летом побеждает зелёный

Чонвон забивается подальше в шкаф. Сквозь деревянные линии дышится удобно, но через них же внутрь попадает свет, который могли бы отбросить его карие. Как когда фотографируешь кота со вспышкой и глаза получаются красными или ярко-зелёными на абсолютно тёмном фоне, а парень не желает попадаться на столь заезженной мелочи, как блестящая сетчатка. Плевать, что это мало возможно, для старшеклассника сейчас любое шевеление видится риском — как и бездействие в ожидании. — Ты считаешь, что я поверю в то, что это не… — на протяжении всего их диалога Чонвону обидно за старшего, ибо он — последний человек, который заслужил подобные распри в семье; тем не менее жена по ту сторону шкафа продолжает голосить, ругаясь с ним, когда, вдруг… Зрачки Яна резко сужаются, а ладонь автоматически прилипает к собственному рту, как на суперклее, норовя тот закрыть во избежание утечки хоть какого-нибудь звука. И всё это, когда сквозь тонкие линии дверцы он видит, как от звонкой пощёчины почти к самой стене отлетает сначала голова, а затем и вслед покачивается женское тело. Сколько силы было в этом ударе, раз оно так?… Лицо женщины отворачивается по инерции, но так и замирает в том месте, в которое его послала пощёчина — ладонь тянется к горящей щеке, на которой жгучей обидой, в покраснении отпечаталась мужская ладонь, однако Хвэхва не успевает даже толком прийти в себя, когда её заставляют обратить на себя внимание снова. А затем Чонсон, тряся за плечи, грубо прижимает её к стене у кровати, отрезая пути отступления. Чонвон чувствует, как его разинутый рот и упавшая челюсть в частности — так и не могут встать на место: никогда ещё в жизни он не видел, чтобы Пак поднимал руку хоть на кого-нибудь. Такого же не бывает, чтобы… Его нежный, ласковый Чонсон… — Ты… — сдувая спавшие на лицо, растрёпанные волосы, пытается выпутаться женщина, но ей не позволяют сделать этого столь просто. — Это всё ты! А я ещё гадала, почему всё снова продолжается и откуда вообще взялось… — никак не унимается она, будучи готова взорваться на месте; вряд ли удар по лицу её хоть немного охладил. Пойдя на нечто подобное хёну всё равно не удалось добиться никакого результата, чтобы её утихомирить. Словно она привыкла к такому его поведению. — Заткнись! — цедит сквозь сжатые зубы старший, не позволивший женщине опомниться, потому как хватает за грудки, сильно встряхнув, дабы поскорее привести в чувства. — Сама виновата… Наш сын спит в соседней комнате, хочешь, чтобы он услышал весь этот бред, который ты несёшь? Так сильно желаешь, чтобы об этом знали все, включая соседей? Считаешь, что имеешь право говорить подобное? Обо мне? Обо всём том, что мы столько лет строили? Считаешь, что оно с неба свалилось, или, прости Господи, что в этом только твоя заслуга? Чонвон не понимает, о чём идёт речь и в чем причина их раздора, однако ещё больше ему неясно насчёт того, что сейчас испытывает Хвэхва, и что в ней сильнее — злость или разочарование, но. Как минимум себя Ян не может привести в норму после увиденного, как будто секунду назад ударили его, а не Хвэхву. Словно она не разрыдалась от боли и обиды только потому, что их всех Чонвон почувствовал, переняв на себя, вместо неё. Разве так может быть?.. Почему-то болит собственная щека, словно этим ударом Чонсон заставил замолчать не её, а Чонвона — открыть свои миленькие глаза пошире и посмотреть на реальность в общем и целом, а не только под тем углом, который ему нравится. Узнать о том, что ты, дурак, который и прежде был уверен, как всё далеко от идеала — всем естеством впитал, насколько всё безысходно. Что-то странное главенствует над рассудком подростка, стоит только перекрутить перед глазами тот момент заново — как звонко Чонсон бьёт жену, из-за чего она почти падает, и как затем сразу же заставляет её устоять на ногах, чтобы с силой встряхнуть. Конечно, такое… Бывает. У кого-то другого. Но Пак… Пак никогда в жизни не грешил подобным, он не такой человек. По крайней мере Чонвон ни единого раза не видел, чтобы старший вёл себя таким образом: даже Ники в разгар возраста, когда руки у всех окружающих так и чешутся — отделывался шутливыми дразнилками и попытками Пака увести разговор в мирное русло, когда ребёнок вредничал, но чтобы побои… Никогда. Он был замечательным отцом и самым чудесным возлюбленным — Ян знал как минимум две его роли, не имея в них никаких сомнений, и почему-то решил, что автоматически хён, как классический «хороший», будет таким же для всех. Ведь он же такой. Может, всё дело в том, что мальчишка никогда не видел его в роли мужа? Человек не способен быть безупречен во всех направлениях, и пока для кого-то он — самое лучшее, что могло случиться в жизни, для других он же покажется сущим кошмаром. Как герой для романа одного главный злодей для повести другого — так и один и тот же Чонсон у кого-то способен вызвать ненависть, а у кого-то любовь. Разве не так это работает? Главное же, что перед Воном у него белый флаг. Нет? Сам Чонвон был не любимым и всеми забытым ребёнком только затем, чтобы для Пака стать лучиком света; и для прочего мира остаться никем. Не потому что он так уродился и не заслуживает ничьей больше любви, а потому что карты не привыкли выпадать одинаковыми… При каждой новой встрече они — это перетасовка с нуля. Закрывающая колоду и решающая, какую роль ты займёшь в чьей-то жизни. Выходит по-разному — с каждым новым человеком по-новому: никогда не покажешься одинаковым для всех. И всё же принять увиденное практически невозможно — оно попросту не умещается в пределах черепной коробки. Может, Ян ещё слишком молод для того, чтобы быть настолько же мудрым, каким требует быть от него мир. Но ему, блять, семнадцать — даже если уже не ребёнок, всё ещё не взрослый; и пришедшее осознание о многогранности человеческой натуры его шокирует. И он имеет право расстраиваться, и он имеет право плакать, и он имеет право поддаваясь эмоциям — вести себя незрело, и он имеет право уходить оттуда, где плохо, даже если знает, что нигде больше не будет лучше. Но. Он совершенно не понимает, по какой дороге должен пойти, чтобы суметь называть её правильной — почувствовать себя счастливым в конце пути. Без Чонсона же плохо, но лучше ли без него? На самого бы Янвона его мужчина никогда бы не позарился, как на возможную жертву, но что он видел только что? Не могло же это быть галлюцинацией. Он ударил пусть и столь мерзкую, отвратительную в глазах самого Чонвона суку (с личным отношением и тем фактом, что существование Хвэхва — против его интересов, ничего не поделаешь), сделав то, что мальчишка сам, возможно, желал в закромах сознания и никогда не привел бы в исполнение, но… По-прежнему женщину. Мать своего ребёнка. Как он… Как он мог поднять на неё ладонь?! Одно дело фантазировать о чём-то на волне злости и не выносить этого наружу, никогда не исполнять на практике, и совсем другое — то, что продолжает здесь происходить. — Раз так, то я ухожу из этого сумасшедшего места. Вместе с вещами. Я всё им про тебя расскажу, понял? Они не поверят своим ушам. Но я найду, как док… — стоит ей только приблизиться к дверцам, за которым прячется Ян, заставив того напрячься, как Чонсон тут же хватает женщину за запястье пятью и, резко потянув на себя, заставляет оттуда отстраниться. За секунду до того, как её глаза встречаются с воновыми — к счастью, благодаря быстрым реакциям старшего, этого не успевает произойти. Чонсон наверняка держит в голове мысль о том, что Чонвон до сих пор сидит на месте, а потому не позволяет ему оказаться пойманным. Пусть Ян сам виноват, что пришёл без предупреждения на волне собственной тревожности, попав сюда не в то время… Хён готов пойти на всё, чтобы не втягивать его, по всей видимости, в их семейные проблемы и потрясения, связанные с Хвэхва — жены часто так ведут себя в браке, когда оказываются разочарованы теми вещами, в которых прежде души не чаяли: а их ссора, по всей видимости, и вовсе завязана на рабочем вопросе. Где большие деньги — там большое напряжение. Чонвон не умеет зарабатывать так, как Чонсон с его женой, и мало что понимает в причинах конфликта, но делает этот вывод почти сразу, потому что по ходу диалога не может зацепиться ни за что иное известное: ни за Ники, ни за тот маловероятный факт, что отношения мужа со школьником могли быть раскрыты женой. Да, скорее всего карьера — а за что ещё им остаётся спорить, обоим будучи богатыми? Они же оба работают, а потому и няня в лице Чонвона им была необходима — не справлялись сами. В попытках ни то удержать, ни то отвлечь женщину от шкафа, в котором она порывалась собрать все необходимые вещи и уйти (и обязательно наткнулась бы на Чонвона), Чонсон вместо того, чтобы ещё раз ударить, словно поняв, что это не сработает из-за разыгравшейся на данный момент злости супруги, а доводить до убийства никто не хочет, принимает решение сменить тактику, и. Целует её. Прямо на глаза у Чонвона. Его прежде бывшие широко раскрытыми миндалины медленно идут на спад в размере, тускнеют и пустеют, стоит только впервые в жизни увидеть картину, что прежде мог только представлять, когда плакал в остывшей ванной без его объятий, умоляя сердце повторить за водой и остыть тоже; не получалось. Да… Теперь Чонвон перед собой способен наблюдать за тем, что казалось невозможным — тем, как Чонсон… Мирясь с женой, выполняет тот самый супружеский долг. Как начинает с поцелуя, и как она его не отталкивает после двух провальных попыток. Особенно, когда он добавляет пару слов поубедительнее в перерывах, чтобы уладить конфликт. Гладит по голове и обещает, что: — Ещё немного дотянем, и я прекращу это, — говорит он о том, что, по всей видимости, больше всего её расстроило. — Ты так и в прошлый раз говорил… — шепчет она, но уже менее обидчивым тоном. — Прошло не так много времени. Надо подождать. Или ты считаешь, что подобное можно так быстро отменить и стереть? Давай, успокойся, ну? Я делаю только то, что нужно. И ещё один поцелуй. Конечно, он делает только то, чего требует ситуация — и в причине их ссор, и в попытках их устранить. В этот стройный конвой, пожалуй, не вписывается только старшеклассник, потому как вряд ли он входит в разряд нужного: ничего не требуя, он, получается, по-прежнему остаётся единственным, что есть у Чонсона, и к чему старший возвращается без необходимости, а потому, что… Хочет? Он ведь целует её сейчас только потому, что это единственный способ уладить проблему, а не потому, что поцелуи с ней желанны? Они же желанны только когда происходят с Чонвоном, правда? Да кого Ян обманывает. Как будто первого выстрела в грудь Чонвону, положившему на неё руку в попытке утихомирить — показалось мало, даже когда вся его рубашка пропиталась бесцветной кровью. Испуганный, Ян съедает губы в мясо, но заставить себя не смотреть так и не может: с каждой новой секундой становится только больнее, но в то же время сложнее прекратить, словно ты ждёшь, пока боль не достигнет своего максимума. Переболит? Словно оголённый провод, которым он был всё это время, наконец-то перегорит; а этого всё не происходит. Такое перегореть не может — Чонвон скорее сам переболит и окочурится, как комок гнойного нарыва, но даже зная это… Продолжает всматриваться в детали их разговора, в жесты, в близкость двух тел, когда тошнота на дне собственного желудка переносится на всё тело (словно может тошнить что-то кроме желудка) и глаза кричат мозгу: закрой нас, закрой, закрой, а Ян, словно главный враг для себя сам, открывает их ещё шире, пускай они у него посеревшие, как у заразившегося дальтонизмом. От разочарования. Все цветные фильмы в миг переходят в разряд «чб». И это работает, как раскалённый утюг, который превалирующая часть населения трогает лет в пять, когда их тянет познавать весь мир именно руками, через прикосновения. Как когда кладешь на горящую сталь ладонь и, даже ощутив боль, не можешь отпрянуть — так и орёшь во все гланды, пока не приходит мать и не отдирает тебя от чертового утюга; потому что стоило понять с первого раз — он создан, чтобы гладить одежду, а не тебя. Тебе же сделает только больно. В смысле так не у всех было? У Чонвона точь-в-точь проигралось. И там выделился, что уж там. Иногда Яну кажется, что этот возраст у него так и не прошёл, потому что по сей день он всегда и всюду напарывается на самое острое, бьётся о самое колючее и обжигается о самое жгучее. И остановиться не может, пока его кто-то оттуда не оттянет насильно, — только вот оттянуть некому. В этом и вся разница с детством, за которое так и не научили жить. Может, в этом-то и проблема? Стоит ли назвать это поломанными рефлексами? Их отсутствием или неправильной работой? Где такое видано, чтобы при ожоге руку не отдёргивали, а прикладывали крепче? Где такое видано, чтобы при очередном выстреле в сердце и шаге в разбитую массу стекла — того, кто топчется, не покидали до самого конца? Единственное, на что старшеклассника хватает в попытках защитить не так себя и свою психику, сколько их с Чонсоном общий секрет — инстинктивные попытки отползти от края шкафа, прикрывая себе рот рукой, пока ссора продолжается — ни дай Бог оказаться застуканным, и тогда, даже если казалось, что страшнее ситуации уже не станет… Проблем только прибавится. Ян обещает себе разобраться в собственной голове чуть позже, как удастся покинуть эту злосчастную квартиру, где увидел то, чего никогда не ожидал (и уж точно сильнее всего не хотел), но пока берёт себя в руки, чтобы сохранить голову холодной и действовать правильно. Конечно, проблемы стоит решать по мере их поступления, и что делать после побега отсюда стоило бы подумать позже, но почему-то после первого плана отсюда уйти подтягивается и неплохая идея, как жить дальше. После всего. В данном случае выждать — подходящий вариант. А знаете, какой вариант ещё лучше? «Прежде, чем я уйду, скажи мне… Что любишь меня и нуждаешься во мне не меньше, чем я в тебе, что ты никогда меня не отпустишь. Что прямо сейчас мне, который хочет исчезнуть из твоей жизни, ты скажешь в лицо, что я — твой, и что должен остаться», — изначально хотелось от Чонсона именно этого, чтобы он удержал рядом с собой. Изначально, но не теперь. Теперь Чонвону не нужно, чтобы его пытались остановить: скорее хочется исчезнуть как можно тише и незаметнее, чтобы даже не заводить диалог о случившемся и не протыкать себя штырями до победного; победного не в свою сторону. Вот так всё переворачивается на сто восемьдесят градусов, а Янвон, который никогда себе не мог представить такого, что захочет, чтобы Чонсон отказался от него первым — смиряется с неизбежной потерей. Отпустить сам не сможет, но. Пусть хотя бы отпустят его?.. По крайней мере не держат — Ян больше не захочет даже спрашивать, желает ли Пак, чтобы он остался. Чонвон не захочет оставаться сам. Если подростку нужно было довести всё до крайностей и воочию увидеть то, что представлял… Если всё это время мальчишке нужен был знак — вот он, на месте. Их поцелуи. Ошибок было сделано уже достаточно, чтобы хоть что-то понять, но, самая главная из них: Чонвон никогда не просил многого… А стоило. Отныне Ян правда собирается уйти — потому что его сознание уже перевернуто. Но всё это — немного позже, а именно сейчас он затыкается изо всех сил в попытке отползти до упора, затесаться подле одежды, коснуться спиной обратной стенки шкафа, и он к ней уже близок. Ему бы не только убежать от Чонсона, но и спрятаться от всего мира, перед которым он чувствует себя столь униженным и раздавленным, ибо всё это время, за пределами его представлений — происходила реальность. И это не Чонсон сидел в клетке от неё отгороженным, а… Сам Янвон. Вот, впервые жизнь решила посмеяться и поместить его в настоящую коробку, которую иронично олицетворил этот шкаф, чтобы наконец дать всему названия и расставить по местам, кто есть кто. Горьковато на вкус, конечно, и лучше бы старшеклассник съел килограмм лимонов, давясь, чем пережил это, но ничего не поделаешь — опыт есть опыт. Поскорее бы выйти и из него, и из этой мебели, даже если не знаешь, куда идти дальше, оказавшись на улице. Вон всё пытается смириться с этим осознанием и переждать бурю от двух людей как за гранями шкафа, как и бурю внутри себя самого в пределах его дверей, стремясь коснуться спиной обратной стороны и затеряться среди завязей одежды на пластмассовых плечиках. Стремится к ним изо всех сил, мечтая найти там если не скелета, то какую-нибудь скрытую комнату или Нарнию — провалиться в параллельную реальность и больше не возвращаться сюда, как вдруг. Понимает, что навсегда останется в прежней — будто бы худшей из существующих, потому что никакой Нарнии нет, а у шкафа действительно есть тупик, но…

Вместо ровного покрытия из дерева спиной он натыкается на нечто живое, двигающееся.

И когда Чонсон смягчается, а Хвэхва по ту сторону дверки шкафа начинает умолкать, пока её успокаивают — про виде их примирения, того самого, про которое говорили в подкастах (как про штиль после шторма), в груди Чонвона окончательно рушатся все старые многоэтажки, хороня под трубами, плитами, перекладинами, ржавыми разветвлениями всё живое. Словно он замкнут в каждом из воображаемых подвальных помещений. В нём рушится жизнь, когда он понимает, что, даже будучи самым несчастным человеком на земле, он…

Такой не один.

И он даже не знает, что хуже — быть с этим знанием наедине, или же делить с кем-то, чувствуя боль и за себя, и за другого человека. Раньше Чонвону казалось, что он умрёт в тот же миг, если ему вдруг представится возможность увидеть Чонсона со своей женой и его нежность к ней — которой даже не должно было быть места в янвоновых представлениях — подросток, как русалочка, от колющих импульсов в груди обернётся в морскую пену, но. Он жив даже после этого. И даже не знает, что страшнее. Наверное, только осознание, что впредь придётся двигаться дальше — пережить и это. Когда жить после уже не хочется. Ян верил, что никогда не увидит перед собой подобного, но. Говорят, после ударов наступает слишком сладкий период, когда агрессор пытается загладить свою вину. Значит, это всё-таки правда. Они пылко ссорятся, отчего может показаться, что вот-вот расстанутся, но потом ещё более ярко успокаивают друг друга — и это удерживает их вместе. Яну не хочется думать, насколько искренние эти поцелуи и поглаживания по голове, насколько желанно Чонсоном всё то, что он делает, когда её раздевает, пока они «страстно мирятся», но… Единственное, о чём Чонвон способен думать в настоящем (потому что думать лишь о себе, о случившемся и том, что только собирается случиться — слишком больно) — это о том, что, если не может заставить себя отдернуть метафорическую руку от не такого уж и метафорического утюга, как и уговорить себя на всё это не смотреть… Должен отдёрнуть от горячего руку и прикрыть веки хотя бы другому живому существу, прячущемуся меж досок из чёрного дерева вместе с ним — ставшему с Чонвоном тем самым «вторым скелетом в шкафу Чонсона»; чтобы он, второй, этого всего не видел, потому что подросток тоже видеть бы не хотел — но прикрыть чонвоновы глаза некому. Ладонь опускается на веки молчаливого ребёнка после того, как коротко они встречаются взглядом, который, к сожалению, выглядит поразительно понимающим. Ники слишком маленький для всего этого, но не то чтобы для того же сам Чонвон был достаточно взрослым.

***

«Ты просто ребёнок, Сонхун».

Мысли в голове Пака перепутываются.

Он говорил так, потому что ему нужен был кто-то взрослый? Но Сонхун… Сонхун возьмёт и докажет ему, что с ним надежно достаточно, чтобы считать, что находишься за крепким мужским плечом! Сонхун докажет, что способен защитить… А в самом-то деле, должен ли Сонхун что-либо доказывать? Может ли он вообще, и если да, то как? Что он обязан сделать, чтобы Сону-хён поверил в то, что он, пусть и семнадцатилетний — настоящий мужчина, а не беспомощная малолетка? Капли горячей воды приземляются на плотно зажмурившиеся веки, пока вернувшийся домой подросток, который даже не заметил, как мимо него прошло всё то время езды на автобусе и метро, толком пропустил момент, в который поднимался по ступенькам на второй этаж своего кошивона… Как будто был только тот момент в доме Сону, а затем пустота. Как будто кто-то поставил на перемотку, и вот, моргнувший старшеклассник, открывший глаза вновь — уже полностью голым, а не как тогда, раздетым по пояс и на коленях, в полный рост стоит под напором воды в общественной душевой, где сейчас ни души. И нет Сону-хёна перед ним. Сонхун списывал своё везение на противоположное ему «не» и не знал, что Вселенная давала ему шанс пересохраниться — запечатлеть прошедшие счастливыми часы прошлого хотя бы в воспоминаниях, чтобы не пачкать их в реальность настоящего и никогда не стучаться в ту дверью. Однако он был упрям до конца. Он должен был прийти в 39 квартиру, и в неё, как считает — пришёл за тем, чтобы выполнить задание из чата сантехников, однако квартира Ким Сону всё это время была под номером 36. Просто плохо прибитая к двери, ржавая цифра перевернулась, всех обманув. Сонхуну и правда везло, ведь он ненадолго оставил поиски и пришёл туда по работе — числа сыграли на стороне его желаний. После сотой потуги удачи дать ему шанс не попадать в ту квартиру и никогда не встречать воспитателя снова — протестовавшая в попытках сохранить его тело и психику судьба сдалась: волей случая привела подростка под нужную дверь; чтобы, наконец, дать по его смазливому лицу теми самыми граблями, на которые он так старательно пытался напрыгнуть, надеясь на ответный поцелуй нежным. Собственно, другого, помимо колкости — от вил ожидать не приходилось. А жизнь, бедная, всё его предостерегала, подкладывая полотенце или прочие вспомогатели на щёки. Больше никаких смягчителей, во всяком случае, не осталось, и отныне Сонхун сам должен прекрасно понимать, куда он полез и куда полезет снова, если вдруг решится, хотя это очень сомнительно. Нужно с первого раза вдолбить себе в голову, насколько остры края граблей, раз ими привыкли вспахивать землю — так же вспахают и всю его душу, вывернув наизнанку. Изнанку, которой словно прошлись по брусчатке — тщетно пытаются вымыть струи воды из-под душа. Потому что он чувствует: так не должно быть с людьми. С другой стороны: поступал ли бы Сону-хён так с Сонхуном, если бы был счастлив сам? Не делал ли он того, что когда-то делали с ним? Страшно подумать, но. Что это, вообще, такое было?.. У крепко жмурящегося Сонхуна ещё раз спутываются все мысли; обыкновенная проточная вода жжёт глаза, или же их жжёт нечто другое? И на фоне заново всплывающих теряются даже правильные. Потерянный старшеклассник притащился домой в полном шоке, по хлопку двери завалился на пол вместо кровати, пытаясь прийти в себя, но не нашёл выхода лучше, чем поход в душ — попытка вернуться к привычной рутине, чтобы немного собрать себя по кусочкам и показать себе: ничего страшного, никто не умер, жизнь продолжается… Нужно просто вернуть себе веру в реальность происходящего и принять тот факт, что случилось нечто не самое положительное. Но кого он обманывает, стоя сейчас в душе и почти не чувствуя касаний воды об кожу? Она настойчиво помнит только руки, которые не делали больно намеренно и не были подняты затем, чтобы ударить. Никто его не бил. А лучше бы сломал все кости физически, чтобы Сонхун больше к нему не приближался — этому сердцу как будто было мало пережитого кошмара. Потому что и без всяких ударов он сделал гораздо, в сто крат больнее. Сонхуна словно сконтузило. Оглушило разрывом где-то поблизости, если он вовсе не оказался в его эпицентре; а обратно вернуться не получилось — вспоровшую кожу кость никто не вправил. Было ли худшим из возможных вариантов то, что с ним случилось? Пак не хочет так думать. Он действовал по накатанной и сам не понимал, что делает, а что именно произошло до него доходит с запозданием — а всё-таки доходит. Спустя несколько часов. Снизошедшее осознание кричит о том, что Сонхун — самый дурной идиот на свете, раз позволил себя настолько унизить. И по возвращению домой первым делом он бросается в душ по той самой причине: Пак не думает, что и зачем, а просто делает привычное, как на автомате — моется, потому как его ум сам решает, что где-то на теле, к которому даже толком не касались, затесалась та грязь, которую неплохо было бы смыть. Желательно — стерев вместе с кожей. Но почему-то на Сону-хёна не держит никакой обиды: хочется пригласить его под душ и помыться тоже, словно не они запачкали друг друга, а их запачкало что-то извне, что-то гораздо сильнее их двоих. Сонхун силится всё обдумать и в очередной раз уговорить себя, начавшего считать, что произошедшее не лезет ни в какие ворота — переиначить, и вновь вымолить перед здравой частью себя прощение для Сону-хёна, будто он тоже может быть жертвой обстоятельств и более жестоко поступает сам к себе, а не к подростку. И, почему-то, именно в этот самый момент из прежде тёплого душа, который должен был сыграть роль расслабляющего и успокоить напряженные мышцы после пережитого потрясения (пускай Сонхун работал только губами со ртом, и то, не доработал) — стоит парню только попытаться подумать, как из лунки начинает литься ледяная вода, напоминающая удары тысяч иголок. Нет, это не мог быть тот же самый хён, который носил его на руках и усыплял в тихий час, не тот хён, который читал ему сказки и на последние деньги покупал круглый шоколад для детей. Это не он… Это не мог быть он… В голове заедает пластинку. Сонхуну жутко от своих ошибок, но и в них он не верит. Сону-хён не позволил прикоснуться к себе больше и не прикоснулся к самому Хуну. Он чётко обозначил границы, которых Паку никогда не хотелось видеть между ними. И пусть он понимает, что произошедшее — ужасно, а он сам сойдет разве что за пострадавшего, отпустить хёна он не может. Поэтому и думает лишь об одном, как прокаженный: что сделал не так? И что может сделать ещё из правильного, чтобы доказать Киму, мол, уже взрослый, если старший в это не верит? Пак перебирает варианты, из которых сам по себе вспоминается несуразный опыт, которым пытался обзавестись сам. Сонхун никогда бы ничего не потребовал от Сону, он был готов на любую роль — лишь бы подле него, но это совсем не значит, что его тяга к старшему имела хоть какие-то границы. Ещё пока жил в Ёсу, как здоровый парень, Пак ничем не отличался от обыкновенных мальчиков-подростков с бушующим пубертатом, пускай внешне выглядел более молчаливым и спокойным. Сонхуну повезло иметь свою комнату и понимающую семью, которая сохранила за ним право запирать её на замок. Уединения всегда хватало, а родителей часто не было дома. Но всё равно, словно знавший, что делает что-то, заслуживающее называться «постыдным» и «отвратительным» — даже в полностью пустом коттедже Сонхун запирался на все замки. Прежде чем лечь в кровать, завешивал шторами окна, боясь, что его непотребства может кто-то увидеть; даже со второго этажа. Обхватывать член крупной ладонью и просто двигать ею до момента, пока не станет хорошо — достаточно лишь поначалу. А затем, в какой-то момент получается прийти к выводу, что сжатие плоти правой не принесёт никаких результатов в будущем, ведь обычная мастурбация совершенно не имитирует настоящий секс, а значит и не имеет с ним ничего общего, помимо разрядки в финале. Пак никогда не замечал собственной привлекательности, как и того факта, какому количеству людей вокруг он симпатичен — все они его не интересовали, как и тот факт, с какой лёгкостью он, на самом деле, может лишиться девственности при желании. В голове был лишь один человек и полное нежелание практиковаться с кем-то другим до него. О ком речь, наверное, понятно — это не было так решением Сонхуна, как самой правдой о том, что его мозг знал и воспринимал только образ Сону-хёна. Однако как-то учиться надо было. Проклятье однолюба распространялось на все сферы жизни, поэтому Пак в упор не видел тысяча и одно предложение от одноклассниц залезть себе под юбку или помочь «сесть на шпагат» — то есть своими же бёдрами сильнее расставить их уже раздвинутые ноги — во время физры, пока учителя не видят. На подобное Пак никак не реагировал, игнорируя — только целиком отмораживался, но не от неловкости, а от равнодушия. Не имеющим сексуального опыта тоже надо как-то справляться — хочешь не хочешь, а придёт время становиться мужчиной, коли ты родился по его подобию. Нельзя ударить лицом в грязь: очень не хотелось бы помереть от переживаний перед главным объектом в своей жизни или же опозориться только потому, что ты чего-то не умеешь в своём-то возрасте, пока твои сверстники избавляются от постыдного звания девственника ещё лет в четырнадцать — причём им совершенно неважно, с кем, лишь бы потрахаться. Но Сонхун не такой — брезгливый к незнакомым и жутко помешанный на том, что уже любит. И всё же он всегда боялся выглядеть перед Сону неловко или неопытно, по сути, как есть. Что-то подсказывало, мол, Сону-хён — совсем не из тех, кто возьмёт инициативу на себя, если у них всё-таки что-то будет, поэтому Пак, сраженный лишь фантазиями, уже заранее чувствовал взваленную на себя ответственность, как «ведущего в паре», до которого он ещё не дорос. А дорасти хотелось, чтобы встать на требующуюся от себя роль, пускай Хун был готов на любую — и принимающую в том числе; хён подходил на неё больше одним своим видом. Помимо уединения с такими же приглашающими к себе пубертатными девицами у Сонхуна было много вариантов. Заказать «тренажер» через интернет — не один из них, ведь уже на почте, где периодически делают проверку перевозных товаров (Ёсу ведь начальный и конечный пункт назначения), обо всём могут узнать ещё на этапе распаковки, а учитывая, что на коробке ещё и написан адрес с именем получателя… Довольно быстро все в деревне узнают, чем таким ты, с виду порядочный человек, занимаешься дома. Не то что бы этим не занимался никто — просто в обществе, где все подростки (и некоторые взрослые) хорошо скрывали подобное, требовалось следовать примеру. Сонхун предпочитал не выделяться. В Сеуле и прочих больших городах анонимность сохраняется на отлично — но не в деревне, где все друг друга знают; парню, как и его сверстникам, мало нужны были обсуждения собственной сексуальной жизни. Поэтому, в попытках остаться незамеченным, почти у каждого даже самого деревенского мальчика было знание о том, как сделать «вспомогательную вещь» в домашних условиях — кто-то мастерил это дело из поролона, крахмала, резиновых перчаток и пустой пачки из-под чипсов (чаще всего под раздачу попадала марка Принглс — продолговатая упаковка представляла собой подходящую для среднестатистического члена длину). Сонхун не был исключением, и пока пытался научиться владеть особенностями собственного тела, как и все остальные погодки — шёл на поводу у своего воображения. Однако, в отличие от любителей использовать пачку из-под чипсов, просто насаживая её на плоть и двигая рукой в позе сидя, лет с тринадцати, когда впервые ударило по голове словом «физическая потребность», Пак предпочёл полное погружение в мир своих мечт. Справляясь с одним одеялом. Так, каждый божий раз с щеками цвета жареных раков он ложился в кровать, чтобы ни разу не касаясь себя руками — делать что-то большее; раздевшись целиком, представлять под собой того, кого велело не только тело, но и душа. Утыкавшийся пылающим стыдом лицом в стиранные простыни (которые пришлось бы перестирывать заново после финала), крепко сжимал их за края, подтягивая к себе. Кажется, что правильные движения бёдрами вперёд и назад — это что-то врождённое для каждого парня, нечто на уровне инстинктов. Однако всё не так просто без практики, вот и Сонхун, как подобает каждому в его возрасте, пытался, как мог. В его года тело чуть ли не дымилось. Стоящий от одной мысли о процессе член, объятый презервативом (спёртый у отца с полки над дверным переходом) для лучшего трения — нормально чувствует себя в объятиях одеяла (как и с закрытыми глазами представляется возможность вообразить на месте простыней другое, настоящее тело), однако гораздо больше времени и усилий требуется для достижения разрядки, чем если бы Пак справлялся сам, с рукой. Всё это время он представляет, что пытается сделать приятно не себе, а тому воображаемому человеку, что лежит под ним и в фантазиях даже стонет. Сонхун тратит на это достаточно времени, пока двигает бёдрами с разной скоростью, даже несмотря на боль в мышцах и затёкшую поясницу — пытается тормозить и ускоряться, входить целиком, до упора, и касаться к краю прочно сжатой (по подобию дырки) простыни головкой. Давить сильнее или слабее — все эти переключения требовались, как по щелчку пальца, но не выглядели такими уж простыми при исполнении. Сонхун изо всех сил хотел научиться быть опытным любовником ещё прежде, чем впервые стал бы им для кого-то. В смысле для кого-то? Представлять на этом месте кого-то кроме Сону не приходилось — как-то так разум, привыкший к мыслям именно о его внешности, перешёл к нему. Вперёд и назад — и море любви — всё, что требуется для успеха. Тяжелое дыхание, пытающееся не перейти в стоны, попытка остаться сосредоточенным и не вспомнить, что под тобой, на самом деле — только пустота, а за тобой — чистое воображение. Простейшие движения — насколько приятными они были бы с тем, кого любишь? И почему это столь мерзко звучит, даже если ты представляешь, как занимаешься любовью с любимым? Нет на это ответа. Природа сама решила, чего от кого требовать. Когда уже все части тела ноют, волосы растрёпаны от ёрзания, губы гудят от того, что устали быть искусанными, диафрагма вжимается сама в себя от учащенного дыхания и приглушенных звуков — Сонухну всё-таки немного помогает себе рукой, и член изливался на ту самую простынь, по которой осуществлял трение, и подростка наконец покидает наваждение. На месте он всё ещё представляет второе лицо удовлетворённым и изнеженным по собой — предел мечтаний, чтобы получилось сделать по-настоящему приятно, пускай Сонхун ещё только учится, нарабатывая выносливость и ещё не понимая, как всё должно происходить на пратике с живым человеком. После, в принципе, как и в самом процессе, Сонхуну становится стыдно за себя и свои действия. Краснота не сходит с пылающих щёк ещё очень долго, но всё происходит так не специально — под бушующими гормонами тело реагирует само по себе, требуя своё, а голова в поиске подходящих примеров для фантазий никогда не помнит ничего, кроме хёна. Стыдно от одной мысли о том, что делал что-то подобное, но разве то же не делают и остальные мальчики-подростки? Пубертат порой бьёт по голове сильнее бейсбольной биты, отшибая мозги и здравый смысл. Сонхуну хотелось бы быть лучше и чище для хёна — а таким он себя и сохранил. Просто так складывается, что сначала придётся отмыть печаль с лица Сону: если он когда-то любил другого и Сонхун никогда не станет для него одним единственным — ничего страшного. Пак так и продолжает стоять в душе с опущенной головой и мыслью, что любой ценой должен стать для Сону-хёна достаточно взрослым, чтобы тот больше никогда его не отвергал; пускай по-настоящему взрослая часть Сонхуна напротив — твердит, что он совершает ошибку. Подростками слишком легко управлять. Принятие душа приходится оборвать раньше, чем хотел, потому как долгая стойка под ледяным напором не обернется ничем хорошим — хоть в этом перед собой Хун достаточно честен, раз почти сразу выходит, попутно одеваясь. С пустым взглядом он следует в свою комнату, пытаясь решить, как быть и что делать дальше. Сонхун ещё не знает, что за ним уже пришли. Пак прочно поджимает губы, пока проходит мимо двух мужчин — того, чью внешность запомнил, пока заключал договор об аренде (лицо владельца, обыкновенного аджосси, было трудно перепутать), и. Второго, которого не знал лично и в котором никогда бы не признал кого-то, помимо такого же подростка, как сам. Клетчатая рубашка, синие джинсы, чуть растрепанные отросшие волосы и молодёжные очки — с толстой чёрной оправой, которую носят многие двадцатилетние. Мужчина выглядит молодо и одет обыкновенно — как студент, а потому Пак никогда бы на него не подумал, если бы, в пору своему острому зрению (спасибо удаче) не увидел в его руках ордер на обыск в купе с расправленным полицейским документом. — Меня зовут Шим Джэюн, и я запрашиваю ваше сотрудничество, потому что ко мне пришла информация, что в вашем общежитии проживает подросток, находящийся в розыске, — говорит полицейский владельцу здания чисто по делу, явно слившийся внешне с остальными жильцами лишь затем, чтобы его сюда впустили. — Я обязан проверить список жильцов и комнаты в случае, если обнаружу кого-то на него похожего. Джэюн потратил довольно много времени и нервов, прежде чем отследить местоположения Сонхуна, сам же нарочно переоделся в подростка из своих тридцати лет. И, честно признаться — заходил в каждый кошивон в районе по очереди, не надеясь, что знакомое лицо приглянется ему именно в этом. Позади было уже пять неудачных попыток, но зато владельцы отлично шли на связь и сотрудничали с ним, как с частным детективом — наверняка боялись, что им грозит статья за укрытие непутевых сбежавших из дома старшеклассников. Многие из них весьма хреново проверяли документы при заселении, лишь бы срубить денег, а потому не выражали особого протеста: тот, кто нарушает правила, вряд ли с пеной у рта начнёт защищать свои, когда на них заступают. Вот и дядечки, которые даже не были в курсе, кто проживает в их общежитиях — содействовали в том, чтобы вернуть пропавших подростков в школу или в руки родителям. Кто же знал, что чуйка приведёт Юна правильно на шестом кошивоне? Ничего страшного, что получилось не с первого, Шим поступил умно уже на том этапе, когда решился искать подростка в районе его бывшего места обитания — подле дома малютки. Догадаться было не сложно, где в Сочогу есть вероятные точки с дешевыми общежитиями. На этот раз не прогадал — подросток был умненьким, но не настолько, чтобы затереть все свои прошлые следы; здесь уже и система электронного отслеживания не понадобилось. Логика же проста: на что-то большее для месячного проживания карманных денег у парня бы не хватило, а доступных в расходном плане кошивонов на районе по пальцам пересчитать. Пак скрипит челюстью, подслушав их разговор и отчего-то догоняя, что пришли, скорее всего, за ним — а потому, вместо своей комнаты меняет направление, кое как проходя мимо, чтобы подняться на этаж выше, но старается идти вверх медленно. Не успело сойти потрясение от встречи с хёном, не успел он даже перевести дыхание и чуть успокоиться, как вот — сразу же привалил новый повод для испытания психики и продолжения бега, но уже физического. Пока ещё на ватных ногах Сонхуну следует вверх: приходится не дергаться и не срываться на бег сразу же, чтобы его не заметили, как бы того ни хотелось, но к этому мигу уже становится поздно. — Ладно, раз говорите, что у вас есть ордер… — Вы случайно не видели этого парня? — следом, пока медленно крадущийся (в диком напряжении) по ступенькам, на пути к своей комнате Сонхун прислушивается к их разговору, переодетый в подростка следователь показывает аджосси его же фото. — А, этот?.. — чуть удивляется мужчина. — Я думал ему за двадцать, по крайней мере он сам так сказал во время поселения, — и пожимает плечами, обернувшись слишком невовремя, — так вот же он! — резко оживляется мужчина, протягивая указательный палец точно на Сонхуна. — Только что мимо прошёл. — Ох, — улыбается Джэюн, а: — большое спасибо! — кричит срывающимся голосом вдогонку уже сорвавшись с места, потому что, только завернув на следующей пролёт, на бег как ужаленный переходит уже сам Сонхун. Пак не успевает толком проморгаться, как несётся по второму этажу с бешеной скоростью, понимая только одно — нужно отсюда валить, иначе его вернут домой. Остаётся лететь на межгалактической скорости в неизвестность и соображать на ходу, причём по пути не в свою комнату, потому как даже сбитый стрессом Сонхун знает: там нет окон, через которые он мог бы пролезть, а следующий за ним чуть ли не по пятам полицейский не позволит выйти через тот единственный выход, который внизу. Решение задраиться в своей комнате, закрыв ту на ключ — покажется ещё более провальным, ибо рано или поздно ему понадобится оттуда выйти, а вот полицейский сумеет ждать, сколько потребуется, и рано или поздно выкурит Сонхуна из его тупика из четырех стен. Чёртова комната… Без единого пути отступления, кроме одной несчастной двери. За время вроде бы короткого бега Хун судорожно успевает перебрать почти все способы покинуть здание. Пожарная лестница, как назло, вовсе осталась в другой стороне, и у подростка нет других способов, кроме как… Ломиться в каждую попавшуюся дверь — надеясь, что наткнётся на открытую из тех комнат, которые стоили дороже в виду присутствующего там окна; а здесь это роскошь. Хоть в сонхуновой его не было, он, проходивший мимо комнат соседей, когда те стояли на проветривании, замечал, что в некоторых выход на улицу всё же имелся. И вот, где-то ближе к середине этого бесконечного коридора — бегущий на свет Сонхун, на секунду обернувшийся и заметивший, что тот молодой человек, так-то, бегает гораздо быстрее — напарывается на одну из открытых на проветривание дверей, пока Джэюн становится к нему всё ближе. За минуты, проведённые в попытках побороться за свою свободу выбора, Пак даже успевает ненадолго забыть о пережитом с подачи Сону-хёна потрясении, словно от иного рода испуга ненадолго забывает о его грехах. Не иметь возможности выйти с ним на контакт снова, вернувшись в Ёсу — сейчас сдаётся ему гораздо страшнее. И, совершая роковое действие, раскрывая дверь чужой комнаты нараспашку без стука, школьник бросается вглубь комнаты, даже не успев закрыть её на замок. Это бы облегчило задачу оторваться от полицейского, но Сонхун соображает так быстро, что упускает детали, которые могли бы помочь ему выиграть время, а в обрез, потому как настырный следователь, решивший уже достичь свою добычу, почти его догоняет, по инерции врезаясь в прикрытую дверь, но тут же её открывая, ведь Пак не успел защелкнуть. К счастью, никого внутри не оказывается — привыкшие, что живущий в округе контингент состоит из уставших работяг, люди расслаблены и порой оставляют двери не запертыми на ключ, даже когда просто выходят в туалет или в магазин, бросая всё в открытом доступе. Сонхун ничего не собирается воровать, ему просто нужно как можно скорее отсюда сбежать, вот он сразу же и переходит к крайностям — залезает на карниз, поднимая в воздух половину бумажек, что валялись на письменном столе, но больше не медля. Всё ещё мокрые пряди разбрасывают вокруг стекающую с себя воду, и Пак оборачивается ещё раз, больше напоминая собой застывшую на подоконнике мокрую собаку, которая скалится на повторный скрип двери, когда в помещение, вслед за ним врывается преследователь. Джэюн стопорится, разевая рот и глаза, потому как не ожидал увидеть подобную картину, уже решивший, что Сонхун у него в руках, а дальше дело за малым — отправить его в Ёсу, держа за шкирку, не составит никакого труда. Однако мальчишка оказывается более упорным, чем того ожидал Юн — интересно, что же его здесь так держит в этой треклятой столице? Судя по одному виду кошивона, в котором он задержался, потому как не сумел позволить себе чего-то больше, Шим не понимает, что можно любить в этом городе, и как Пак терпит здесь жизнь, да ещё и в одиночку; сам Джэюн этому городу далеко не фанат. Сонхун, пока у него на шее всё ещё висит полотенце (он же пытался дойти до комнаты по выходу из душа), тем временем успевает только взглянуть вниз и проанализировать, насколько высока вероятность что-нибудь себе сломать, если спрыгивать на улицу с этой высоты. — Стой! — сразу же начинает голосить Шим, догадываясь, к чему прицеливается парень, замирая в метрах перед ним и поднимая руки вверх будто бы в смирительном жесте. — Не вздумай прыгать, понял? По идее, следователю достаточно сделать два широких шага, чтобы добраться до Хуна и его схватить, вот только любой лишний рывок в сторону подростка может быть расценен, как провокация к окончательному прыжку, вот Джэюн и не рискует его пугать — мало ли какого результата можно добиться таким образом. — Простите, но вы меня вынуждаете, — на удивление остаётся вежливым с полицейским Хун. — Я не желаю тебе зла, — клянется старший, а в его глазах всё-таки сохраняется часть неверия в то, что Сонхун не просто шантажист и правда на это пойдёт. Теперь осталось взять его измором и, постояв так друг перед другом, подождать, пока подростку надоест клеить эту трагикомедию: он вскоре сдастся и Юн сделает всё, как привык. Следовало бы начать с объяснений о своей профессии — может тогда Пак немного расслабится и перестанет угрожать прыжком? — Твои родители всего лишь наняли меня, чтобы я привел тебя домой, — пытается объяснить сначала на языке доброго полицейского Шим. — Никто не станет садить тебя в тюрьму или обижать, слышишь? Слезь с окна, ну же. Он слышал много историй о том, как живут сбежавшие из дома подростки, и Сеул — явно не самое безопасное место для них, особенно, когда они приезжие из глубинки. — Не слезу, — почти что до головокружения резко крутит головой Сонхун в отрицании. — Я ещё закончил не все дела, и в Сеуле меня… — парень аж на секунду осекается, замолкая, когда задумывается о тех самых делах. А какие дела у него здесь остались, собственно?.. Но ведь если Сону-хён отверг его, прогнав, а Сонхун убежал от него, таки испугавшись, и воспитатель велел ему больше к себе не возвращаться, то получается, что… Сонхуну больше нечего здесь делать? Некуда и не к кому возвращаться. Ни до конца каникул, ни после. До конца жизни?.. И от того, прыгнет он сейчас или нет, зависит слишком много — так ли сильно ему нужен Сону после того, как с ним поступил? И что Пак будет делать с этим всем потом, если главной своей цели уже добился, найдя хёна — пусть не в том виде, на который рассчитывал? Стоит ли это всего, включая этот прыжок, который сам по себе страшен и даже неясно, чем закончится? Или же Сонхуну следует прекратить упорствовать в том, где его старания не нужны, и спокойно слезть с карниза, отдавшись в руки прибывшему за ним полицейскому? Но до сих пор он узнал о Сону так мало… Он только подумал, но даже не спросил у хёна столь простое и ёмкое:

«Почему?..»

Не узнал, что случилось с ним за прошедшие годы, да и уместить всё, что хотелось с ним обсудить, за те короткие минуты их странного диалога было просто невозможно. Как же Пак может навсегда лишить себя возможности заговорить с ним ещё раз? Попробовать повторить неудачную попытку и переиначить, переиграть их первую встречу после долгой разлуки. А он лишится этого шанса навсегда, если сейчас поедет домой, но и вместе с ним — череды прочих потрясений. Останется спасённым и сохранённым. Сонхуну фактически предлагают помощь в отрывании руки от раскалённого утюга, пока тот ещё не успел нагреться до по-настоящему опасного уровня; хотя уже успел оставить Паку ожоги. Стоит ли согласиться на помощь, коли не может отдёрнуть ладонь сам, когда есть тот, кто способен тебе любезно помочь? Шим отвёз бы его домой и заставил Сонхуна поверить в иллюзию о том, что это не он сдался первым, столкнувшись с непроходимыми трудностями — а обстоятельства вынудили, ибо его вернули домой насильно. У Сонхуна есть выбор побыть слабым, как у любого ребёнка — и не чувствовать себя за это виноватым. А ещё у него есть выбор впервые взять на себя по-настоящему огромную ответственность, с которой порой не справляются даже взрослые. В этом и есть вся прелесть его возраста — право на выбор. Притвориться маленьким или поиграть во взрослого, пока ты ни там, ни там. И Пак всё водит глазами, разрываясь между шагом в непомерную взрослоть — сторону улицы, и… Возвращением в чью-то чужую комнату — к учебникам и выпускным экзаменам, которым он должен принадлежать ещё какое-то время. — Не совершай глупостей! — Джэюн же понимает, что второй этаж этого кошивона, конечно — не двенадцатиэтажное строение, но и его высота повыше, чем у других зданий на том же уровне. При неудачном приземлении Сонхун запросто мог бы себе что-нибудь сломать, но. — Я не могу поехать домой так рано… — шепчет подросток. Ветер дует в лицо, с трудом сдвигая с места влажные волосы, те покачивая, как куски сосулек, и Пак, находясь в слишком уж тонкой как для глубокой осени одежде, едва ли различает запах ноябрьской улицы от своего дешевого шампуня. У хёна, наверное, ещё дешевле, потому что пахнет низкосортной мятой — но ни от этого факта, ни от того, что он натворил, Сонхуна никак не отворачивает от старшего так, чтобы бросить все свои мечты и попытки, направленные на их общее будущее. Даже если оно невозможно, а Сонхун уже начал себя ломать… Да, он подумает об этом как-нибудь потом, а сейчас — нужно выиграть для себя больше времени. Пускай пока ещё день — температура даже самого холодного ветра терпима, солнце немного греет, но вот ночью… Он не представляет, что будет делать ночью: может, к Шиму стоит прислушаться? Сомнений много, как и анализа. Парень добежал сюда по выходу из душа, не имея в руках ничего, кроме полотенца (одежда на теле — само собой) и если Сонхун сейчас прыгнет и даже себе ничего не вывехнет и не сломает, то все его деньги с теплыми накидками, телефон и проездные карточки — так и останутся у него в комнате, а до неё слишком далеко, как и до шанса вернуться в кошивон ещё раз после побега. Скорее всего, этот следователь и полиция теперь будут караулить его здесь с утра до ночи, полагаясь на то, что подростку понадобится вернуться как минимум за вещами первой необходимости: в Сеуле невозможно выжить без денег, как и в ночи ноября без верхней одежды. Чёрт… Пускай Сонхун может покинуть это здание — он всё равно окажется в тупике без копейки в кармане, как и без нормальной куртки. — Любовные страсти любовными страстями, — зрит в корень Шим, обращаясь к чужому разуму, пока пытается уговорить его отступить от окна и просто сдаться себе в руки, бросив попытки продолжать свой подростковый протест, — но ты ещё слишком мал для таких крупных поступков. Знаешь, сколько ещё таких будет? — склоняется к своим догадкам о возможной подростковой влюблённости Шим, не понимая, что именно таких у Сонхуна, как у жертвы моногамии, не будет уже никогда. Сону, однако, понятия не имеет, насколько удобно устроился, раз оказался первым в жизни человека, не способного полюбить кого-то другого; по крайней мере по своему мнению. — Ещё даже не закончил школу, так куда ты так гонишь? Никуда твоя любовь от тебя не убежит. Однако в их встречу Сону выглядел не просто как спившийся от несчастной жизни, а как тот, кто стоит у порога её завершения — прямо как Сонхун висит над окном, но если под его ногами всего два относительно высоких этажа, то под ногами хёна могли бы быть все двенадцать… Поэтому всё подростку понятно, уж попонятнее, чем Джэюну: если не сейчас — то уже никогда. Скорее всего, спустя ещё десять лет от Сону-хёна, от которого за года осталась лишь оболочка, не останется уже и её. Может быть полицейский, решивший вернуть Сонхуна на своё место, и прав в целом про то, что он спешит, но Пак не чувствует, что у него в запасе много времени — скорее его много в той части, которую помечают, как «уже прошло». А для любви к хёну нет подходящего или неподходящего возраста, покуда для Сонхуна она видится вечной — той, которая всегда с ним была, а значит и останется до конца. Словно безусловная. Словно родительская. Словно та, которой ты любишь того, кто тебя воспитал — вне зависимости от того, какие ошибки по отношению к тебе он совершает; как бы ты ни злился и ни ненавидел, как бы он ни менялся сам и ни менял тебя — остаётся собой в твоих глазах. Как бы ни обижал и как бы ни жалел, ты хочешь дать себе шанс посмотреть на него под другим углом — и смотреть ещё столько раз, сколько понадобится, пока не найдёшь самый спокойный вариант взаимодействия. Как мама навсегда останется мамой — Сону-хён навсегда останется Сону-хёном. Такую можно испытывать только к родным по крови, но Сонхун, почему-то, любит его. Вот он и набирается для этого ответа смелости больше, чем даже для самого прыжка. — Простите ещё раз, конечно, но может быть я сам решу, для чего взрослый, а для чего нет? Это моё дело, — Пак переклоняется сильнее, — а для некоторых вещей не бывает подходящего возраста, — как слышит повторный крик со стороны полицейского. И может, у Джэюна было бы ещё много того, что можно ему сказать в запасе, вот только Сонхун больше не желает слушать — времени на разговор у частного сыщика тоже не остаётся, потому что он может из всего, вертящегося на языке, прокричать только надрывное: — Стой! Однако никого не поймать, даже ломанувшись к окну и сократив то расстояние в те жалкие пару метров. Всё же Сонхун делает свой собственный выбор, а когда Джэюн, считающий, что усыпил его бдительность, срывается с места, чтобы за него схватиться, оттянув от края… Сонхун таки отталкивается от подоконника. А всё, за что успевает ухватиться Джэюн, когда истошно тянет к нему руку, сам перевисая через карниз, но не падая — это влажное полотенце, взмывшее в воздух с сонхуновой шеи, и самый кончик взлетевшего шнурка от толстовки подростка, который так же быстро Шим выпускает из пальцев. …Пока Сонхун, таки сбегая, срывается вниз всем своим телом.