летом побеждает зелёный

Согласно статистике, самое большое количество самоубийств приходится а) на начало весны и б) на семейные праздники.

Верно.

Чонвон не желает умереть от тоски из-за какого-то идиотского семейного праздника, и с собственным одиночеством срочно надо что-то делать. Если есть возможность похлопотать об этом заблаговременно, как Ян может продолжать сидеть сложа руки? Как люди вокруг него могут продолжать делать то же самое? А кто есть вокруг Чонвона? чонвон: чонсон-хён чонвон: ровно через месяц рождество, а за ним и новый год, столько праздников подряд, зима же чонвон: я понимаю, что такие серьёзные семейные вроде соллаля не для меня, но чонвон: мог бы ты со мной побыть хотя бы двадцать четвёртого числа? Всё написанное стирается, так и не дойдя до адресата. Из сообщений Чонвон оставляет только: чонвон: хён, нам надо с тобой поговорить кое о чем чонвон: пожалуйста, перезвони мне Раньше бы он не был столь настойчив, но они со старшим встречаются больше года, а Ян толком у него ничего никогда для себя не просил. Ни о чём не думая, чтобы не успеть понабраться сомнений, парень просто скоро нажимает на кнопку «отправить» — на ту сторону уходят два уцелевших сообщения, после чего он отбрасывает телефон. Вряд ли Пак подписал его завуалировано, как обычно подписывают любовниц: что-то из серии «господин Ян» или «запчасти на Ёмчане», чтобы нельзя было догадаться. Чонвон удобен многим, но ещё и тем, что его нет необходимости скрывать, а потому, конечно, вряд ли в телефонной книжке будет что-то из разряда «котёночек», как Пак называет его, стоит им остаться наедине, но никаких хитростей придумывать не надо. Чонвон и Чонвон себе. Мальчик, старшеклассник — как на него могут пасть какие либо подозрения? Даже записанный как «няня Чонвон» — сразу станет понятно, что тот самый, который проводит время с Ники, а значит ничего странного, можно назвать вещи своими именами. В этом плане Ян может предугадать обстановку в чужом телефоне и чонсонову логику. Правда, начинает казаться, что сообщения от Чонвона стоят на режиме «не беспокоить», и что не всё так спокойно — может поэтому ему и не отвечают мгновенно? Пак ему вроде как доверяет, но мало ли что всплывёт на экране в следующую минуту, когда жена будет рядом. Ян же тоже думает своей головой и привык писать ему что-то особенное только когда они уже пребывают в диалоге, не оставляет следы в виде всплывающих сообщений без надобности, да и никогда не думал, что нужно что-то доказывать его жене; крича в лицо о своём существовании на стороне. Лучше бы она просто молча исчезла и они со старшеклассником больше не пересекались в интересах. Война и конфликты ему совсем не нужны (пока за тихую ненависть и умение ее не выражать никто никого не наказывает), ведь это старший должен бороться за их отношения и решать свои проблемы с семьей, а не Чонвон лезть туда, куда не просят. Чонвон старался не задалбывать Чонсона сообщениями, чтобы выглядеть холодно; потому что холод редко когда отталкивает — он создает эффект контрастного душа и наоборот, манит, потому что сначала неприятно, а потому гораздо лучше, чем могло быть, будь хорошо с самого начала. Пускай это только образ для поддержания чужого интереса, вопреки желанию выражать всё, как есть, приходилось хитрить, сдерживать искренние чувства (взамен на расчет) и наступать на горло потребностям в людском тепле. Наслаждаться получалось только когда у самого Чонсона была настроение отдавать — вот Ян и подстроился. Так, чтобы Чонсон никогда не понял, что это Чонвон чем-то жертвует. Чтобы он сам ждал сообщений от младшего, не отмахиваясь от них, как от назойливой мухи. Чтобы успевал по нему соскучиться и отсчитывать минуты до момента встречи, чтобы он первый ему писал и словно среди них двоих нуждался сам. Чонвон жил в вечном напряге и обдумывании своих действий и их последствий, изо всех сил притворялся тем, кто любит меньше, мол, просто потому, что он такой человек, но правды в этом было не шибко много. Отмерял по крупице: а не пересыпал ли на этот раз нежности настолько, чтобы казалось, что именно он — тот, кто остался в дураках. В его случае бюрократия и погоня за процентами заключалась совсем не в деньгах, а в том, кто сколько любит. Всё дело в страхе, в вопросе «а что, если мне все кажется?». О своих чувствах знал, а вот о чужих не было никаких гарантий, кроме надежды; как при пасмурности, когда есть два варианта — либо внезапно поднимется радуга и всех осветит, либо в миг ливанёт ещё сильнее и всех потопит. И всё же этот подход будто бы работал: стоило Янвону написать первым в виде редкого исключения — и старший отвечал мгновенно, не искушенный его вниманием; коты Чонсону всегда нравились больше золотистых ретриверов, тянуло к хотя бы с виду недоступным. С первого сообщения прошел уже третий час — как на зло тишина в отношении слов, которые Чонвону были по-настоящему важны, ведь младший нуждался в том, чтобы его успокоили и уверили, что он не останется совсем один в важный момент. Не просил для себя ничего и никогда только за тем, чтобы знать: когда появится настоящая необходимость — не исчерпанной, чужая доброта и щедрость в виде внимания на него снизойдет. Отсутствующего ответа Чонвон ждёт, как ничего другого, хотя в то же время не желает над ним нависать, постоянно проверяя, но именно это и происходит. Зачем так безотрывно высиживать то, что случится не скоро? Чонсон привык пользоваться телефоном только в моменты, когда стоит в пробках или прохлаждается в обеденный перерыв на крыше офиса, тогда от него первого и приходило основное количество смс или вовсе звонки; в другое же время он, как и заведено — занят. Только ныне не рабочее время, а Чонвон весь себя поедом изводит, пока даже после захода солнца сидит в комнате без света (тот, что с улицы, не спасает) и утопает в диване, врастая в него, как сорняки в ржавый забор. Надумывает себе всякого. Он не может побороться с волнением по поводу старых ран — простыми словами страха одиночества, который маленький ребёнок, Рики, сам того не понимая, повторно расковырял, слушавший сказку. Вон не желает оставаться один на абсолютно любой красный день календаря, как это происходило прежде; но прежде у него ещё была семья, а теперь же тётя с сёстрами далеко. Замены нет. На фоне волнения он пишет Чонсону ещё раз, пока в комнате играет очередной психологический подкаст, который ничуть не делает лучше. Слушать его удаётся только в пол уха, но моментами слух прорезается. чонвон: хён?.. В подкастах обычно говорят о том, насколько всё плохо у людей типа этого парня, жалеют. Да всё у Чонвона в порядке. Всё нормально. Никаких проблем. Только впервые, как при детской истерике (которая чаще всего происходит в гостях), в нужде внимания и заботы — на глазах наворачиваются слёзы. Нет-нет, вы только не подумайте, Чонвон — не плакса, он из тех, кому обычно ничего не надо, кому на всё на плевать, кто спокойно относится к любым изменениям в мире, потому что уже натерпелся. Чьи действия идут исключительно от головы, человек-разум. Просто бывает такое, что накатывает волнами: приди и забери меня отсюда. Как на сломанной пластинке. Как крики погибших космонавтов, которые первыми полетели в космос и из него не вернулись, сгорели в атмосфере; у Чонвона просто свой космос — в виде чьих-то глаз. Слащаво вплоть до уродливой гримасы, за которую стыдно, потому что Чонвон на самом деле не такой, но обстоятельства его таким делают. Как никем не различенный и едва уловимый вскрик. Как тысячи забытых голосов. Когда резко и впервые безразличному тебе начинает чего-то хотеться — чего-то для себя, но именно в момент, когда некому прийти и нечего тебе дать. Чувство того, что ты не настолько уж и безразличен к собственным потребностям, пугает потерей контроля и будущим эффектом домино: не наплевать настолько, чтобы усидеть на месте и удержать построенные ранее позиции; всё разрушится потому, что в какой-то момент он устанет терпеть, и одна эмоция поволочет с собой на выход другую? Чонвону немного грустно, что подобное происходит, но ведь и оно должно пройти. Всё же проходит. Кроме дебильной привычки слушать психологические аудиопередачи и тем самым себя добивать. «— Вы никогда не будете главной величиной в его жизни. Обязательства перед женой и детьми всегда будут для него на первом месте», — вещает женский голос и становится различим, когда мыслительный процесс подростка уступаем тишине; пока Чонвон прикидывает варианты «чем он так занят и почему же не отвечает?». Парень не из тех самых истеричек с синдромом нехватки внимания, просто сейчас — тот самый момент, когда ему очень надо поговорить. Когда Пак с женой, а у Яна что-то срочное, старший обычно предупреждает и обещает перезвонить позже, и реально делает это, пока курит на лестничной площадке. Но мысль об этом не делает легче. Вместо радио со случайным набором музыки десятых или включенного телевизора звучит одно из тысячи рассуждений на тему женатых мужчин — передач, что ведутся психологами, которые тщетно (а может иногда даже успешно) пытаются вразумить сошедших с ума барышень, пришедших в чужую семью; таких, как Чонвон, ставший исключением, но не из тех правил, из которых хотелось бы, а исключительно половых.

«— Если они с женой так несчастны в браке, что мешает ему развестись? Он говорит вам, что всё сложно?»

Но это правда. Это, наверное, правда. «—… скорее всего, уверяет в одном: любит вас и не может без вас жить, мол, никуда и никогда не отпустит, да?» Под сопровождение нежного голоса, говорящего весьма жестокие вещи, Чонвон смотрит в пустоту, но всё ещё получается в стену; потому как в том бетонном покрытии нет никаких дыр, которые могли бы напомнить развернувшуюся в собственной груди. В серой стене он не находит понимания, пускай она уже давно не с облупленной штукатуркой — а из дорогих обоев. За эти полтора года он сильно поднялся, учитывая, на каком дне валялся; но вершина высотки оказывается скрыта в облаках. Закрыть не видимо зияющее пулевое отверстие в центре солнечного сплетения, оказывается, не получается одними только деньгами. Да Чонвон никогда и не был здесь только ради денег, как пытался себя убедить. Они, данные Паком, спасли его, но были последним, что интересовало. Чонсон ведь так ни разу и не сказал напрямую, что к нему чувствует — были только догадки, пока Чонвон мечтал услышать главное, но его никак не приходило на слух. Если бы это глупое сердце, нуждающееся в заботе, но не умеющее выбирать разумно — тех, кто способен её дать, правильных людей, — правда могло кровоточить, когда его что-то бередит… Все белые футболки Яна с растянутыми плечами (потому что у него неприлично широкие) давно бы вымокли в красных следах, оставшихся от трещин в надгрудье. Говорил ли Чонсон хотя бы намеком, что его любит? — Не говорил, — шепчет Ян в тишину, пытаясь ту перекричать своим тихим и чуть хриплым от постоянного молчания (поговорить-то толком не с кем) голосом, когда закидывает голову на изголовье дивана, чтобы для разнообразия вместо стены попятиться в потолок; представить на его месте ясное небо над любимым Сеулом. Он мог бы сделать всё то же самое, посмотрев в панорамные окна, но вид на мост и пробки оттуда лишний раз напоминали о Чонсоне и его молчании. А воображаемое небо казалось добрее, но. Загадать в него желание всё равно, что плюнуть: едва ли бы слюна с содержанием в виде слов о мечте долетела. Долетит только обратно — себе же в лицо. Заставит поморщиться, да и только. «— Я люблю тебя, да? Так это звучало?» — снова провоцирует риторическим вопросом психолог из подкаста. — Не звучало, — наливающиеся блеском глаза Вона совсем тускнеют, когда он, чувствуя, как неотрывно от здешних мест и людей ощущает себя его нутро, не способен увидеть ни капли их совместного будущего; так рука и укладывается на грудь в попытке прощупать: узнать, а сломано ли что-то там по-настоящему, или же это всё глупые метафоры. И пусть психолог уверяет, что такие откровенные признания и клятвы в любви, напротив, не говорят ни о чем хорошем — Чонвону от их отсутствия только грустнее. Они со старшим даже не на той стадии, а всё уже настолько плохо? Чонсон ему ничего никогда не обещал, никогда не утверждал, что однажды разведется, а старшеклассник на что-то надеялся. Значит, младший даже не на той ступени, чтобы быть для Чонсона-хёна серьезной привязанностью. Да? «— Даже если он говорит, что любит вас, задумайтесь… Он говорил это и жене», — будто бы в продолжение не его ответа, помолчав, продолжает ведущая подкаста. — «Велика вероятность, что повторил это вчера вечером, когда они легли в постель». Вон крепко, как при испитии сорокоградусного, жмурится от картинок, что приходят ему на ум: эти мысли он прежде уничтожал ещё на подлёте, в попытке назло пословице сделать из настоящего слона муху, потому что принимать некоторые вещи такими катастрофическими, какие они есть, в чистом виде — было просто невозможно. Это Чонвон бы стал кусать собаку прежде, чем она бы укусила его; потому что в его жизни всё как-то не по-человечки, а сверху дном. Чонвон не смог бы пережить, наверное, не если бы по стечению абсурдных обстоятельств каким-то образом увидел близость Чонсона с женой, а даже если бы просто в красках её представил. Но разум защищает сам себя и блокирует подробности, пускай в глубине души понятно: Конечно же, они этим занимаются. А значит, Чонвон у Чонсона не единственный, как старший у него. «— Если вы встречаетесь с женатым, то лишаете себя полноценных и здоровых отношений с человеком, который будет дорожить только вами». Это тоже правда. Ну и что? Чонвону нужен Чонсон, а не здоровые отношения или даже любовь. Ему нужна его, а не чья-то ещё. Глупые метафоры про сломанную грудную клетку, — то, чем всё это закончится? А точно ли столь глупые, или же глупый здесь только Чонвон, который игнорирует предупреждение об открытых переломах на линии души? Если бы его жизненный путь был старой пластинкой, то она перестала бы играть от количества царапин. Поскольку так получается, что как метафора эти триста тонн арматуры, распоровшие лёгкие — совсем не ощущаются. Чонвон мог бы задуматься об этом раньше. Он мог бы этим озадачиться, однако, пока год назад в городе оставалась собственная семья со своими проблемами, его родственницы, на которых можно было отвлечься в попытке хоть что-то наладить среди данностей, от которых не убежишь — Ян не забивал себе голову. А сейчас у него есть только Чонсон. И тот, как утверждают изо всех источников — отсутствует в полной мере. Слишком много дней впереди, когда Янвону не удастся убежать от этого осознания. Именно эта безнадёга и оседает кругом, похуже сигаретного дыма в комнате или пыли, прилетевшей с запада, как происходит каждый апрель; месяц, когда они встретились впервые. Именно она и заставляет чувствовать что-то прилипчиво обидное дольше, чем положено боли. Глазами не увидеть, но, куда бы Чонвон ни пошел — все вокруг него окажется в этой саже отчаяния: шикарная квартира в небоскребе или знакомый себе с детства влажный подвал в панельке. Всё бы не было так, если бы Чонвон ничего к нему не испытывал, если бы он был обыкновенным золотоискателем, нахлебником или содержанкой. Но он… Просто мальчик, у которого есть первая любовь, из всех финальных имен для которой он видит лишь слово «последняя». «— Вы не проходите путь постепенного узнавания партнера. Он повернут к вам лучшей стороной, а скрытая от вас часть обращена к семье. С вами он отдыхает душой, с женой ссорится, и вы не знаете о нём всего, что обычно узнаёте о свободном партнере. Как следствие такой однобокости может возникнуть иллюзия: он так невероятно хорош, что вы готовы ждать его всю жизнь. В реальности это обычный мужчина со стандартным набором недостатков, а то и хуже, как бывает в отдельных случаях, но у вас нет возможности ознакомиться ни с одним из вариантов — нет шансов узнать его настоящего. Романтизировать это можно сколько угодно, но. На деле вы просто перестаете себе принадлежать, перестраиваете жизненные планы…». А ведь Чонвон даже бросил школу… Своих родных… Законы… Дальнейшее самостоятельное будущее. «…и вкладываете все силы в чужую ситуацию. Возможно, даже в укрепление чужой семьи». Укрепление? Это что ещё за такой бред? Чонвон встречает эту фразу с сопротивлением, ибо, если подумать логично — какое нафиг укрепление семьи от горячего секса с любовником? Человека с таким мышлением — горбом — исправит только могила. Если даже после таких заявлений специалистов он стоит на своём… К настоящему психологу Ян бы не смог пойти, но вот слушать их рассуждения и в них не участвовать — тоже своего рода терапия. Вот только помогает ли она? После чего мнение Чонвона способно измениться? Что такого должно случиться, чтобы он не понял, типа, надо, а именно сам захотел и решился уйти от Чонсона? Кто-то ему скажет это в правильный момент времени? Или же спусковым крючком послужит аудио передача? До сих пор у окружения не получалось вразумить старшеклассника, но вот и новая мысль на месте: существование любовника поддерживает брак. Да? Чонвон кривит лицо и часто-часто моргает, не в состоянии избавиться от этой идеи столь же быстро, как того бы хотелось. Здравый смысл к нему в голову уже подселили; и если он поднаберется сил — медленно, но верно прорастет до чего-то заметного. «Да-да, вы не ослышались», — и, если Чонсон не сделает ничего, что докажет обратное, Чонвон, которому словно открыли глаза, больше не сможет себя уговаривать. Если он только прекратит верить в то, чего ему даже не обещали, что Чонсон бросит семью. Хоть бы ему пообещали, и он окончательно бросил попытки уйти… Но Чонвон не может исправить себя при жизни, уже слишком поздно. «— Отдохнув с вами, дальше, напитавшись этими ресурсами покоя и положительных эмоций, мужчина возвращается к жене. Он уже более устойчив к её требованиям, он чувствует себя более сильным, а главное, у него есть небольшая реальная вина, которая побуждает его пойти на уступки и выполнить часть требований супруги, не обсуждая их адекватность. Теперь уже не нужно возмущаться на нарушение своих границ и не нужно возвращать жену в реальность. Муж становится хорошим, жена довольна, получая ответ на свои претензии, семейная лодка перестает раскачиваться — и брак продолжается». Получается вспомнить все те разы, когда Чонсон ссорился с женой и якобы уезжал колесить по городу, но на деле приезжал к Чонвону — их было много, они повторялись по похожему сценарию. С ним они уединялись, разговаривали, младший слушал старшего, и так по кругу. Множество раз Пак на неё жаловался, лишний раз укрепляя веру Яна в том, что их отношения не спасти, и рано или поздно те изживут себя сами, распадутся… Но вот что происходило, когда Чонсон возвращался домой после комфортных и полных страсти суток со старшеклассником, и как они с супругой мирились после, раз какое-то время после этого о нём было почти ничего не слышно в виду занятости… Чонвон прежде мало задумывался. А теперь резко начал. «— Итак, измена стала ресурсом для продолжения спокойной семейной жизни. В следующий раз, когда семейная лодка качнется — мужчина уже знает, что нужно сделать, чтобы восстановить баланс. Идти к вам, конечно же». В комнате тихо. В комнате пусто. Чонвон под стать своей комнате. И будет ли так всегда? Старшеклассник не знает, как всё устроено и проиграется в их случае, потому что сюжетных поворотов столько же, сколько историй, но. Тревожные мысли дарят маленьким вещам большие тени, а Чонвон в этом мире теней живёт всю свою жизнь.

***

Терпения у Янвона хватает где-то до ночи, а затем — к чёрту все предрассудки: шнуровка на кедах крест на крест, телефон в задний карман потёртых джинс с дырявыми коленями, иссиня-чёрная толстовка с белой подписью (снова вверх на школьную форму, которую продолжает носить будто бы по привычке), полупустой автобус в один конец, потому как час пик уже позади, вид сменяющих цвета светофоров на пустынных улицах, подсветки мостов, блестящих в отражении ханганской воды фонарей от эстакад, мостов и остального берега. Чонвон всегда садится на тот автобус, который едет по набережной и привозит его ровно под апартаменты Чонсона, а окно по пути держит нараспашку открытым — все равно на соседних сидениях почти нет людей, а сквозняк выдувает из головы дурь. Из его конкретно — не всю. Потому что по-другому объяснить его сегодняшний визит не получится — полностью адекватный человек бы так не поступил, однако о своей адекватности Чонвон не зарекался. Остановка от дома недалеко, вот туда он сразу и направляется, стоит только сойти. — Чонсон! Мне надо с тобой серьёзно поговорить! — это Чонвон выпаливает не на пороге у входной двери, а почти в центре коридора, когда замирает перед Чонсоном, что чуть не седеет от неожиданности при виде незваного гостя, который о своём приходе заявил только хлопком двери; уже как постфактум. У Яна был пароль от кодового замка их квартиры — обусловлено тем, что иногда привозил Рики домой сам, когда родителей не было дома. А здесь, даже не постучав, так сразу ворвался внутрь, не думая о последствиях: заняты ли жильцы чем-то в своё личное время и живы ли вообще. Старшеклассник не знал, вернулась ли жена Пака из командировки или нет, но для него в данную минуту это было не важно. Получилось бы придумать какую-то отговорку, если бы она была дома. Где-то за окнами зажиточной многоэтажки уходит последний вечерний автобус, свечение фонарей становится более блеклым, людей на улицах почти нет. А в коридоре с освещением теплого оттенка стоят двое. Ошарашенный Чонсон, и… — Чонвон?.. — стрелка на часах близится к одиннадцатому часу ночи и в своем движении издает свойственные звуки, когда так и слышится — «тик-так», но Пак на неё даже не смотрит, всё его внимание лишь на запыхавшемся от бега мальчишке перед собой: грудь все еще тяжело вздымается после долгого бега от остановки до жилого комплекса из многоэтажек. Наверное и бежал сюда, не дождавшись лифта, пешком. Без рюкзака или пакета с едой, как могло бы быть; он притащился сюда будто без всяких причин, но по его обеспокоенному лицу такого не скажешь. — Что ты здесь… На Чонсоне только джинсы, ему, как и всегда, вероятно, жарко, раз торс полностью оголён, да и с работы он вернулся не столь давно, успев избавиться только от рубашки и галстука, но не полноценно переодеться в домашнюю одежду; интересно, что такого случилось, раз он правда там задержался? — Ты не отвечал на мои сообщения, поэтому я пришёл, чтобы сказать лично, что-… Может быть, Чонвон приехал сюда из-за страха, что старший решил вычеркнуть его из своей жизни молча. Может быть, он приехал сюда из-за страха, что молча бы вычеркнул из жизни его сам. Хотелось, чтобы Пак не позволил этого сделать, чтобы он забрал этот шанс у Янвона — себе обратно. Ян глядит на него растерянно, в неозвученной просьбе «я пришёл, чтобы ты остановил меня» — в той же мере, что старший. Прийти, чтобы тебя переубедили уйти? Дикость, в такой ситуации Пак смог бы лишь попросить исчезнуть долой со своих глаз, ведь Чонвон делает то, чего не позволял себе никогда. Переступает черту. Потому что старшеклассник ожидал увидеть, что что-то случилось, и хёну нужна помощь, в связи с чем он не отвечал целый день, но. Видит только полный порядок и Чонсона, который сам хотел бы знать, что здесь такое происходит и какого черта подростка принесло в их квартиру без элементарного предупреждения. Сам Пак явно считал младшего последним, что планировал видеть в конце столь сложного дня; или же он ему в любом виде и времени был бы рад? Узнать невозможно. Любой на его месте мог бы разозлиться, увидев в столь позднее время суток кого-то, кого не приглашал, на пороге своего дома — да этот «кто-то» в теории ещё и мог бы принести кучу проблем своим присутствием, но. Чонсон никогда не проявляет к Чонвону какой-то грубости, какая могла присутствовать в самом начале их знакомства, когда Пак продемонстрировал, что у него бывают проблемы с контролем агрессии (особенно в вопросе мелких и не очень аварий, длинных пробок и любых расстройств его машины — любой человек с бешеным темпом жизни возненавидит вынужденную медлительность, так что такое его поведение объяснимо). Даже после этого, в дальнейшем, в отношениях с Яном он никогда не показывал ничего, что чересчур, проявляя чудеса самоконтроля. Поэтому, даже если бы внезапное появление ребёнка постарше своего Ники на пороге квартиры и выбило его из равновесия, он бы не сказал ничего обидного и не стал бы прогонять вот так просто. Но Чонвон всё равно может почувствовать, словно что-то здесь, сегодня, в этот конкретный час с Чонсоном — не так. Почему-то. Это удаётся зацепить с первых секунд: необъяснимо, но Чонвон всегда просчитывает его настроение по шагам, по ритму дыхания и скорости движения зрачков, отражающихся в собственных; больших и, вопреки полумесяцам от улыбок, жутко печальных. Даже сейчас, когда Чонсон не желает подавать виду, Вон может считать это на другом уровне — почувствовать, что отчего-то мужчина перед ним крайне взвинчен, а по работе ли, или есть какие-то другие причины, уже вряд ли получится понять. Вряд ли взрослый мужчина решит посвящать несовершеннолетнего мальчика во взрослые вопросы. Но вот делить с ним постель — в самый раз, так? Двойные стандарты глаза не режут? Чонвон хочет знать, что происходит, потому что предчувствие не обманывает, но ему отвечают только смирительным: — Не кричи так, Вон-и, — ласково. Он называет Чонвона так, что у того аж колени подкашиваются, и наоборот — закричать от этого, вопреки просьбе, хочется сильнее. — Рики уже спит. И Хэхва… Скоро вернётся домой, а я не предупреждал её ни о каких гостях. И в этим доме на них двоих, стоящих друг перед другом, без жены на месте и со спящим в своей детской Ники — из зрителей остаются только те самые цветы, которые Ян заметил с самого первого своего визита; а они до сих пор никуда не делись. Ботанический сад в чьей-то квартире — младшему хотелось бы иметь ту же завидную стабильность, вечно присутствуя в жизни Чонсона, что и неизменная цветочная линия на его подоконнике. Ян знает: они принадлежат ему, а не Хэхва. Дорожит ли Пак этими цветами сильнее, чем Чонвоном?.. Парень молебно смотрит снизу вверх, пытаясь дать окончательный и ясный намёк в собственных глазах, потому как для прямого обращения ему словно не хватает слов, которых ещё секунду назад был целый состав вагонов, а сейчас — осталось лишь жалкое кладбище поездов: передать бы ему просьбу себя переубедить, но пока что, говоря о своей жене, Чонсон доказывает только обратное — точно поясняет, что для него приоритет в настоящем. Конечно же, Чонвон был бы не Чонвоном, если бы ушёл без всяких объяснений, если бы оставил себе очередное мучение в виде недосказанности. Если бы не дал Чонсону ни единого шанса себя переубедить. Впервые к нему закралась мысль уйти из жизни старшего, появилось какое-то мизерное количество возмущения и вместе с ними — первая попытка, но его не пожелали слушать. Исчезнуть молча, просто так — можно всегда, но только в случае, если это действительно то, чего ты желаешь. А Чонвон так не хотел. Он мечтал, что тот шанс, который даст Паку — окажется использован, и что тот оставит его подле себя. Ну, убедит как-нибудь. Расскажет, что всё не так, и что подкасты эти дурацкие врут, и что Чонвона он на самом деле больше жизни любит, а жену нет. И что не нужны для этого никакие слова. Хотя странно получается, что у остальных есть хотя бы «сладкие речи», а Вон и того лишен. И что брак ему этот уже давно осточертел, и что Чонвон ему не осточертеет никогда, что… Их любовь пусть и молчаливая, но особенная, — она переживёт всё. Но прямо сейчас Чонвону, пускай и ласково, но всё-таки затыкают рот, предлагая поскорее уйти. — Послушай, Чонвон, ты сейчас выбрал не самое удачное время, — осторожно обхватив его за плечи, Пак чуть нагибается, чтобы сравнялись их глаза и получился взгляд прямо в душу: пытающийся убедить послушаться, унять чужой пыл и страх уйти без объяснений, так и оставшись в одиночестве в зимнюю стужу, когда все будут праздновать с семьями. Чонвону хочется возразить, сказать, попросить, излить душу о накипевшем, но весь его запал разбивается о линии этих острых скул, как о скалы. То, как, обладая столь грубой по меркам геометрии (хоть и привлекательной) внешностью, Пак Чонсон может смотреть столь нежно… Как будучи безумно уставшим от всей своей жизни (включая семейные обязательства и рабочие проблемы) — становится сильнее рядом с Чонвоном… Как он становится сильнее Чонвона… Остаться таким же смелым, чтобы высказать ему всё — у мальчишки не получается. Как будто меньше здесь любят его, а не он. — Я бы не стал приходить и мешать вам… Но ты не брал телефон, — спокойно рассказывает ему младший чуть расстроенным тоном, пока его крепко держат за плечи, — а мне надо было очень серьёзно с тобой поговорить. Может и к лучшему, что не получилось по телефону — о таких вещах нужно глаза в глаза. А на трубке, не видя его лица, ныне крепко сжимающий ладони в кулаки и до боли прикусывающий губу Янвон сболтнул бы лишнего. — Давай поговорим в другой раз, котёнок. Тебе лучше уйти, пока не стало слишком… Поздно? А когда вообще было поздно? — Чонсон-хён, я… — но ему не дают сказать, а Ян больше и не имеет запала пробовать; в конце и вовсе виновато опускает голову, прикусывая нижнюю губу от медленно нарастающего понимания: сглупил, пошёл на поводу у эмоционального срыва. Следующего раза может и не быть — он со всем смирится, если не станет ещё хуже. — Тебя здесь быть сейчас не должно, ладно? — но Чонсон не идет на уступки, повторяя уже сказанное. — Быстрее, иди…— и вовремя замечает, что дом Чонвона отсюда, всё-таки, далеко; не зря Пак выделил ему целую квартиру на другом краю города — подальше от своей семьи, чтобы не сталкивать их лбами, но при этом ловко, по пути с работы домой, раз в два дня забирать от Чонвона Ники. — Если совсем не хочется самоходом, подожди меня у лестницы во дворе, и я тебя отвезу, когда разберусь с домашними… — Пак даже не успевает обдумать до конца, какое слово здесь больше подойдет, поэтому обрывается на: — хлопотами. — Хорошо, я уйду, но перед этим, мне нужно кое о чем тебя попросить… — Чонвон, правда, сейчас не время баловаться и играть в игры, — проговаривает старший чуть более настойчиво и устало, но все ещё полушепотом, чтобы не будить Рики. — Хочешь, можно на ухо и так, чтобы вообще еле разборчиво, но я хочу слышать. Ты мне просто скажи, пока я не ушел… — имел ли он это в виду в более обширном смысле? В плане… Насовсем: — Скажи мне словами… «Что любишь меня и нуждаешься во мне не меньше, чем я в тебе, что ты никогда меня не отпустишь. Что прямо сейчас мне, который хочет уйти, ты скажешь в лицо, что я — твой, и что должен остаться». Но Чонвон не успевает заполучить возможность хотя бы просто попросить, проговорить до конца то, что хочет от старшего, а он сам вместо его мягкого и чудного голоса слышит лишь: «Пилик-пилик», — звук набора пароля. И Чонвон, которого всё это время крепко держали, будто подталкивая, вздрагивает, когда слышит, как хлопает входная в квартиру дверь, и когда переводит глаза обратно на Чонсона, сталкиваясь с его, наконец понимает, в чём дело — это жена вернулась; и старший этому очень не рад. И не то чтобы был рад сам Ян: старший предупреждал его о том, что нужно спешить, и, успей выйти отсюда перед её приходом, воспользуйся лестницей — подросток смог бы уйти незамеченным. Не теперь. Чонсонова челюсть напряжена, и Чонвон может завидеть, с какой силой она сжимается, заставляя его шевелить желваками, сдерживая подступающую злобу (виной всему явно не Янвон, но он сыграл не последнюю роль в том, чтобы всё усложнить). — Прости, но я предлагал поспешить не просто так. Теперь придётся принять меры, — едва ли слышно шепчет Чонсон прежде, чем сжать свои ладони на его плечах посильнее и, чуть надавливая (без ощутимой боли, но именно с такой настойчивостью), заставляет Яна пятиться. Тот, не понимая, что происходит под нажатием чужих крупных ладоней на своих косточках, но примерно предполагая, какая картина ожидает его в недалёком будущем и почему Чонсон пытается её избежать, действуя на общее благо… Поддаётся ситуации и делает всё, что она от него требует. — Прости, Чонвон-а… Пересиди здесь совсем чуть-чуть, а я всё решу и вернусь. Нам нельзя попадаться ей на глаза в одиннадцатом часу. Она не поймёт. Или есть другие причины? Особенно Вон обмякает, когда Пак проводит его до шкафа и словно неподвижную, безвольную, но любимую куклу — заботливо усаживает внутрь, распахнув дверцы, прося подождать там. За ними, закрытыми. Так Чонвона и заталкивают в шкаф в супружеской спальне (она была к ним ближе других комнат и явно оказалась выбрана по воле случая, а не какому-то плану Чонсона; очередная случайность, обещающая провалить Чонвона в лютейший экзистенциальный кризис), прося дождаться лучших времён: и кто знает, пройдёт два часа или больше, а может, он сумеет выбраться отсюда гораздо скорее… Главное другое. Даже две секунды здесь пройдут, как в камере пыток, потому что слишком поздно с потемнением некогда ясного света вокруг Чонвон, в подобии заточения, начинает осознавать, где оказался закрыт и как хорошо видно то, что снаружи, из шкафа, в котором он прячется; при том, что оттуда не увидеть его самого. Дверки складчатые. Отлично проглядываются все четыре стены, пол и потолок — слепая зона только ближе к ныне прикрытой Чонсоном двери на входе в комнату. Отсюда открывается отличный вид ни на что иное, как на кровать — спальня ведь супружеская, и её делят двое, как и положено в любой примерной, дружной семье. Аж тошнит, причем не от слащавых слов и традиций, на которые Чонвон чхать хотел одним видом и всем своим поведением, а от того факта, что… На месте ровно сложенных покрывал без заломов он может чётко себе представить, вообразив, что здесь происходит, когда те самые заломы на ней появляются; от двух тел, а не одного. Как Чонсон разделяет своё тело с кем-то ещё, как он с ней, не просто возможно, а абсолютно точно — спит. И речь, увы, не об обыкновенном сне. Даже если потом остаток ночи они проводят, повернувшись друг к другу спиной, а Чонвона Чонсон всегда обнимает во сне… Поток картинок прервать невозможно, мозг продолжает рисовать. Все мысли о том, что приходится делить его с женой, делают больно. Одно дело сидеть и думать об этом, обнимая колени в темном тихом уголке своего дома, и совсем другое — смотреть, видеть воочию, прячась в шкафу, ждать чего-то, но из всех разнообразия и деталей комнаты замечать только пустую кровать, на которой всё обычно и происходит. Почему Чонвон здесь застрял? Почему именно здесь? Речь не только супружеской спальне и квартире Пака. Зачем они с Чонсоном довели всё до подобного? Почему сейчас Чонвону больнее, чем когда-либо будет ему? Значит ли это, что и во всей остальных отношениях он… Сильнее… Можно было бы притаиться за дверью и выскользнуть, когда бы вернувшийся член семьи прошагал мыть руки или переодеваться, но Чонвон оказался в ловушке, из которой не успел бы вылезти так, чтобы переместиться по чужой квартире незамеченным. Временная несостыковка. Что ж, как он понимает, теперь нужно слушаться только Чонсона. Жена знает о его существовании, но отчего-то Паку совсем не хочется, чтобы они с Чонвоном сталкивались. Интересно, почему он столь старательно его прячет, когда Хэхва в курсе о репетиторстве и работе нянечки с Ники, и очень жалует Чонвона? У неё ведь нет никаких причин заподозрить между милым, примерным с виду старшеклассником и собственным мужем о какой-то порочной связи? Никаких предвестников не было, никто не подавал виду. Предположить страшно — она не станет думать об этом в первую очередь. И сейчас, пытаясь усесться поудобнее, потому как ожидание здесь, скорее всего, займет какое-то время, Чонвону впервые думается: а почему он так легко слушается? В его присутствии в этом доме нет ничего такого, даже если без приглашения. А если даже есть какой-то повод для скандала, и Хэхва о чем-то догадывается (что невозможно: вряд ли она подозревает, что её муж хотя бы склонен к гомосексуализму, так ещё и с несовершеннолетним) — почему Чонвон так просто остается на стороне Чонсона и играет в его лиге таким образом, чтобы защитить? Может, после всех тех подкастов и прочистки мозгов, после прямого заявления самого сына Чонсона, Ники, который, несмотря на возраст, не специально и без того смысла, напомнил и четко дал понять, что Чонвон идиот, так ещё и пострадавший, раз соглашается так с собой обращаться и оставлять себя одного в праздники (даже если все знают, как для него важно быть с кем-то в круглые даты), то… Почему бы Чонвону не пойти наперекор? Почему бы ему впервые в жизни не поступить по новому сценарию, по-своему? Почему бы не вылезти из этого долбанного шкафа и не заорать на весь мир: да, я здесь! Дух сопротивления крепчает, хотя прежде такого не случалось. Силится заорать не своим голосом и вынуждает Чонвона пойти на поводу…Это он и желает сделать, набирая в лёгкие побольше воздуха, но по понятным причинам не успевает. Шатен сбивается с ритма и настроенности, когда резко слышит, как в другой комнате, судя по звуку удара стекла о кафель — кухни — разбивается что-то бывшее крепким. Раздаётся крик, перекрытый в громкости летящими ни то в стену, ни то в мебель, ни то в чьё-то тело бокалами из-под вина. По звуку, который не тупой, а звонкий — брошенное в порыве истерики пролетает мимо адресата. Вон поворачивается в сторону источника звука, но отсюда ничего не увидеть. На этом расстоянии невозможно услышать, в чем была причина ссоры и почему они вообще спорят, но даже так может сказать: посудой бросается жена, потому как Чонсон порядочный человек и он бы себе такого поведения не позволил, да и… Он выглядел подавленно с самого начала — значит, был повод. Похоже, всё завязалось не на месте, а ещё в момент, когда Хэхва была на пути домой. Только вернулась из командировки и начала со скандала, а она, будучи вполне спокойной с виду, как показалось Чонвону, вряд ли могла завязывать их от нечего делать. Но об этом говорила осознанная часть мальчишки, часть же, что отвечала за настроенность против всего мира, кричала: а я говорила, ага, это всё потому, что он живет с бешеной истеричкой, от которой невозможно получить такой же правильной любви, как та, которую ты мог бы дать ему сам; у Чонсона одна верная дорога — развод, чтобы прекратить мучения в виде выполнения приевшегося супружеского долга и постоянных скандалов. Как часто это у них происходит? Чонвон впервые пришел к ним в дом без зова и без Ники, потому что он уже был там — и тут же, с первого раза удачно наткнулся на сцену? Зато всё начинает сходиться. Может быть, именно завязавшийся заранее скандал поспособствовал тому, что Пак, не желая читать гневные сообщения своей жены и сбрасывать звонки во время конференций, усталый, выключил уведомления к чертовой матери, и не получил чонвоново тоже — это всё объясняет, а потому Ян едва ли выдыхает с облегчением. Ощущая, как надежное чувство любви возвращается в грудь, говоря, что её никогда и не покидало; а Вон наконец узнает дорогого человека и его поведение. Затем было понятно и по его поведению, когда он уже увидел младшего в своей квартире и сразу же, вместо того, чтобы злиться, устало, словно заранее готовый в разборкам, оповестил его о том, что «ты не вовремя», и «тебе стоит уйти прямо сейчас». Он был прав, и. Это был лишь жест заботы — дабы Чонвон не попадал под горячую руку женщины, которая вот-вот вернулась бы домой, чтобы докопаться до мужа, чего ждала весь день. Чтобы он не был втянут в семейные разборки. Не знает Ян, что у них там за причина, но не шибко это его интересует: понятия «кто прав и кто виноват» не существует, когда по умолчанию ты на стороне своего человека, что бы ни случилось. Но и сам Чонвон, пожалуй, знает слишком мало, чтобы так говорить. А объяснять, кто для него свой, наверное, не нужно. — Ты просто сумасшедший! У меня нет слов… Как такое возможно? — с каждым новым словом различать значение сказанного, если раньше было совсем невозможно, отныне становится всё проще, потому что голос женщины идёт не на убывание, а на усиление, но никак не от работы связок; просто она, ходя по пятам за раздражённым Чонсоном и не давая ему покоя, оказывается совсем близко к спальне, где прячется подросток. Чонвон напрягается, посильнее обнимая колени и скукоживаясь. — Ты же обещал! Пока они не добираются сюда вместе с Чонсоном, продолжая ссору на этот раз во всеуслышание. Ох, не этого Чонвон ожидал, когда решился сюда заявиться…

***

— Раздевайся, — звучит в помещении и разносится эхо, содрогая ушные перепонки, а продолжается иначе, — что ты по-дурацки вырядился в какого-то сантехника в свои-то семнадцать лет? А вроде говорил, что идешь ко мне, а не на работу… Снимай это тряпье, возьми мою толстовку на смену, даже если она тебе мала, и пойдём пить чай. Сонхун думал, что он это скажет? На самом же деле всё обстоит несколько иначе, и ничего подобного Сону-хён не произносит. Реальность кусается, Сонхун об неё режется, о чужие слова спотыкается — полный набор, но такова, вопреки собственному обещанию сделать всё возможное для их воссоединения, первичная реакция. Он слышит только «раздевайся» без дальнейших уточнений и пояснений. Глаза округляются в удивлении, а рту так и хочется переспросить это чуть щипающее за душу по-больному, как при нытье кожи от укола: Что? Прямого ответа, как и повторения, не следует, потому что старший, наверное, и сам прекрасно понимает: мальчик перед ним всё услышал, просто вознадеялся, что ему показалось и попросил повторить ещё раз. Но зачем добивать того, в кого уже выстрелили? После такого удара падают не сразу, а еще какое-то время стоят на месте без возможности поверить… Сонхун не исключение, пока перед ним Сону. Его устами, не используя рук и смертельных боевых приёмов, при желании можно было бы сломать кости. А их Сону не использует, только и делая, что глядя на старшеклассника, словно в ожидании, что тот догадается сам. Решится, развернётся, и уйдёт. А так было бы лучше для всех. И говорящие об этом, глаза сонхунового хёна безумно усталые, — Паку не показалось ничуть. В них нет ни намёка на былой блеск — потухшие, из-за чего только сейчас получается задаться вопросом: что с ним случилось? Такое не могло произойти само по себе… Пак не успокоится, пока не узнает, кто сделал это с его хёном. И не надо говорить, что стараний одной «жизни» было достаточно. Сонхун этому не поверит. Люди не меняются настолько сильно, а значит и его хён не мог. — Если не хочешь — я тебя не заставляю, — спустя недолгую тишину Ким отходит поближе к окну, чтобы, занавесив шторы, заставить комнату погрузиться во мрак на этот раз ещё и физически ощутимый; было ли сделано это за тем, чтобы никто с улицы их не увидел, или же потому, что Сону уже давно ненавидит принимать солнечные ванны? Что ему разлюбилось солнце, бывшие мило сердцу годы назад, словно те солнечные зайчики — белый шум в глазах, от которого хочется поскорее избавиться, как от расстройства психики. И Сонхун в их числе, спустя годы пойдёт на выход из чужого списка симпатий. — Можешь уйти прямо сейчас, но больше сюда не возвращайся. Закрыв шторы, он не подходит ближе, а застывает около подоконника. Застывает и Сонхун. Точнее — столбенеет. — За свои слова надо уметь отвечать, понимаешь? — и зачем-то воспитатель продолжает, рассуждая вслух, когда медленно закатывает рукава на многоразмерной рубашке, явно, как уже успел заметить Сонхун, ему не принадлежащей. Чья, чёрт возьми, она вообще? Далеко не женская. — Во взрослом мире так оно устроено, но, поскольку ты всё ещё ребёнок, я даю тебе возможность просто забрать сказанное с собой. Совсем не к месту и не ко времени, но Сонхун отвлекается на мысли о том, что у Сону-хёна в жизни может быть кто-то ещё — и почему-то его, вопреки неопытности в отношениях и полном отсутствии прав на своего старшего, это безумно злит. Называется ли это ревностью или чувством собственничества? Испытывать их к тому, кто тебе не принадлежит — глупость. Но Сонхуну наивно хотелось бы, чтобы старший был либо его, либо ничей. Не рановато ли для таких аппетитов? А поделать со своими чувствами всё равно ничего не получается. — Сделаем вид, что ты ни о чем меня не просил, — смаргивает по слову старший, говоря вразнобой с ожиданиями старшеклассника, фактически отказываясь от него, — что не напоминал о себе, а я тебя не вспомнил — и всё на том. Уйдёшь, как ни в чём ни бывало, не тронутый и не покалеченный. Больше ничего от тебя для этого не нужно. Не тронутый и не покалеченный, будто Сону — солнце в том самом худшем смысле слова, в проявлении, которое открывает смыслы болезненности. Солнце, которое не греет, а сжигает. Словно Сонхун мог бы об него порезаться или обжечься. Ну и пусть. Ну и… Пусть? «Что мне надо сделать, чтобы остаться рядом с тобой?» — так и читается в глазах Сонхуна, словно он может дополнить только этим изрядно надоевшим «я всё для тебя смогу». Остаться бы с ним всё равно, будучи готовым на всё. В любом виде, и в любом виде. — Мне раздеться… То есть… Совсем? До гола? — будто проигнорировав тот факт, что его почти прогнали, осторожно уточняет старшеклассник. На что Сону ему кивает, заранее не объясняя, что он собирается делать, и зачем понадобилось избавляться от одежды. Здравый смысл кричит Паку на ухо, угрожая разорвать перепонки от громкости: ты уже сейчас знаешь, чем это закончится, ты знаешь, к чему всё идёт, ты не совершеннолетний, но и не семилетний, чтобы не понимать, как всё устроено и что люди имеют в виду под «раздевайся», когда у них в комнате нет ни чайника с чаем, ни печенья, а у тебя под слоем одежды только голое тело. Старший ждёт сонхунового решения, изредка бросая всё такие же жалящие без жалости — в первую очередь холодом и безразличием — взгляды. Словно он смотрит не на Сонхуна, но и не сквозь, а… На любого человека с улицы. Словно не различает одно от другого, а перед ним никакой не особенный, а один из миллионов, мимо которых проходит по пути на работу. Сонхун ни в коем случае не пустое место для Сону, потому что он существует, и им с его душой нараспашку можно воспользоваться для разных целей, но и этот мальчик — не особенный, а очередной. Вот, как смотрит на него хён, ничуть не скрывая собственного настроя. Именно в этот момент Сонхун впервые задумывается — а действительно ли это так? То, что он мог бы сделать для хёна всё. И как далеко может зайти его всё? Где его границы? Перешагнули ли их уже сейчас, и если да, то почему это случилось столь быстро? Он так много старался, чтобы что? Мальчик с Хангана был прав?.. — Если выберешь остаться — дороги назад не будет уже никогда. Давай, решай, — в интересах Кима захватить Сонхуна себе, но, с другой стороны, старший совершенно не скрывает того, что младшему будет плохо, если он останется. Можно было бы даже сказать, что чувствуется: Сону-хён не говорит прямо, но вместо того, чтобы попросить остаться (и сделать так, чтобы только ему было приятно), он оказывает одолжение и просит Сонхуна уйти. Прочь от неприятностей. — Ну? Что ты стоишь столбом? У тебя последний шанс передумать. Другого не будет, как и дороги обратно — в тот самый момент, как решишь, что готов на всё и останешься здесь. А если останешься, больше не уйдешь. Сонхун не понимает, на каком языке это сказано — на языке чувствования, расчета или ещё на каком-то другом… Утонувший в ощущении влюблённости человек воспринял бы последнее предложение, как безумно романтичное — сейчас старший отпустил бы Сонхуна из чувства уважения к нему, но если бы однажды всё же отпустил себя и прикоснулся, то они бы больше никогда бы не были по-отдельности. Как попугайчики-неразлучники, да? Но Сонхун словно в фильме ч-б, который не допускает цветовой гаммы тех птиц, а каждый миллиметр этого дома сквозит одиночеством, а не намёком на то, что с кем-то здесь можно прожить рука об руку всю жизнь, как он о том мечтал. Сонхун мечтал слишком много, но. Вопреки старой привычке, даже с усилием — романтизировать данную ситуацию сложно. Он впадает в раздумья, но не в попытке выбрать между «остаться» и «уйти», разумно взвешивая за и против, а в старании обдумать: как поступить дальше, чтобы не оттолкнуть от себя хёна? Объятия уже были лишними, за что Сонхун себя винит. Но будет ли правильно сделать то, что он просит? Может, если согласится легко — старший потеряет к нему интерес? Или же Сону-хён прогонит его, если он откажется?.. Когда Ким слышит затянувшуюся тишину, медленно протягивает руку, но не затем, чтобы прикоснуться к Сонхуну и его успокоить — указательный палец показывает на дверь, интерпретировав заминку подростка, (пришедшую на смену желанию отдаться полностью), в виде желания всё-таки попятиться назад, в мир — туда, где его заждалась спокойная, нормальная реальность. Приглашение к последней звучит, как: — Выход там. Потому что с Сону её никогда не получится. Всё как в тумане, но Пак ещё не в настолько онемевшем состоянии, чтобы совсем прекратить отличать плохое от хорошего, а белое от чёрного. И он не поверит, если Сону вдруг скажет, что луна квадратная, потому что ещё способен анализировать и понимать, что то, к чему идёт дело — не имеет ничего общего с тем, что он представлял. Ничего хорошего. Но. Одно дело знать, что луна не квадратная, и совсем другое — захотеть видеть её такой. Вот и Сону он желает видеть… Прежним. Абсолютно уверенный в том, что его хён по-любому остался, тот самый, которого он знал — жив и сидит где-то глубоко закопанным в этом самом теле, что стоит напротив него. Надо только постараться и его откопать — добраться до тщательно скрытой истины. А на это может понадобиться много времени, Сонхун понимает. Сам нынешний Сону в общем и целом не напоминает собой того, кого он запомнил. Воспитатель никогда бы не посмотрел на мальчика с таким равнодушием, с каким смотрит он, он бы никогда не говорил с ним столь сухо и незаинтересованно. Он бы не говорил ему раздеться. Во время встречи после почти одиннадцатилетней разлуки Сонхун не увидел на его лице ни одной эмоции радости. Конечно, Пак не ожидал многого, потому что вся эта идея отыскать Кима и завести с ним диалог полнилась неожиданности и неизвестностями, но. Отныне он не понимает, что происходит. Как и не понимает того, что творит сам. Потому что Сонхун остаётся. Сонхун остаётся и тянет за края кофты, чтобы спустить молнию вниз. Её жужжание слышится навязчиво громким, как будто из ушей вот-вот хлынет кровь. Пальцы, держащие металл молнии, трусит не по-детски, и Пак уже не в состоянии соображать. Он теряет себя в этом вихре. Он бесконечно рядом с Сону душой, но не присутствует в собственном теле. А потому и не считает, что может понять правильно — не покажется ли собственный отказ в его сторону ударом под дых. Сонхун не хочет убивать себя сам, но осознанный уход из этой ситуации, из этого дома, тот факт, что он даже не попробовал остаться со своим хёном… Думаете, он сможет себя простить? Почему-то на этом этапе Сонхуна переполняет ещё и (не)слышный снаружи звук треска, который расходится по его душе: но на ней же безмерно много других эмоций, которые почти невозможно разграничить друг от друга. Он проваливается в какую-то далёкую до адекватной вселенную, прекращая понимать, что такое реальность, а что нет. Словно здесь из двух молодых людей действительно кто-то раздевается, но Пак смотрит кино, а не участвует в постановке сам: видит их двоих со стороны, словно много-много лет назад, в детстве, только себя выросшим и ставшим гораздо выше и мужественнее. С лишнем мыслью о том, что надо защищать Сону-хёна, а не себя, потому что Сонхун теперь мужчина. Должен им быть, даже если еще не знает, как правильно. Забавно, что это всегда работает только с Сону — этакая дереализация подтягивается на помощь затуманившемуся рассудку. Потому что он не в состоянии справиться с счастьем и лёгким волнением, когда находится рядом с хёном. Собственные руки не кажутся Сонхуну принадлежащими самому себе, как будто он смотрит на чьи-то другие дрожащие пальцы, словно чьи-то другие ладони снимают с себя одежду. Словно чужие ноги разуваются, оставляя подошвы стоять позади. Словно холодок, проскользнувший от подоконного сквозняка щекочет не его оголённую грудь. Здесь явно проблемы с сохранением тепла в здании, а окна в квартире Сону и вовсе полуразбитые, с трещинами — как и он сам, воплощение этого места — ему наверняка очень холодно спать по ночам. У сквозняка из привычек не только морозить, но и выть на ухо, словно дублируя собственный плачь. Плачет ли хён по ночам, раз его глаза выглядят столь зарыданными? Выплакал ли из них весь былой блеск — и в том причина его потери? И почему Сонхун думает именно об этом, пока заставляет себя самого погрузиться в дрожь от прохлады и подступающей водянистой плёнки на глазных яблоках? Руки Сонхуна, а не чьи-то чужие, тянутся к ремню на собственных штанах будто бы в продолжение, но слышится резкое: — Оставь, — велит Сону ровным и беззлобным тоном, (словно даже не приказывает, а выдает набор заданий на выбор с подписью «по желанию», как будто тем самым снимает с себя всякую ответственность за то, что собирается сделать; и передаёт её Сонхуну, как венок грешника, словно тот может отказаться, когда испытывает к хёну столько всего), говоря тому оставить низ нетронутым, а затем и довершает контрольным: — Подойди ближе. Вокруг одни изломанные дрожью линии. Это звучит спокойно, но скрывающе излишне много. Этот голос, в настоящем кажущийся чужим, но предательски родной по своей сути, заставляет Сонхуна окончательно потеряться. Он слышится вопреки собственному, просящему собраться. Собственный громче, но кимовский тяжелее и ощутимее в груди. Телу хочется бежать, а душе — доверять; но человек, которому хочется доверять, и человек, который достоен доверия — это разные люди. Сонхун не глуп до сих пор. Ловушка, в которой проведешь остаток своих дней, обещает — и становится уютнее дома. Просто этому голосу извне получается задать направление (не)правильное от начала и до самого конца, ибо Пак идёт прямо к Сону. Потому что на него, готового его прикончить, Сонхун двигается, едва переставляя ватные, потяжелевшие от кучи эмоций ноги, как слепой котёнок. Словно его зовёт мама-кошка или добрый хозяин, на грани умилённого с заботливым посылом шурудя упаковкой от кошачьего корма или подогретого парного молока. Идёт к нему, как к тому, что не видит, но мечтает найти в этой беспросветной темноте, потому что других точек прибытия нет и быть не может. Идёт. Не зная, что его зовут, чтобы утопить. Холодно. И речь не о погоде. И речь не о стянутой с костлявой груди одежды. Не о дрожащем теле и не о покрывающейся мурашками коже, когда кажется, что предел стопорения достигнут, но всё ещё впереди. И речь не о ладони, что приземляется на грудь, скользя вверх к ключицам от рёберных дуг, но нигде надолго не замирающей. И речь не о пальцах, которые могли бы залезть меж мышечных складок в брюхе, бесцеремонно проткнув насквозь, и вырвать оттуда все органы, обеспечивающие жизнедеятельность. Но именно так оно всё и ощущается впервые. Когда Сонхун вздрагивает, только к нему прикасаются, — выпускает нервный вздох. К нему ещё никто никогда так не касался, но будет ли правильнее сказать, что Сонхун, вместо того, чтобы набираться опыта в мире мужской конкуренции за наибольшее количества опыта, маскулинности, берёг себя для старшего?.. Смешно, но как есть. Может быть всё потому, что это Сону, а может всё ощущается в сто крат сильнее и ярче из-за того, что происходит первый раз в жизни; впервые за все прошедшие мимо семнадцать лет сонхуновой. Он замирает перед своим старшим, пока он делает что-то совершенно отвратительное (Сонхун сам бы это так не назвал, да он бы не дал никаких названий: ни плохих, ни хороших, как и оценок происхоядщего, ведь в данный момент не способен соображать, мыслить рассудительно, но телу нравится; да и не только ему — червяку, грязущему нутро в солнечном сплетении — тоже), бессознательно глядеть на очерствевшего с возрастом хёна взглядом, который сосредоточен на самых любимых в мире глазах — получается сверху вниз, потому что Сонхун намного выше. Сонхун не понимает, что с ним происходит: как с трезвым человеком изменения сознания, как без алкоголя и веществ он прекращает себя контролировать и превращается в овоща, который готов выполнять задания по команде. А в глубине души понимать, что это — что-то странное, что-то не то. Потому что так тоже приятно, когда старший прикасается, но кажется, будто должен быть по-другому, иначе: не так грубо и не так сразу, трепетнее и чувственнее. Неведомая сила тянет Сонхуна быть ближе и прислонить свою грудь к чужой ладони покрепче, словно нуждается в ней, как в спасении — от того, что это хён, но и отстраниться, дрожа, силится. Выбирая между двумя вариантами Сонхуну приходится застыть на середине и просто не двигаться: не бежать, но и не ластиться. Страшно. И это ощущается, только когда они стоят точно напротив друг друга, никуда не бегут. Рядом с хёном своя же грудная клетка для Сонхуна — словно настоящая тюрьма, решетка из рёбер для сердца, которое только и хочет, что покинуть это огромное, по сравнению с хёном, несуразное тело (и пусть его кто угодно другой посчитал бы красивым, Сонхун никогда до конца не осознавал, насколько желанен в глазах окружающих его людей, потому что сам их никогда не видел — не засматривался ни на кого, кроме своих воспоминаний, рисовавших слишком уже чёткое лицо Ким Сону). Несуразное тело, которое оказывается своим собственным, и прыгнуть к ногам старшего. Отдать ему последнее, что у себя есть. Нет, Сонхуну не снится и не чудится. Всё происходит в квартире номер 39, наяву. Сону впервые за столько лет касается к нему — от реберной дуги, в пути по груди, к плечу, и что-то внутри Пака от этого крохотного жеста маленьких пальчиков срывается в пропасть, хотя до этого стояло только на краю, шатаясь. Его подталкивают, чтобы полететь вниз вдвоем? Та самая грудь дрожит, когда мышцы на ней сокращаются от прохлады и нервов, а Сону останавливается на малом, опьянив лёгким вниманием, а дальше не заходит; будто бы пробегается по телу вместо пальцев глазами — оценивающе. Оценка, наверное, получается хорошая, потому что тело у старшеклассника, как и подобает активным жителям приморья в его возрасте — спортивное. Здесь уже хочешь не хочешь, а под природные особенности приходится подстраиваться. Широкие плечи, идеальная, точно как на анатомических картинках, мускулатура. Многие бы подумали, что Сонхун излишне худой, но Сону бы сказал, что во всём он «как раз». По вкусу. По стандарту. Без перегибов или недочётов. Подходит. Вот только для чего конкретно? Вместо того, чтобы сказать это ему лично, Ким давит рукой на сонхуново плечо, пальцами, которыми касался к коже, обжигая ту холодом. И пусть он не имеет никакого перевеса в силе, колени Сонхуна как будто сами подкашиваются, а тело слушается, проседая под давлением одного безмолвного не приказа — условия. Пак не настолько лишён самоуважения, не настолько отморожен, чтобы не различать моментов, когда на его границы заступают, и, будь на месте хёна любой другой человек, будь то взрослый или обезумевший от гормонального всплеска подросток — с лёгкостью дал бы ему за трещину, не оставив себя в обиде, но. Но Сону — это совершенно другое. До сих пор Сонхун мог оскорбиться, развернуться и уйти, но он здесь. Это выбор, за который понесёт ответственность только он. Очаровательные, пусть и потухшие лисьи глаза напротив, которые были уровнем гораздо ниже сонхуновских, отчего-то становятся всё выше по мере занижения собственного тела. Сравниваются, а затем и вовсе преобладают над ним. Пак настолько растерян и опьянен всплеском чувств от прикосновения кого-то столь ценного в его жизни, что не сразу понимает, в чём дело. Всё его тело дрожит, точно на ветру, жутко волнуясь, ведь перед человеком своей мечты оказывается наполовину оголённым в первую же встречу. А теперь, как наконец-то до него доходит по итогу — ещё и сидит на коленях, медленно опустившись под прикосновением и ненавязчивым нажимом двух тонких пальчиков. У них вся власть. — С-Сону-хён… — шепчет Сонхун, глядя снизу вверх, закинув голову. Для Сону открывается поразительно красивый вид на отчётливо прорисованные горки кадыка, на то, как младший, несвойственно довольно мужественной внешности (и тому факту, что Пак выглядит чуть старше своего возраста и совсем не как ребёнок) — румянеет в волнении и неловкости от собственной наготы. В области шеи открываются линии, словно изображения гор на древних корейских картинах — заглядение: интересно, как он выглядит, когда сглатывает не только слюну? Из-под наполовину прикрытых ресниц Сону смотрит на длинную шею и центр горла, а в особенности на дёргающееся адамово яблоко Сонхуна, всё с той же сухостью во взгляде и надменностью, будто бы свысока. Но долго, как на произведение искусства: то, как он дёргается, когда мальчик сглатывает волну горечи, как напрягаются его желваки, когда смыкает и размыкает острую челюсть, пытаясь схватить побольше воздуха в разбухающие лёгкие. Наверное, это в них ушли те слёзы, которые он не позволил себе выплакать: глаза слезятся непонятно от чего, блестят при взгляде на старшего. Тело знает, что ему делают больно, подаёт сигналы голове, а она твердит чему-то, что называют душой, чему-то, что носит имя «Сонхун» — крича ему, тому самому, который не сдвинется с места без веления Сону, — просто беги. Не позволяй это делать с собой. Так нельзя, нельзя, нельзя, не-… Можно. Это уже происходит. Сонхун обещает себе, что, когда будет твориться настоящий абсурд (а не одни только намёки на него), не станет терпеть, поднимется и выйдет. Еще немного и вот-вот встанет, чтобы уйти. Паку ничего не стоит отбиться от Сону, если он захочет: хён маленький, хрупкий и слабый, чего стоит с ним справиться? Вот-вот и ещё чуть-чуть, Сонхун сбежит, потому что предел достигнут, а прекратить всё проще простого и можно в любой момент… Но то прикосновение… Когда его кожа на собственной, пускай голой к голой удалось коснуться только в момент, когда Сону положил руку на грудь, а затем и на плечо… Сонхун перестал соображать окончательно. Вот он и не сразу понимает, как так, сидя на коленях, позволяет своему лицу оказаться напротив чужого паха. Может быть, Сону-хён действительно просто шутит? Проверяет его на вшивость? Пытается отпугнуть, чтобы от себя отдалить как можно сильнее, но не имеет в виду ничего такого серьёзного? Он же просто пытается понять, насколько крепкими намерения Сонхуна, раз он пришёл аж сюда… А когда увидит, что младший не отшатнулся от него — поверит во всё и прекратит его пугать. Но всё не так. Скорее… Понятно, почему Сону заставил снять с себя только верх и остаться в одежде снизу. Только чтобы там же раздеться сам. — Сделай то, что должен, если понимаешь, — Сону не подбирает слов и не старается завуалировать их смысл, когда медленно приподнимает края длинной рубашки, указывая на туго затянутую шнуровку серых домашних штанов. Будто ожидает, что Сонхун возьмёт инициативу в свои руки. — То, что делают люди, когда становятся перед кем-то на колени. То, что делают люди, когда их ставят на колени. Это почти невозможно заставить сделать, только если ты не держишь в руках пистолет, а у Сону в руках, кроме собственных пальцев — не наблюдается никаких видов оружия. Впрочем, это делает ситуацию только хуже. Особенно в момент, когда он гладит Сонхуна по голове и чуть обхватывает за густейшие пряди чернильных волос. Пака пробирает мандраж и лёгкая неуверенность. Разум отрицает реальность происходящего, потому что… Как такое можно представить? Конечно, Сонхун, как и любой мальчик подросток, фантазировал о всяком, сам же себя стыдясь после, но даже в самых смелых своих придумках… Это — что-то совсем сюрреалистическое. Словно ему снится кошмар и он скоро проснётся. Однако даже так расстроится, узнав, что не нашёл хёна. А что хуже: найти его таким или не найти вообще? Но ведь это же Сонхун. Ему не придётся долго думать над ответом. Сонхун мог бы отказаться и не делать этого, он бы мог убежать, но знающий, что после побега не сможет сюда вернуться… В сравнении эта перспектива пугает гораздо сильнее. Младшему ничего не остаётся — тело старшеклассника слушается только старшего, точно его верный пёс. Он тянет искривленные в дрожи пальцы к чужой шнуровке и медленно ту ослабляет, с опаской обрывая зрительный контакт, пока развязывает (потому как без внимания треморные пальцы путаются в шнурках на чужих штанах), но вскоре снова к нему возвращаясь. Последний взгляд вверх — к глазам Сону. — Можешь начинать. — Хён, я… Я не умею, — зачем-то проговаривает Пак, жмурясь, а щёки заливаются диким румянцем, когда его подталкивают ближе одними словами. Но Сону — мужчина, как и сам Сонхун. И даже если Пак младше, как представитель того же пола, примерно знает, как обращаться с одним и тем же органом, а значит ничего сложного. Знает, что ему может понравиться, а что нет, лучше кого-либо ещё. — Передумал? — Н-нет! — вырывается изо рта чуть громче запланированного. — Я просто… Предупредил… Что буду очень стараться, но чтобы ты не ждал многого. — Тогда постарайся, как следует. Сонхун задирает голову, наблюдая за его реакцией. И всё же постепенно, но решается, не видя дороги назад. Раз уж это условие, позволяющее остаться рядом с хёном… Пак медленно, словно тянет время в боязни увидеть его обнаженным (потому как для Сонхуна это святое), стягивает резинку штанов (оказывается, под ними ничего не было) примерно до острых в насыщенности синевы, резко очерченных вен. Вопреки всей абсурдности и грязи, которыми полна эта ситуация (как и то, что Сонхун даже не успел понять, как всё пришло к тому, что он спустился на колени) — на удивление, подростка всё ещё не тошнит, потому что рядом даже с такой версией его хёна в животе продолжают биться мотыльки, не позволяющие обезобразить любимый образ до конца: они ещё не понимают, что то направление, в котором они летят — не свет, а пламя. Всё это пугает до подкашивающихся колен, но, на самом деле, пугает не то, что произносит Сону-хён. Сверяясь с реакцией, Сонхун снова поднимает глаза вверх и, встретив там положительный кивок-одобрение, медленно стягивает штаны с тазобедренных косточек. Всё ниже и ниже… У него такая красивая талия — Сону чуть придерживал края своей безразмерной рубашки прежде, но сейчас медленно отпустил. Это всё риск отказаться от единственного шанса остаться рядом так влияет. Страх его потерять на этот раз навсегда. Сонхун себя за такое никогда не простит. А коли в настоящем он — всего лишь ребёнок, который не может поверить в происходящее и всячески оправдывает старшего в своих глазах, в этом всём должен быть смысл. Демонизировать его образ не получится. Демоны для кого-то — это реальность, которую перед собой видит старшеклассник. Тянет всё так же сбитую тремором руку, чтобы обхватить плоть. У Сону-хёна красивый член, аккуратный. Глаза передают картинку в мозг полномерным качеством, но Хун по-прежнему не воспринимает это как что-то настоящее, что-то, что у него перед лицом, хотя в собственной голове дать подробное описание получается, даже слишком: у старшего всё красиво с головы до пят. Плоть тоже небольшого размера, нежно-розовая, в цвет кончиков ушей. И при желании можно было бы заглотить всё целиком, не вывернувшись при этом желудком наизнанку; может потому Сонхун и не завтракал. Всего этого до сих пор не может себе представить, хотя это происходит. Старший говорил, что ему не нравятся такие, как Сонхун, но у него стоит. Возбуждение видно. Над Сонхун злую шутку играет та самая многолетняя привязанность и чувство благодарности с долгом, тоска по ушедшим дням, или, всё же — ловушка, в которую попадают миллионы, в жалости отказаться от упущенного времени теряющие ещё больше? Но Сонхун не может потерять Сону, а время — то линейный пустяк; всё равно проходит. Подросток не может уйти после того, как долго сюда добирался. Он не может оставить его здесь, а сам отчалить в никуда, потому что Сонхун сталкивается с тем, чего боится любой мечтатель. Понять, что его мечта — это, на самом деле, не то, что ему было необходимо всё это время. Но в то же время почувствовать, что другой у тебя никогда не было и вряд ли появится, поэтому, однажды вверя своё тело и душу ошибке — не суметь от неё отказаться. Одна дорога, оказавшись неправильной, приводит тебя в тупик без поворота назад. Тебе больше не за чем идти — и незачем тоже. Остаётся доживать с тем, за что ухватился в самом начале, даже если неправильно. Оставаться напоротым и распоротым тем, за что боролся. Может, Сонхун всё-таки ошибся? И перед ним не Сону-хён? Потому что объяснить такие изменения он не сможет. Тело каменеет, а дрожат не только пальцы, но ещё и губы. Те самые губы, которыми Сонхун несмело, впервые в жизни касается, но не ко вторым губам — а к той самой плоти, нежно обминая обе пухлые о головку. Об этом ли он мечтал все одиннадцать лет порознь? Об этом ли думал перед сном, фантазируя о своем первом поцелуе и обстоятельствах, построенных вокруг него, молясь о том, чтобы любой поворот привел его к Сону-хёну? Об этом ли думал? Мог ли себе представить, что вместо теплого приветствия его даже не обнимут первее, а спокойным тоном и ласковым прикосновением заставят опускаться на колени и брать в рот? Было что-то такое в том, какой диссонанс создавало ледяное, неприятное звучание голоса и мягкость касаний — в ней, последней, оставалось последнее из узнаваемого в его прежнем образе. Сону был нежным, пускай больше не выражал этого ни в словах, ни в поступках. Только прикосновениями — но этого будто хватало. И все равно, этот глупый-глупый, нашедший, чем очароваться, Сонхун, решивший, что в чем-то его прежнего узнаёт… Боясь причинить боль тому, кто без зазрения совести, с жестокостью куда хуже насильственной (ведь она мягка и не напориста), причиняет боль ему — обнимает плоть крепче. Сону прикрывает глаза и крупно вздрагивает от первого же прикосновения, потому как в него, несмотря на неумелость, вложено многовато любви, как для того, чего Ким на самом деле заслуживает. Пак пытается сделать хоть что-то, но этого жеста, самого факта, что он решился на что-то столь грязное и унизительное, как… Этого — достаточно. Он не успевает взять в рот целиком, когда: — Говоришь, что уже взрослый и не такой, как другие твои сверстники? — почувствовавший, что с Пака хватит, и отстранившийся Сону, натянув штаны обратно ещё прежде, чем Сонхун потерял сознание от растерянности, садится на корточки, чтобы с ним сравняться. Хватает младшего за подбородок, заставив задрать голову и явить испуганное лицо с каплями смазки по уголкам. Рассматривает пару секунд, будто что-то обдумывает. Пак всё ещё порывается раскашляться, но сдерживается до последнего, чтобы не расстроить хёна. — А что ты знаешь о взрослой жизни? За семнадцать лет успел набраться достаточно опыта, чтобы вот так уверенно заявлять о чём-то? Ты не умеешь даже базовых вещей, милый, но тебе и не надо такого уметь, уж поверь. Лучше тебе не спешить и не перегонять время — совсем далеко до взрослого. Или доверяешь воображению, которое развито недостаточно, чтобы понять, как бывает? Почему в нём так много ненависти? Откуда столько злости на мир? На Сонхуна? Разве он успел сделать что-то плохое, чтобы хён видел в нём врага, которому можно отомстить? Пак не готов верить в подобную версию — слишком банально и не подходит его хёну, всегда бывшему цветным и оригинальным. Пускай сейчас он весь серый и дальтонический… Всё же, Сону пытался оттолкнуть или проверить, насколько далеко может зайти Сонхун, до куда он не сломается и всё выдержит? Как бамбук, который гнётся, но на пополам не ломается. Зачем ему это всё, если он, даже довёв до подобных низов, поставив на колени и позволив к себе коснуться — не разрешил довести начатое до конца? Дело было не в удовольствии, но растерянный, испуганный и почти что плачущий от запутанности сознания и мыслей «что я только что сделал и что делаешь со мной ты?» Сонхун не может понять, в чём тогда ещё. — Я был прав… Ты просто ребёнок, Сонхун, — впервые улыбается ему старший, но совсем не так, как того желал видеть младший всё то бесконечное количество дней, что его искал. — Так что теперь — уходи. И больше сюда никогда не возвращайся. Если не хочешь, чтобы тебе было чудовищно больно.