. Если паразит попал в организм человека, несчастного мучает нестерпимая боль. Это страшное чудовище — причина многих смертельных болезней. О том, как насекомое проникает в тело человека, ничего не известно. Чаще всего паразит обитает в костях ног и голеней». — Брррр, какая мерзость, — ёжится Ники, пока Чонвон согласно кивает, проговаривая: — Скажи, — а сам радуется тому, что наконец-то, только выудив книжку, отвлёк ребёнка от истерики по поводу праздников, которая присутствовала и у самого Вона, но пока он истерил один, это можно было хоть как-то игнорировать; помощь Рики здесь была лишней. «Костный паразит упоминается в «Неофициальных историях Оу». Хан Мёнхве страдал от невыносимой боли в костях. Поняв, что больше не может терпеть эти мучения, он решил раздробить кость: «В любом случае рано или поздно я умру, поэтому лучше уж убью паразита, живущего во мне». Хан Мёнхве сел на каменную лестницу, положил ногу на ступеньку и приказал слуге ударить тяжелым камнем по больному месту. Кость раздробилась, и из нее начал вытекать костный мозг. Хан Мёнхве нащупал паразита размером с палец и вытащил его. Насекомое бросили в горшок с кипящим маслом, однако паразит оказался на редкость живучим и испустил дух только тогда, когда выгорело все масло. Вскоре умер и Хан Мёнхве». — Мда, — вздыхает ребёнок. — Ты что, до сих пор не уснул? — А ты думаешь, что у твоего голоса есть эффект усыпления? — Я больше не буду тебе читать, раз у тебя всё так просто. — Ну я не об этом, хё-о-о-он, — резко переключается ребёнок: — Я вообще тут подумал, знаешь ли, что было бы круто поселить у себя таких паразитов, с ними подружившись. В своём теле поселить, то есть. — В каком смысле? — Чонвон хмурится до такой степени, что в гармошку складывается его кожа на переносице, отчего он в какой-то момент начинает напоминать печёного поросёнка. — Ну… В плане, если бы они выгрызали из нас всё плохое, и мы поддерживали организмы друг друга. Вот есть у тебя какая-то грусть или плохая мысль… Он бы в миг её выгрызал: и тебе хорошо, и ему, — да, звучит, конечно… Так себе. Но в этом плане Ники всё-таки немного прав: святая детская непосредственность, все дела. Истина глаголется устами младенца, или как там говорят? Чонвону тоже хотелось бы, чтобы всю его грусть выгрызли на уровне костей и тканей. А ещё, заодно… Любовь к Чонсону. Дети, всё-таки, отличаются остроумием: интересно, что же получится из Ники, когда он вырастет? Сколько девушек будет по нему сохнуть, а сколько учителей сдыхать, когда он будет открывать инсайты прямо во время уроков, наверняка споря, как сейчас спорит с Чонвоном? Это типа как когда просят нарисовать простые вещи под стать возрасту: радугу, цветочек и так далее, а он придумывает что-то нестандартное и рисует лужу бензина или бутон-мутант. Рики, как ребёнок Чонсона — особенный — он, как его продолжение, симпатизирует Янвону, если только откинуть все моменты расчета из серии: ни на кого не посмотрю и никого не пожалею в своей борьбе. И до конца непонятна логическая цепочка: это он такой, потому что Чонвону нравится и получил его влияние, или же это он нравится Чонвону, потому что такой сам по себе. Ох… Мысль о том, что Рики мыслит нестандартно, так ещё и ребёнок, а значит ещё не научился манипулировать себе на благо, не имеет рамок и привычки задумываться перед ответом, надеясь, что сумеет получить выгоду от собеседника… В силу возраста он самый честный, простой и конкретный, как в пору говорить не успевшим набраться комплексов и хитрости детям — имея эти аспекты в виду Вон и решается кое-что у него спросить. Так, по приколу, Янвон задаёт весьма взрослый вопрос, который уже очень давно не даёт покоя и ему самому: — Ники-я. — Что? — У меня для тебя блиц-опрос на ночь. С одной стороны, внутренний голос подсказывает Чонвону, что ему стоило бы быть хотя бы в половину эгоистичнее, чтобы не проиграть Чонсону. Любой уважающий себя человек любит, когда рядом с ним находится достойной противник: и того, кто с легкостью прогибается и демонстративно клянётся в любви и верности, унижаясь, делает ради тебя многое и готов на всё всё, сворачивая горы… …Парадоксально — легко разлюбить. Не позволяй им предсказать ни один свой дальнейший шаг, не позволяй быть уверенными в том, что их любишь — выбрось всю стабильном на свалку. Любят тех, кто хотя бы делает вид, что у него всё в порядке с самоуважением, и что впереди партнёра он ставит себя самого. У Чонвона, конечно же, всё не обстояло так на самом деле, но он умело делал вид, и демонстративно отравлял чистоту своих чувств расчётом и некоторым цинизмом. Специально устраивал и говорил что-то мерзкое, идущее совершенно в полный разрез с тем, что заставлял его чувствовать Чонсон, но сделано это было лишь с одной целью: защититься, не отдать абсолютно все козыри в руки Чонсону и не поднять ни одного белого флага. Ему нужно было хотя бы создавать видимость того, что Паку далеко до всеконтрлья (хотя он давно контролировал вононо сердце), а Ян будто бы в любой момент может дать ёбу, психануть и уйти. Так и надо. Пусть не знает, когда он вернётся в следующий раз, когда Чонвон ещё захочет целоваться. А может быть, Чонвон просто думал, что у него получается скрывать свою искренность, когда на деле все было жалко и по-смешному очевидно. Делать вид независимого и самостоятельного поедателя капусты из круглосуточного получалось, но самому себе не наврешься на целую жизнь вперед. Поэтому, чего уж греха таить, в постели Чонвон изворачивается так, как понравится старшему, но он никогда не признает перед ним, что старается: специально будет показывать кузькину мать для нахождения равновесия этих вечных весов с перевесом и недовесом. Он никогда не говорил Пак Чонсону, что любит, прямыми словами, никогда не обещал быть верным. Но и сам не слышал от Чонсона-хёна того же; только надеялся, что правильно чувствует. В итоге, получается, они оба держали друг друга в подвешенном состоянии. Всё у них было не обговорено, а обмолчано, и вроде бы все всё и так понимали, но. Проговоренного вслух не хватало, пускай — они оба собирались молчать о чувствах или их отсутствии друг к другу и дальше, ведь признавшийся первым мог бы быть назван проигравшим. Вот Чонвона и разрывало между пониманием «создавать иллюзию того, что меня любят больше, чем я — правильно», и липкой мыслью «но насколько плохо смириться с тем, что в наших отношениях, возможно, тот, кто на самом деле любит больше — не Чонсон?». Чонвону страшно. Он не хочет быть тем, кто любит больше; это не безопасно и такого как будто не должно быть в его жизни. Он не желает быть тем, кто проиграл, но до сих пор ради второго от всего отказался только Ян: от школы, от своей семьи, от… А от чего отказался Чонсон? Он хотя бы развелся? Хотя бы намекнул, что собирается? Любит ли он Чонвона вообще, если даже не может провести с ним Новый год? Потому что Чонвон до сих пор не знает, любят его или нет, и, возможно, так и не узнает до самого конца. Потому что, если вдруг так сложится, что старший правда его не. Чисто теоретически… Но здесь ему придётся решить, и выбрать между — что для него важнее: оставаться с Чонсоном, потому то достаточно ощущать любовь по отношению к нему и просто находиться рядом, или же… Всё же, сохранить верность мечте быть им любимым и отправиться в одиночество, чем терпеть тот факт, что своего так и не добился. Все эти размышления и стенания порождают только один вопрос. — Нуу-у-у-! — Любить или быть любимым? Ники задумывается, поднимая глаза к потолку и настукивая ритм из какой-тот детской песенки про окулёнка по своей нижней губе: — Ммм, — но всё же отвечает гораздо быстрее, чем того ожидал Чонвон. — Любить себя. Чонвон над этим только смеётся — ох уж эти личинтусы, которые никогда не следуют условиям игры. — Ты мухлюешь, Ники-я. — А ты разве говорил, что мухлевать нельзя?

***

Увы, это оказывается не его воспитатель, а какой-то спившийся мужик. Сонхун разочарованно вздыхает, специально спрашивая то, на что знает ответ, неправильно: — Это же квартира 31? — Нет, — хрипит мужчина, недружелюбно кривясь сквозь дверную щель, — это квартира номер 37, — и он называет правильный номер, но к этому моменту Сонхун уже прекрасно понимает, что Чонвон всё-таки, даже если не ошибся, привел его к квартире, в которой Сону-хён, может, если и жил, то не живёт больше. Но будучи «сантехником», как минимум крича об этом всем своим видом из-за формы, Сонхун вряд ли сумеет спросить у мужчины: «а как давно вы здесь живете?». Крипово, согласитесь — он не станет. Да и информация о том, как давно Ким Сону отсюда съехал вряд ли что-нибудь даст: может же быть такое, что сюда заезжали люди после него, а нынешний жилец вовсе не в курсе. На корейском рынке, где у людей нету достаточно денег, чтобы приобретать собственное жильё, съёмное место жительства меняется со скоростью света. Да, искать здесь бессмысленно. Но если Сонхун и сдастся — то только на сегодня, а завтра начнёт поиски по новой. — Извините, я перепутал квартиры, — он кланяется в знак извинений, и ему приходится сделать вид, что он уходит на вызов к другому человеку. Сам тем временем проверяет чат, выуживая телефон из кармана, чтобы посмотреть, к какому дому и квартире ему нужно идти к указанному работодателем из чата времени. Из заказов берет первый попавшийся самый близкий адрес. Этим адресом оказывается этот же дом — как раз этаж выше, на него Сонхун и поднимается, но, в отличие от его изначального вида, воодушевлено и волнительно шагавшего по ступенькам, теперь он едва ли волочит ноги, чувствуя легкое разочарование и усталость из-за неудачных попыток. Но всё же коридор открытый, и отсюда отлично видно вывешенное на половину дорожного стенда объявление о розыске той самой девушки, пропавшей двадцать лет назад. Вот Хун и вспоминает: «Её отец до сих пор её ищет, а значит я на его фоне не имею права отчаиваться настолько быстро». Вот-вот, правильно, тем более, он же один из самых удачливых людей на планете! Сонхун более чем верит в свою удачу, а потому уверен, что как только он ещё раз её хорошенько попросит, она обязательно подкинет ему необходимые обстоятельства и шансы — осталось только их схватить что есть силы своей рукой и правильно ими воспользоватьтся; не зря же он родился с широкими и крупными ладонями. С мыслью о том, что должен взбодриться и продолжить в этот же день, как только заработает немного денег за вызов, Сонхун звонит в 39 квартиру, оказавшись на этаж выше. Поработает и вернется к своим задачам. — Я сантехник из районного центра. Сегодня мы проводим проверку по всем квартирам, и мне необходимо, чтобы вы уделили мне только пятнадцать минут, — намного более лениво, чем десять минут назад этажом ниже, проговаривает то же самое Пак, желая поскорее начать и закончить. Дверь открывается довольно быстро, но не настежь — похоже, в этом доме живут люди с одинаковыми странностями, потому что в относительно безопасной стране все они открывают дверь с некой опаской. И все оставляют щеколду на своем месте так, чтобы ее нельзя было выбить или стянуть, стоя снаружи: из-за щели двери, как и у предыдущего мужчины с этажа ниже, выглядывают только глаза, в которые чуть уставший за полдня работы Сонхун даже не смотрит. — Странно… Меня не предупреждали заранее, — бубнит голос по ту сторону. — Нужна будет только ванная комната. Возьму пробу из трубы, — пытается Сонхун объяснить то, что входит в обязанности проверки, а сам даже не смотрит на лицо того, выполняя свою работу и не задумываясь: кто с ним общается, хотя с предыдущим, когда был полон надежды, чуть ли не по кускам выковыривал из-за двери в попытках рассмотреть, ожидая, что мужик в матроске с этажа ниже — это Сону. Ха-ха. Как бы не так. Не всё же так просто достаётся в жизни, — чтобы оценить состояние воды, и прикручу всё обратно. — Да? А поменять сможете? Голос жильца квартиры, в которую Сонхун пришел конкретно на работу, а не на поиски — прокуренный, усталый и хриплый, как после утомления, которое пытались скрасить долгим сном. По нему сложно что-либо определить, кого-либо узнать — особенно, когда пытаешься не заглядывать в дверную щель, которая так-то единственное, что вас соединяет. Сонхун набирается терпения, кивая, потому что человек напротив отлично его видит, и. Дверь перед ним закрывается, хлопнув. Как оказывается через секунды — только затем, чтобы открыться целиком, стоит только отодвинуть щеколду с надрывный скрипом; на фоне продолжает выть ветер, отчего Сонхун повторе ежится. Пак, конечно, после того, как направил все свои чаяния и надежды на абсолютно другую дверь — просто поскорее желает уйти с позднеосеннего мороза и даже не заглядывает внутрь заранее; никак не ожидает, кого встретит повернутым к себе. Лицом к лицом. Сонхун теряет дар речи в момент, когда его ослепляет, из-за этого дневного солнца не получается разглядеть лицо напротив. Зато вместе со вспышками в голове всплывает тысяча и один флэшбек: с какой лаской и заботой его гладят по голове, как хвалят, как учат рисовать, направляя руку с кисточкой своими ладонями. Как носят на руках… Вспышка переживает свой ярчайший расцвет, после чего начинает тухнуть на месте тени, к которой всё это подставлялось в воссоздании прошлого. Вместо него на место становится настоящее. Безликость мужчины напротив приобретает черты. Незнакомец превращается в хорошо знакомого, известного вдоль и поперек — наизусть. Только когда стоящий за порогом переминается на ногах, перенося вес с левой на правую, а его голова отбрасывает тень на лицо Сонхуна, позволяя продрать веки, он… Перестаёт дышать. С трудом Пак подавляет в себе желание выкрикнуть «Сону-хён!» и наброситься на него с объятиями. Вот, как происходит чудо! Чудо подобно бабочке: когда ты находишься с ней в замкнутой коробке и пытаешься её поймать, она всячески улетает, тебя избегая, но стоит только заткнуться и встать на месте, ничего не делая, будто ты как бы сдался (но нет)… Как она тут же прилетит и сядет тебе чуть ли на нос. Подойдёт ли в этом случае совет: стой на своём, но не вздумай пытаться. Просто позволь событиям сложиться — мозаика Вселенной сама сделает своё дело, а то, что должно случиться, случится. Когда планировал и выискивал нужный адрес и получил его от Чонвона тоже, а затем понял, что ничего не нашел — разве старшеклассник мог знать, что необходимое ждет его буквально на этаж выше? Туда потащило уже по работе, но ему всё-таки удалось не пройти мимо! Это настоящее чудо… И всё же, не зря Сонхун верил в свою удачу: тысячи вещей, что складывались в его жизни удачно — получались случайно, ни то от его неловкости, ни то от потрясающе правильных ошибок. Сонхун чувствует, что ему совсем скоро понадобится вправление челюсти, потому как её, словно сгнившие тросы совсем не держат мосты — уже не вернуть в исходное позицию без посторонней помощи. Сонхун остаётся в роли до самого конца — и когда ставит коробку с инструментами перед ванной комнатой, наблюдая за тем, как парень ходит в рубашке, что велика ему по размеру так же, как и ночные серые штаны. И когда заходит в ванную, присаживаясь на колени возле трубы. И даже когда раскручивает ту, что находится под раковиной, забирая оттуда какой-то ржавый мазок для полноты картины. Пока всё это делает, Пак теряет счёт времени — не притворяется, потому что какое-то время действительно помогал дядюшке Чону с трубами: в Йосу высокая влажность, трубы проблемные, вот и сантехники с их навыками всегда востребованные. А разнообразия подработок в деревнях нет, перебирать не приходится. Сам Сонхун то и дело прокручивает в голове одно: не смотри на него так, не смотри, не смотри. Достаточно было мгновения, чтобы понять, что ошибки быть не могло. Сону из прошлого — это Сону перед ним из настоящего. Он медленно оборачивается и смотрит на хрупкого молодого человека со спины, потому как он роется в своём телефоне, стоя подле туалета, в котором работает Пак под раковиной. Он только украдкой заметил, что на лице Кима прибавились едва ли заметные морщинки, а сейчас сзади он видит ещё одну деталь: из-за свежевыкрашенных в русый волос он может заметить слабо выбивающуюся на затылке… Розовую прядь. Тот момент, когда Сонхун видел именно те розовые волосы — поначалу его сбил близкий к коричневому новый натуральный оттенок, но теперь всё становится на свои места: хён наверняка покрасился на днях, причем самостоятельно, раз всю голову смог осилить, а заднюю прядь, скорее всего, просто элементарно не увидел, а потому пропустил, и вот, он его всё же выдала, оставшаяся розовой, пускай едва ли заметная самому Хуну. Ни одну бы мелочь изменений в своём хёне мимо бы он не пропустил. Неужели всё это время хён был настолько близко?.. Что, если это его он видел в свой самый первый день переезда в столицу, когда силуэт старшего скрылся в последнем уходящем поезде метро, пока у самого носа Хуна закрылись полупрозрачные защитные двери? Нежели его Пак видел уже потом, когда параллельные поезда повторяли свою судьбу из раза в раз, и на тот тоже разъехались в противоположные стороны? Всё это время Сонхун видел только розовые волосы, будто подсказки, пока хён стоял к нему спиной, как стоит сейчас, не видя, что младший за ним наблюдает из-под полу опущенных ресниц, в страхе спугнуть. Что вот, он видит его таким снова — почти потерянным вновь, но всё-таки найденным. Как же хорошо… Все те разы не было ни намека на встречу или на удачное выцепление его из толпы, но Сонхун как будто отработал себе карму и сделал её белой наперед, раз с самой первой попытки, стоило только приехать в Сеул на сей раз — с ним столкнулся. Словно всё, что произошло до, было не зря: и Сонхуну не жаль ни одного дня, что он потратил на поиски, потому абсолютно любое его решение в этой жизни после расставания с воспитателем привело к тому, что в этот день, в этот час 23 ноября 2019 года, спустя одиннадцать лет, он совершенно случайно нашёл его квартиру и сейчас, наконец… Следует за ним по пятам, стоя абсолютно близко. Ещё немного, и, справившись с этим идиотским краном, до которого Сонхуну нет никакого дела — сможет заглянуть в его лицо, глаза, рассмотреть родные черты и оценить, насколько они изменилось; но не своё отношение к ним. Осталось только придумать, как завести с ним диалог, потому как Сону наверняка Сонхуна не узнал: судя по реакции, у него даже мысли нет о том, кто зашёл к нему в дом. То, что не даёт покоя впридачу ко всему прочему — вид квартиры. Комнаты не отделены друг от друга стенами: при входе в один коридор видишь всё, как на ладони. Уюта добавляет одна только закрытая дверь туалета. Довольно же шаткая видом кровать и кухня со шкафами с отваливающимися (видно издалека) дверцами — едва успевают отделиться друг от друга. В гостиной, которая посреди дома, но одновременно с этим как бы и на кухне, и в спальне, стоят потрёпанные диваны и шкафы довоенного времени, похожие на которые Пак видел на мусорках, когда добирался вверх по улице. Здесь пахнет сигаретами и немного передержанным алкоголем из открытых банок. Хотя на этом расстоянии Сонхун их не видит, он может предположить, что перед тем, как открыть дверь, бывший воспитатель похлопотал, чтобы спрятать следы, возможно, непростой ночи. Думать о том, что он мог провести её в чьей-то компании не то что не хочется, а не представляется возможным: всё в этой квартире пропитано не только старостью, затхлостью и утомлением, но и одиночеством. Она бы просто была серой, не выходи окна на запад — в сторону заката. Но даже вместе с красивым видом и хорошим освещением она переходит к какой-то грубой советской эстетике: когда даже цветное кажется безликим, блеклым, бесцветным, как из фильмов ч/б. Как… И сам хён? Его волосы больше не розового цвета, поэтому Сонхун признаётся: зря пытался искать его в людях с похожими. Сейчас он полностью обычный, если так можно сказать? Нет. Нельзя. Только не для Сонхуна. Даже потускневшему образу Ким Сону он способен дорисовать прежний, нежно-розовый. Воспитатель оказывается стоять позади снова, притащив сменное горло для трубы, вид которого гораздо лучше старого. Сонхун краем глаза замечает, как из-под растянутой рубашки (отчего-то кажется, что та принадлежит не ему) торчат острые, как ножи, ключицы — но весь он столь изящен в лучах солнца, разливающегося за его спиной. Оно же, как на зло, бросает тени на всю одежду, выдавая истинные очертания фигуры, заставляя одежду просвечивать. Сколько бы мешковатой и многоразмерной ни была эта одежда, талия так и светится, словно мужчина позади Сонхуна — статуэтка. Награда. Школьник спешит отвернуться от этого вида, изображая вид непомерной занятости: раскручивает необходимые болтики на замену крана дольше и тяжелее. Пак осторожничает, чтобы не отводить на него даже украдку зарниц, потому знает: один раз посмотрит, и сразу поплывёт пацан. Больше не отцепится. Ничего скрыть не получится после первого же прокола. Сам не ожидал от себя такой заминки, столь неуместного промедления, но понимает, что готовить себя морально долго нельзя (на эту подготовки у него был предыдущий десяток лет), иначе упустит свой шанс. У него есть только сегодня и эта попытка, чтобы признаться в том, кто он есть. Второй раз методика с сантехником и проверкой не сработает: особенно, если хён начнёт догадываться, что здесь что-то нечисто. Сонхун не желает его путать, пугать уж тем более — он хочет во всём признаться честно. Как можно скорее. Но данный момент жутко боится сам: сказать что-то не то, быть отвергнутым, показаться дураком. Любой страх в конце концов сводится к тому, что он до чёртиков боится потерять Сону-хёна снова. Парень выглядит настолько уставшим, что Сонхун почти не удивляется тому факту, что он путает порог с полом и почти что спотыкается вместе с трубой в руках — совсем неясно, сколько он спал до того, как открыть Сонхуну дверь — младший едва успевает ухватиться за его кисти, позволив удержать тяжесть и хёна с ней впридачу. Момент изо всех сил пытается пропустить мимо, но ощущение касания разносится по телу, как смертельная зараза. Пака трясёт, но, к счастью, выглядит так, будто от тяжести трубы, вес которой он тут же принимает на себя вместе с весом Сону, но последнего почти сразу же освобождает, сам отлетая в противоположную сторону помещения; потому что от касания собственные руки у Сонхуна трясутся — Спасибо, — говорит Сону, когда Сонхун уже демонстртивно обувается в дверях, чтобы уйти. — Вы правда очень помогли. Сколько я должен? Ещё не хватало брать денег с него. Пускай они Сонхуну очень нужны, и все потраченные он потратил на поиск Кима. Здравый разум подсказывает: давай, Сонхун! Это твой шанс, ну же. Выпрямься, скотина такая, и скажи ему всё, как есть. Повернись, подойди, загляни в глаза и проговори чистым корейским языком «это я». А кто «я» — Ким додумает как-то сам. — Н-нисколько…— твердит Сонхун, завязывая шнуровку на своих грубых ботинках, пока остаётся в полуприсяде и, отчего-то, никак не может ускориться. Шнурки кажутся бесконечными, пальцы с ними сливаются и всё в конечном счёте запутывается. — А, правда? Не знал, что в наше время услуги санузла бесплатные. Во всяком случае, буду пользоваться с удобством. Сонхун выпрямляется, сам того не понимая, когда старший подходит ближе, чтобы провести его. Наверняка ожидает, что рабочий поймёт посыл и, зашнуровавшись, повернется спиной, чтобы покинуть помещение. Но. Рука хёна хозяйски тянется к щеколде, как и планировала, а вот сам Сонхун со своими непредсказуемыми реакциями летит в тартарары, потому что… Он так и замирает, глядя на то, как близко Ким к нему оказывается. Стоя к нему лицом. Янтарные глаза наконец-то выглядят сами на себя похожими (когда-то давно Пак запомнил их именно такими — близкими к себе и устремленными на себя), в миг утыкаются в переносицу, где россыпь родинок, и Паку приходит долгожданное: вот оно! Вот этот момент! Сейчас или никогда. Сону только успевает сглотнуть ком нервов, поспешив отвести взгляд и поскорее спровадить странного незнакомца, потому что он тоже наверняка чувствует что-то не ладное. Но как только миниатюрные руки прокручивают ключ в скважине, щелчок разбредается по ушам вместе с тихим, тонущем в комнате позади: — Сону-хён… Какой же он красивый, даже когда удивленный… Зрачки замершего Сону, который стоит перед Сонхуном, между дверью и им, внезапно расширяются. Но это ещё ни о чём не говорит, потому что любой бы удивился, узнав, что кто-то, кого видит впервые, зовёт тебя по имени. Мурашки на его загривке вряд ли можно отнести к чему-то из серии «тронуло» вот так наспех. Скорее всего, он просто поражен. Но Сонхун не теряет ни минуты, добавляя столь осторожно и мягко проговоренным: — Ты помнишь меня?.. Он медленно переводит взгляд, и Сонхуна как будто прошибает не током, а самой молнией: и он благодарит небеса за то, что гроза на миролюбивых глазах старшего из всех возможных мест выбрала атаковать именно его. Странно это всё. Нечитаемые вопросы и ответы в тёплом янтаре Сону-хёна; почему Пак не понимает, что этот янтарь давно остыл и затвердел, наверняка похоронив в липком себе не одно насекомое, так, на память? Готов ли он стать следующим? Сонхун глядит на его растерянное лицо с надеждой, и зрительный контакт не в тягость — сердце бьётся, как ненормальное, а органы, так и не приземлившись, норовя свалиться в пятки, скручиваются в тугие узлы. Пак вот-вот скончается от волнения, воображая, сколько ещё секунд разделит его перед тем, как Ким его крепко обнимет. Но этого не происходит. Вместе загаданного старшеклассник слышит только: — А вы кто? — Я… Пак Сонхун. На самом деле, он не ожидал от Сону, что тот узнает его с порога. Если так подумать, то Сонхун ведь изменился гораздо сильнее него. Он вырос почти на метр, возмужал, повзрослел, в конце концов. У Кима же никаких внешних изменений, кроме цвета волос — лицо такое же осунувшееся, как и раньше. Есть что-то неуловимое, что заставляет перестать его узнавать, как и всё родное в нём, но это Сонхуну пока ещё только предстоит на себе испытать. — Хён, Сону-хён, — повторяет Сонхун громче и прекращает контролировать, что делает, когда Сону делает два шага назад, а он — ошибку: столько же вперёд. Не стоило так делать, ведь это явно не прибавляет старшему чувства безопасности в собственном доме. — Около десяти лет назад ты работал в доме малютки на Сочо-гу, в спальном районе возле высоток лоттэ. Я ведь прав? Так оно и было? Это был ты? Невинное, спокойное и даже несколько пустое выражение лица в миг меняется, стоит только парню услышать словосочетание «дом малютки»: глаза расширяются, но следом пустеют, пока бывшие приподнятыми брови устало опускаются. — Я, но… Да, Сонхун понимает — оттуда наверянка мало приятных воспоминаний, однако не может же старший, узнав, кто стоит перед ним, соотнести Сонхуна к ним же, тем самым не хорошим моментам. Разве он не был для Сону-хёна приятной частичкой памяти о прошлом? Разве… Нет? — Я — Пак Сонхун, мальчик, с которым ты проводил больше всего времени. Даже не знаю, вспомнишь ты меня с первого раза, потому что меня забрали из дома малютки, когда мне было всего семь. Собственно, тогда я и видел тебя в последний раз. Сону-хён… Ты… Глаза начинают медленно тускнеть, пока Сонхун не слышит то, что не совсем ожидал: — Понятно, — говорит он на выдохе, щурясь и заметно расслабляясь, как будто думал, что после представления последует какое-то требования, но Пак закончил на чём-то невинном, а потом парень перед ним понял, что можно не бояться и не сопротивляться, но это… А что дальше? — Я всё понял. И… Всё? Подойдя настолько близко и больше не пытаясь стыдливо прятать глаза, Сонхун бросается во все тяжкие в плане взгляда — и на этом уровне наконец замечает, насколько глубоки мешки под глазами стоящего напротив. Он по-прежнему он, узнаваемый, мало изменённый, но. Другой. Как будто совсем другой. Сонхун узнаёт каждую из мелких деталей, но, отчего-то, одновременно с этим теряет все ключи к пазлу, называемом «Ким Сону». От прежнего света будто ни миллиграмма, а всё, что было во время вежливого приветствия — иллюзия. — Помнишь?.. — Теперь вспомнил. Однако Пак всё равно отказывается акцентировать на этом внимание, потому что, что бы кто ни говорил, Сону-хён был и останется Сону-хёном. Сонхун и сам не понимает, что делает, когда, не обращая внимания на позу мужчины, что больше напоминает оборонительную, делает уверенный шаг вперёд и. Крепко его обнимает. Своей грудью он может почувствовать, как сердце бьётся за двоих; и долго ли оно сможет качать кровь в таком количестве, чтобы дышало оба? Однако тело, предательски, не испытывает ощущения обвивающих его в ответ рук. Будто бы всё не так, как прежде. Но такого не может быть. Нет. Только не у них. Не взирая на потуги разума, Сонхун не спешит расцеплять рук — из-за неожиданно огромной разницы в росте его подбородок упирается в чужую макушку, которая пахнет мятой; не вдыхать не получается вопреки подсказкам интуиции из серии «отойди». Даже несмотря на то, что пахнет не ароматами из серии шанель, а самым дешевым шампунем в магазине рассрочек. Этот запах в миг начинает казаться самым родным и любимым: это как любовь с первого взгляда, где тебе не нужны розовые очки, потому что слизистая оболочка глаз уже закрыта пеленой того же цвета. Только таких первых взглядов на Ким Сону у Сонхуна в запасе бесконечное множество — он готов влюбляться в обновленные его версии снова и снова. Трепыхать нутро заставляет ещё и осознание. Тогда хён казался таким высоким — сейчас же Сонхун телом ощущает, насколько на самом деле он был маленьким. На тот момент, в свои семнадцать, Сону-хён, похоже, достиг своего предела в росте; потому что к тридцати с лишним ничего в его габаритах не изменилось. Как эти хрупкие плечи, которые он крепко обхватывает руками, могли держать вес целого мира, как они могли держать вес Сонхуна, когда он его носил? Как эти руки могли обнимать и смыкаться на спине? Как его, крохотного, хватало на кого-то ещё? Как он мог нести такого огромного ныне старшеклассника на своей спине много лет назад? Как его хватало… На уход и заботу, когда, судя по его виду, нужно было направлять всё на себя, чтобы не сломаться от ветра? Теперь перед Ким Сону стоит не работник санузла, а Пак Сонхун. Тот самый, с которым он пробыл всё детство, заменив родителей на начальных этапах. — Ты… — шепчет он на ухо, а Пак, наконец, берёт себя в руки и отходит. — Зачем ты пришёл? Порой говорить вещи, которые носил в себе все эти годы, оборачивая их в слова — перед незнакомцами заведомо проще, чем перед теми, ради кого они были сохранены в сердце. Кому ни попадя раскрыть все свои чувства по отношению к хёну оказалось гораздо легче, чем к нему самому; даже к тому же осуждающему всех и вся Чонвону на мосту и в метро, когда тот насмехался над словами Пака, но тем самым его не пугал. Почему-то только теперь Сонхун взвешивает то, с чем сюда пришёл, достаточно: кляться Сону-хёну во всём том, в чём клялся ему же, только перед Чонвоном — проиграно заранее. Это его только отпугнет, а потому Хун сильно сдерживается, чтобы не распыляться на признания, после которых Ким перестанет его слушать и вовсе, как какого-то городского сумасшедшего. — Чтобы увидеть тебя и сказать что-то важное… — но не успевает он договорить, как слышит: — Не говори. Меня не привлекают дети. А? — Нет, я… Сонхун знает, знает, потому что он подумал об этом заранее. То, как хён с ним нянчился в детстве не могло быть рассмотрено, как любовь в чистом виде. Тогда на его отношение можно было бы посмотреть, как на странное и нежеланное — но там не было ничего такого. Конечно же, хён не мог любить и желать семилетнего ребёнка, как и последний его. Потому что в то время был не в состоянии оценить всего объема возможностей, которые настигли бы его в будущем — мир, понятный взрослым, был ему ещё неизвестен. Но всё изменилось теперь: семнадцать вроде бы и не так много, но достаточно высоко, чтобы переметнуться за порог понимания. Ещё в том детстве Сонхун испытывал куда более высокое чувство, и верил, что старший мог разделить его с ним. Тело с его желаниями и потугами — это всего лишь последствия эмоций, которые оно в себе носит. Не наоборот — тело только отражает, но никак не вызывает чувства. Оно может подтянуться позже, когда они, пронеся свои сквозь года, полюбят друг друга ещё и физически. Выйдут на новый уровень после того, как у них уже есть главный фундамент в виде душевного, если можно так сказать? Но Сону так, скорее всего, не считает. — Я… Я знал, что ты спросишь об этом, хён. Но я больше не ребёнок! Мне семнадцать! Я уже достаточно взрослый. Я просто очень хотел сказать, что был благодарен за все те годы, что ты мне подарил… Думаю, что ноша родителя по-настоящему непомерная, ведь ты жертвуешь важной частью своей жизни и свободы, чтобы позволить маленькому человеку построить свою жизнь и вырасти в большого. — Я тебе не родитель… — Чувствуешь ответственность, когда без тебя он никто… Сейчас мне столько же лет, сколько было тебе тогда, кода мы впервые встретились, хён! И я так безмерно рад, что тебя нашёл… Сейчас я ещё больше осознаю, что тогда ты был всего лишь ребенком, насколько не заслуживал только отдавать, ничего не получая взамен. И хочу восстановить справедливость, я хочу отдать взамен столько, сколько смогу, чтобы отплатить за всю твою доброту и любовь, которые ты подарил маленькому мне. Взрослый я пришёл сюда для этого, и никак не для того, чтобы получить что-то от тебя. В очередной раз мне это не нужно. — Вот значит как… — всё так же сухо отвечает Ким, как будто он не до конца на земле, в настоящем времени. Но он здесь. Просто выглядит так, как будто его ничего не трогает. Но ничего страшного, Сонхун всё понимает. Понимает и то, что он удивлен, а пока сойдёт волна шока, необходимо время. Но из-за этого ли всё так? — В том мире не было никого кроме тебя и, знаешь, я не думаю, что за годы твоего отсутствия что-то разительно изменилось. — Что ж, ты молодец, Пак Сонхун. Хорошо вырос, — и достаточно этих скупых слов похвалы, сказанных сухим голосом, чтобы нечто внутри Кима расцвело яркими лилиями. Но лилии — цветы, которые приподносят на могилы. В случае Пака — на будущую могилу ещё живых бабочек на дне желудка. — А теперь уходи. И теперь понятно, почему всё так. Всем, кроме Сонхуна. — Пожалуйста, не прогоняй меня, — обгоняет он Сону на пути к двери, активно жестикулируя руками, буквально стуча по своей груди. — Только скажи, что тебе нужно, и я всё сделаю. — Сегодня ты уже отремантировал кран бесплатно. Позову тебя, если совсем отчаюсь. Когда затопит, может. — Сону-хён, пожалуйста, послушай… Сонхуну семнадцать, но на деле он — всего лишь ребёнок во внезапно выросшем теле. Он совершенно не понимает, когда надо остановиться, а где начинается та черта, которую он пересекает себе сам, будто перерезает горло. — Ты заботился обо мне и любил меня… — Я выживал. Ты неправильно запомнил из-за маленького возраста. Но я никогда не любил детей. Не нужно делать из меня какого-то извращенца, — говорит он холодно и сухо, — мне мерзко от этого. Почему из-за этих слов так больно?.. — Это не правда.

» — И на что ты готов ради своего ненаглядного?

— Я готов на всё, быть в любом виде и в любой роли, лишь бы рядом» — как нельзя кстати вспоминается диалог с Чонвоном и сонхунов ответ в защиту собственных чувств и планов.

Об этом он Сону-хёну и говорит. — Я приехал сюда из самого Йосу, потому что не мог найти себе покоя, думая о тебе. И о том, что не смогу найти тебя живым. Знаешь, мне абсолютно не важно, каким образом, но для меня важно быть рядом с тобой в любом виде и в любой роли, лишь бы с тобой. Ничего, если в окружении нет свободных мест для новых друзей или кого-то ещё, я… Я всё сделаю, правда. Готов на всё. Быть тебе кем угодно…

«Только не отказывайся от меня»

Чтобы потом безумно пожалеть. Сону резко замирает на моменте с «готов на всё», стоит только услышать эту фразу: его глаза начинают гореть по-другому, но, почему-то, кажется, что это совсем не к добру и не к радости Хуна, хотя именно сейчас он способен воспринимать всё превратно и не видеть бревна в собственном глазу, потому что Сону-хён по-прежнему выглядит воспоминанием, а потому подкрашивается, наполняется и подсвечивается в виде идеала, не имеющего погрешностей; что бы ни делал и ни говорил. — Абсолютно на всё? — но зачем-то он уточняет, стоя к младшему спиной. — Да… Сонхун произносит то, что ставит точку перед надеждой на счастливое будущее, мечтая лишь о том, чтобы Сону снова к нему развернулся лицом хотя бы на миг. — Ты уверен? — слегка поворачивает он голову. — Да, хён, я… Я всё сделаю, лишь бы ты простил меня за то, что я тогда ушёл… «Ого. Ух ты» — Смотри. Ты сам это сказал. Сонхун был уверен в том, что его хён, как бы сильно ни изменился с годами, просто показал бы ему новое очарование — любое его явление было бы таковым: он бы влюбил в себя заново. Показал бы новый оттенок у уже существующего чувства, но, на деле… Вместо того, чтобы не раз очаровать Сонхуна, он был готов только не раз его разочаровать. Хотя незнакомый школьник на мосту Нудыль предупреждал Пака о рисках подхода, который может сломать кости в грудной клетке, светлое будущее Сонхуну отныне неважно, потому как даже счастливое, раз оно без хёна, не примет. Он верит, он точно знает, что Сону ни за что не сделает ему больно — ни за что не обманет его. Это же его ласковый хён… Хён, который умеет гладить по голове, как родитель, а ещё говорить вещи такие, как: — Тогда, Сонхун-а, раз ты готов на всё… Раздевайся.