летом побеждает зелёный

Большое сердце для больших чувств. (с)

***

Пар от рамёна впервые кажется настолько приятным по запаху, вызывая ощущение того, что хочешь сожрать весь магазин, но не то чтобы сейчас у Сонхуна была возможность целиком насладиться едой. Он нагибается к разбухшей лапше и заглатывает первую накрутившуюся на палочки часть за один раз, и почти сразу давится от того, насколько горячим ощущается налипший на губы кипяток; будто он таким не должен быть. Парень ест навесу, как можно дальше от прозрачного стекла, которое разделяет помещение с улицей — молится, чтобы хотя бы здесь ему дали недолгий покой. Пак всё ещё не знает, гонится ли за ним один человек или же целый патруль, раз на его след всё-таки попали. За время с виду бесконечного бега Сонхуна вниз по магистралям Сочогу, прочь от стороны Каннама — влажные волосы высохли, а на улице успело стемнеть. Хоть преследовавший его мужчина был одет специально как подросток (это усугубляло ситуацию, как и подозрительность Хуна ко всем людям вокруг), Пак автоматически дёргался при виде патрульных — любого сочетания синего и красного; как раз под стать мигающим огням полицейских машин. Его передёргивало каждый раз, когда замечал их хотя бы краем глаза, будто на грани паранойи решая, что прекращать бежать пока что рано, а во всём городе преследуют только его одного (кому он вообще нужен, кроме одного сыщика, которому проплатили родители?). Настолько сильно не хотелось возвращаться домой, или. Остаться здесь и попробовать ещё раз? Ни черта Сонхун о себе не знает. В конце концов его скитания, пусть и не закончились, но ненадолго притормозили в круглосуточном магазине на сгибе перед каким-то мостом. И парень понятия не имеет, в какой район забрёл, но поесть и банально отдышаться организм требовал последние полчаса. Сумасшедший, всё-таки, выдался день: начиная от желанной встречи с Сону-хёном и продолжая не самой ожидаемой с копом в своём общежитии. Бежать всё утро к одному, чтобы провести весь вечер в побеге от другого. За что Хуну весь этот экшн? Как его итог — с собой ни телефона, ни денег, ни ответа «что делать дальше». Сейчас — самое время обдумать, как быть, но не с кем связаться и даже не на что сесть в автобус или поехать на метро, чтобы переместиться на более далёкое расстояние и встретиться с кем-нибудь ещё (тоже одному Богу известно, с кем там Сонхун собрался встречаться и у кого просить помощи — он в Сеуле один): даже редкие телефонные будки требуют вброса большего количества мелочи, чем у Пака с собой имеется. Копейки в дырявых карманах спортивных штанов были единственным, что осталось с собой, и оказались очень кстати, потому как 500 вон и двух монеток по сотне худо-бедно, а всё-таки хватило на самую дешевую пачку рамёна во всём магазине. Пока пытается поесть хоть что-то, Сонхун продолжает оглядываться и дёргаться на каждое звучание колокольчиков при входе круглосуточного магазина, в который он попал по случайности. Неясно, сколько километров остались за спиной и как далеко он сумел убежать от кошивона после того прыжка, но ноги вроде как удалось сохранить целыми, не считая тягучего ощущения на лодыжке: Сонхун так упорно бежал всё это время, что даже не сразу ощутил легкую боль. Из более явного на руке малая царапина от довольно кривого приземления — сгруппироваться как никак удалось. Как понимает Хун, во всем остальном дела его дерьмовы — даже не на что снять комнату в мотеле, как и устроиться на работу по поддельным документам; их с собой попросту нет. Как и нет варианта возвращаться за ними в кошивон. Колокольчики где-то сзади повторно звенят, и парень дёргается, почти что выплёвывая лапшу, когда в отражении стоящей напротив витрины видит полицейские погоны. Может быть, мужчина зашёл за обычными сигаретами, а не за подростком, но в состоянии «бей или беги» Сонхун совсем не соображает; как и не собирается драться, а потому ему мало что остаётся. Выплюнув остатки рамёна обратно в целлофановый мешок, так и оставив его возле урны, но не внутри — Сонхун снова срывается с места, и, стараясь проскользнуть вдоль соседнего от того, где стоит полицейский, ряда, вылетает на улицу. Он даже не знает, гонятся ли за ним снова, но от подобных рывков желудок надрывно дергается, так нормально и не насытившись, пока Пак умудряется врезаться в прохожих и бежать дальше, даже не извиняясь следом на их возмущенные оклики. Он понятия не имеет, что с ним происходит, но риск попасться какому-то следователю в руки и больше никогда не вернуться в Сеул — хуже всего на свете. Вдоль Хангана, где в основном расположены скоростные велосипедные дорожки, вряд ли кто-то будет его искать, а потому на поводу интуиции Пак ломится именно туда. Пока бежит в сторону реки будучи вне согласия с глазами — Сонхуну кажется, что он снова слышит звучание полицейской сирены, и пока ему везде мерещится тот самый красный с синим, к горлу подступает тошнота с привкусом кимчи-рамёна, а вместе с ней и головокружение, он даже не замечает, как вылетает на оживленную в это время суток дорогу. Причём в последние секунды зеленого — нога ступает за полосу сразу после того, как светофор переключается на красный. К тому моменту он уже оказывается в центре проезжей части, одолённый сиянием — светящими точно в его зрачки фарами. Пак успевает только поднять руку перед собственным лицом, точно прикрывая источник света в прищуре, но не сдвигаясь с места. И хоть внутренний голос истошно кричит, что замирать — худшее, что сейчас можно сделать, сонхуновы ноги будто прилипают к асфальту. Над его головой даже не видно неба, а только переплетения моста, по которому ездит очередная сотня машин и, может, даже вагоны, выбирающиеся наружу из темноты тоннелей метро; в голову, на удивление, успевает въестся никак не скрип приближающихся к собственному телу колёс — а тот самый стук перекладин, по которым где-то высоко стучит уходящий поезд. Его блеск представляется вспышками более яркими, чем фары, норовящие продырявить зрачки. Всё в его жизни пропитано поездами, которые угрожают увезти прочь от хёна, пускай с тем же успехом могли бы привести к, и. В Ёсу никогда не было настолько оживлённых дорог, а потому подавшийся в бега от самого себя Сонхун и представить не мог, чем может закончиться его загнанность. Что его вообще когда-либо в жизни собьёт машина, а не какой-нибудь поезд. Пак успевает подумать только о том, что больше всего в жизни не хотел бы умереть настолько молодым. А кому-то другому, кто в тот же миг точно так же оказывается под свечением фар той же мощности — вообще плевать, что с ним теперь будет. Глаза без прищура и даже без попыток прикрыть себя руками — устремляются точно на автомобиль; на каштановые волосы падает ослепительный свет. Похожий звук скрипящих при торможении шин, удар по тормозам и кулак, который хотел бы прилететь в лицо непутевому пешеходу, но прилетел только по сигнальной кнопке. Чонвон, оказавшийся в той же ситуации, что и Сонхун, но под другим мостом — смотрит на замершую в сантиметрах от него машину и не чувствует ни-че-го. Включая страх или инстинктивную подготовку к предстоящей боли. Ни одна мышца не дрожит, не сжимается. Глядит за стекло остановившейся перед ним легковушки с чуть пугающим от своей полноты равнодушием. Говорят же, что человеческий мозг делает всё, чтобы привыкнуть к тому, что сотрясает его чувствами: первый раз ты реагируешь очень сильно, во второй уже не настолько, а на третий почти ровно. Вот так любые эмоции постепенно идут на спад, если натренировать — теперь Чонвону нужно что-то гораздо больше, чтоб его здорово встряхнуло. А такое, как попадание под колеса чьей-то машины — в его жизни уже происходило, и, навевая воспоминания, вместо мыслей о настоящем и опасений за самого себя, напоминает лишь о Чонсоне, от которого Ян буквально сбежал. И вот, всё равно во всем происходящем видит его. — Твою же мать! — почти так же, как Чонсон в прошлом, реагирует на Яна незнакомый мужчина, вышедший из машины, но способный думать только о Паке, поскольку в такое уже играл не единожды, Чонвон не замирает ни на секунду более. Зная, что будет впереди, не ждёт, что к нему подойдут и начнут хватать за воротник или трясти за плечи — всё это уже проходили, достаточно. И, даже понявший, что спровоцировал пробку недоаварией, парень просто проходит мимо столпотворения автомобилей без каких либо эмоций или же попыток откланяться; шагая довольно быстро, ведь не готов ни с кем ничего ни обсуждать, ни ругаться. У него больше нет сил. Чонвон даже не дёргается от полученного стресса — потрясение от увиденного в шкафу не переплюнет ничто. Да пусть хоть грузовик его переедет, вряд ли хоть что-то тронет сильнее чужих поцелуев. Лучше бы этот автомобиль и прямо сейчас нервно ищущий исчезнувшего с поля зрения мальчика водитель его сбил. Он сбежал от Чонсона ещё вчера, но всё не может отойти: находиться в квартире, якобы своей, но предоставленной Паком — почти невозможно, вот подросток и вышел подышать, а получилось только поскитаться, слишком неожиданно найдя для себя пункт назначения в процессе ходьбы. А может он изначально вышел на улицу не подышать, как сама себе объяснил, а за чем-то другим? Надо же было как-то выманить своё тело, которое, как и любое человеческое, стремится жить — наружу, где кругом сплошная опасность? Хоть и провел в квартире Пака много времени, когда ему наконец удалось отвлечь жену, Чонвон ушел молча, так никем и не замеченный. Из шкафа как-то удалось сбежать физически, но не морально — душа Чонвона как будто осталась там навечно, чтобы окончательно сделать своё тело скелетом (то есть страшной тайной) Чонсона. Может, такое ещё называют грязным бельем, в котором лучше не копаться, а раз скрывать — то уж скрывать до последнего? Чонвон явно не то, о чём старшему хотелось бы рассказать на весь мир, даже если это что-то любимое; тогда уж тем более никому не надо этого слышать. Судьба в жизни старшего у Яна была одна. И в коробке он пылится или запертым в чуть более широких четырех стенах — уже не так важно. Главное, что он остался где-то заперт, даже передвигаясь по миру физически — как живой мертвец, более не способный управлять своими чувствами. После случившегося, на следующий день чонвонов хён всё же решился приехать — объясниться и может даже извиниться за всё, что младший был вынужден видеть, но Чонвон больше открывать не собирался. Вставил ключ с внутренней стороны, чтобы в него нельзя было ничего засунуть с обратной — ни ключа, ни отмычки; на всякий случай сменил пароль на второй двери, и всё. На крики по ту сторону коридора только ответил кратким «уходи», а что было дальше уже не слышал. Не слушал. Напился снотворного и спал, как казалось, целую вечность, словно вместо сна на него снизошла спячка. На деле лишь сутки, а теперь больше не может: организму достаточно, мозгу — нет. Надо ещё, надо забыться, но, поскольку больше не может спрятаться даже в мире Морфея, Чонвон просто идёт на мост. Прятаться в мире мерцающих огней и блестящей воды, на которую получается смотреть с высоты. Ханган шире, чем кажется — вплавь его не пересечешь. Ян пока ещё не поднялся наверх, но уже предвкушает виды с высоты и все открывающиеся вместе с ними возможности. Он всё идёт вперёд по мало знакомому району — скитания не представляли собой планы и маршруты. Наконец начинает ощущать знакомый запах реки; аромат тонкой ледяной корки становится слегка другим к вечеру — чем-то знакомым и даже родным… И всё-таки, с каких пор это началось, и в какой момент Чонсон с Чонвоном зашли дальше, чем положено? Чонсон заботился о его ране после происшествия на заводе. Чонсон оставил его у себя после того, как привез повторно, жалел из-за того, что Чонвон больше не смог бы работать. Чонсон ночами качал его, взрослого парня (пускай лишь подростка — тело Чонвона выросло достаточно, чтобы называться взрослым) — на руках, как маленького ребёнка, пытаясь успокоить во время рыданий, когда Ян, сам не осознавая, что захлёбывается в слезах, страдая от боли в травмированной ноге, просыпался посреди ночи и дрожал от страха на смежной линии между реальностью и сном; боясь, что больше не сможет не только зарабатывать деньги, но и ходить, как прежде. Чонсон защищал его от кошмаров и, поселив в отдельной комнате, выделив на него отдельную кровать. Чонсон ночевал рядом, сидя чуть ли не на полу, карауля его сон, чтобы успокаивать во время очередного пробуждения посреди ночи. Частенько не спал из-за него и всегда был рядом. Чонсон практически заменил ему родителя, при том, что Чонвон всегда был ему никем — случилось ли это потому, что мальчика было жаль? Жаль, что он проживал такую жизнь в свои лучшие годы. Чонсон уже пытался предложить ему работу, и в конце концов решил попробовать намекнуть об этом ещё раз, когда младшему стало легче и к нему чуть вернулось сознание. Пак думал, что пусть лучше с Ники будет сидеть кто-то, кто ему нравится; Чонвон казался вариантом лучше, чем какая-нибудь сертифицированная нянька с платных сайтов. А время, пока Вон восстановится целиком, всё равно сделало бы своё дело. Оно прошло бы мимо них. Вот так постепенно Чонвона, когда он смог мало мальски передвигаться, и начали оставлять с Рики наедине.

» — Куда вы меня тащите?..

— Домой»

Таким было первое предложение, но домом в конце концов оказалось не то место, где вырос и боялся состариться. Квартира Чонсона показалась куда большей школой жизни, чем та обычная, которую Вон бросил.

год назад, начало мая 2018.

Вот так незаметно Чонвон, подобно ручной нянечке и осел в доме Пака — умудрившись понравиться не только его сыну, но и жене. Выполнял работу по дому за дополнительную плату, потому как всё равно не мог передвигаться на дальние расстояния и зарабатывать где-то ещё; за всё время так и не поехал домой, написав матери, что в больнице, но отказавшись говорить, в какой. Не стал бы же говорить чонсонов адрес, да и от запоя к запою женщина, если и успела прочитать его входящие с этой информацией — вряд ли была хоть как-то заинтересована в поиске точной геолокации сына. На его сообщении всплывали только галочки с «прочитано». А молчание в данном случае тоже знак согласия: мама не против в открытую, не ищет его с собаками, ну и ладно. Предложение платить за помощь по дому (Хвэхва не была домохозяйкой и не справлялась в одиночку, ведь работала столько же, сколько Пак — а значит сутки напролёт, включая затяжные командировки) стало отличным поводом, с помощью которого Чонсон сумел его уговорить, успокаивая со словами: хоть ты не сможешь работать на заводе, у тебя есть вариант куда чище, лучше и безопаснее. Может, всё худшее вообще произошло к лучшему для тебя. Ну-ну. Кто знает. Чонвон, пока на ходу учился готовить (до момента попадания в чонсонов дом для него была недоступна даже яичница, но вот так незаметно разблокировалось куча новых уровней) — придумал любимый бутерброд Ники с капустой; научился пользоваться посудомоечной и стиральной машинкой, прекратив её по-кошачьи бояться; роботом-пылесосом; справляться с потопами; ухаживать за растениями в недосаду на балконе Паков, чтобы они оставались зелёными и живыми как можно дольше, и многое другое. Все функции хозяйки Вону пришлось перенять на себя. Ах да, ещё в это число входил уход за маленьким ребёнком — не прям грудничком, конечно, но что такое шесть лет? Ники казался тем ещё дьяволенком, учитывая, сколько затруднений он создавал, то переворачивая на себя кипящую воду (Чонвон ловил кастрюли на лету), то пытаясь прокрутиться в машинке вместе с бельем. Не мог заснуть, не послушав сказку и не поиграв в какую-то настольную игру, во время чего раскрывался истинный бараний характер обоих — и Чонвона, и ребёнка; оба, как выяснилось, имели маловато терпения, раз каждую попытку сыграть заканчивали попытками поставить на место перевёрнутый стол. Ники так же был весьма привередлив в выборе еды, как и людей — понравиться ему было невозможно, если это произошло не с первого взгляда, но Чонвону повезло: поэтому родители и не думали долго перед тем, как уговорить работать у себя дома именно его. Какое-то время малолетка страдал бедами с желудком, из-за чего Чонвону приходилось очень несладко, когда, даже подобрав правильную пищу, он всё равно наталкивался на чужую тошноту и попытки её сдержать. В один из дней позднего мая, когда Рики в очередной раз решает прибавить и без того задолбанному подростку работы, Вон подтирает за ним рыготину с пола, пытаясь сохранить непоколебимое спокойствие на лице. Пусть в доме нет других людей и осуждающе смотреть на него некому, парню хочется сделать всё как можно быстрее и замести следы чужого обжорства незаметно. Технически Рики виноват сам, что обожрался чем попало, но не то чтобы Чонвон следил за ним как надо. После свежей постирки мест на сушилке не осталось, поэтому с прибавленным грузом в виде собственной одежды приходится тяжело вздохнуть, как пыхтящий паровоз, и залезать на табуретку. Развешивать свою же футболку на натянутой на скорую руку ниточке, как в старые добрые, потому что Рики вывернуло прямо на Вона, а не только под себя и на пол. Вот эти малолетки сидят себе, никого не трогает, а потом прибегают к тебе в комнату со словами «живот болит уэ уэ» — а на третьем уэ ты понимаешь, что пытаться переместить его с дивана или ковра к туалету нет времени. Всё уже случилось. Было непонятно, во что одеваться на смену незапланированно стираному: Вон не отличался особым умом и во время стирки оставлял сухим только то, что было на нём — без запасных вариантов. Вот теперь и остался только в штанах, голый по пояс, пока балансировал на мелком детском стуле, как цирковой медведь. С неё же, не рассчитав хромающее (от не до конца успевшей выздороветь ноги) равновесие — рискнул свалиться. И раньше, чем на пол — упасть прямо в чужие руки. К моменту падения Ян успевает повернуться и краем глаза, в полуобороте заметить, что он не один — жаль, что становится слишком поздно для того, чтобы избежать столкновения. А не то чтобы Чонсон… Сильно его против. Он будто сам подошел поближе, но просто не успел окликнуть Вона, прежде чем он бы упал, а тот справился со всем сам — вот Пак и решил помочь, раз уж оказался поблизости. Подросток понятия не имеет, когда именно старший вернулся домой и почему это случилось при свете дня, ведь и уехал Пак совсем недавно. Как он вообще умудрился зайти обратно настолько беззвучно? Или же это Чонвон, пока занимался домашними делами, подпевал себе под нос настолько громко, что не заметил скрипнувшей двери? Или из-за открытого окна ветер перекричал их всех вместе взятых? Во всяком случае, только благодаря этой невнимательности удалось не долететь в самый низ — всю ответственность за безопасность на себя словно бы взял поймавший младшего хён. Чонвон из-за неудачной как для полёта позы тот же час ударяется о голову старшего своим подбородком, из-за чего оба болезненно айкают. Со стороны это, признаться, выглядит мало романтично, даже когда в попытке сгруппироваться разбитая губа ненавязчиво проходится по краю чужой скулы. Приятная полоса от влажных губ остаётся неуместной памятью на щеке старшего. И вряд ли это теряется на фоне других ощущений. — Развлекаешься? — в итоге улыбается младшему мужчина, кое как умудрившись остановить его и замереть на месте, когда Чонвон, чуть посмотрев на него, не тратит время на попытки обработать картинку и классифицировать ту, как реальность. Как и признать, что Пак смотрит на него немного не так, как обычно, и сам младший видит его с совсем непривычного для себя ракурса — глядит снизу вверх. Разум надиктовывает ему что-то странное, а расстояние между глазами, губами и даже телами впервые кажется чем-то лишним. Чонсон смотрит на него так, как Ян не замечал прежде — и может, ещё влияет буквальное состояние невесомости, когда ноги забывают, как под ними ощущалась земля и что она вообще должна ощущаться; кончики пальцев ещё касаются табуретки, пока всё остальное тело держат не свои руки. Может, это всё кажется, и с мальчишкой говорят инстинкты на каком-то своём языке, и в этом нету самого Чонвона — в этом есть эффект от простой заминки, которая длится дольше положенного. Или же виновато что-то абсолютно другое, мало поддающееся контролю даже со стороны Чонсона, но игнорировать это становится всё сложнее, когда старший теряет последние ноты карего, пока в них преобладает лишь больше черного — глаза темнеют — от в миг расширившихся зрачков при взгляде в воновы, а у Пака они не бывали такими никогда прежде, Чонвон готов поклясться. Подросток, нервно сглотнув — скорее бьется током от испуга, после чего только извивается вытащенной из воды без спроса рыбой, чтобы ускакать обратно в свою воду; пусть в этой комнате никакой воды, кроме цветочной — не находит. Чонвон в прямом смысле слова выпутывается (пускай никто не держал его прям намертво) и сбегает, хромая, но с первого раза убежать далеко так и не получается. Мозг не додумывается обогнуть Чонсона, воспринимая его как непроходимое препятствие или какую-то стену, которую нереально перепрыгнуть, пока Пак стоит со стороны выхода. Вот Чонвон и загоняет себя в ловушку сам — к развевающимся от сквозняка шторам: Ян просто замирает перед балконом и чистым бельем, половину из которого сам же развесил на нитях, потому как не хватало места. Стираная ткань продолжает навевать о странных чувствах вместе с поющим из-за спины сквозняком. Своей влагой, своим ароматом. С чистым сиянием раннего утра по ту сторону стёкол, пробивающимся сквозь мокрую футболку. Чонвон широко раскрывает глаза, пока приятнейший из всех запахов чистоты и уюта впитывается в ноздри. А у себя дома он никогда не чувствовал себя подобным образом. Субординацию кое как удаётся сохранить только с виду, потому как Чонвон интуитивно отступает всем телом назад, словно уже с этого момента знает — что-то идёт не так. И тут же вздрагивает от осознания, неуверенно протягивая к своим губам пальцы — они бушуют штормами в ощущении привкуса металла на кончике языке, но Ян далеко не сразу понимает, откуда он появился. — Ох… Ты разбил губу, — услужливо подсказывает ему Чонсон, спокойно перенявший на себя роль наблюдателя. — Зачем полез так высоко со своей-то ногой? — Когда вы вернулись? — как дурачок игнорирует ранее сказанное растерянный подросток. — Забыл кое что из документов и пришлось разворачиваться на пол пути, — пожимает плечами Пак. Куда большей проблемой Чонвону кажется другое — он, всё-таки, наполовину голым лез закреплять прищепку, и пока Чонсон его ловил… Это тоже получилось на голую — и его руки: та, что была на плече, и та, которая оказалась на талии, чтобы было легче справиться с чужим весом… Господи, его руки дотронулись до живота и поясницы не специально, а потому что не смогли бы схватить Чонвона по-другому, но почему от этого осознания не легче? Много усилий, чтобы удержать подростка, Паку не понадобилось, а вот Чонвону имеющихся в себе сил не хватит до самого конца, чтобы хоть немного притупить фантомную память о прикосновении к коже. Почему это… Ощутилось так цело и полно, словно к нему касались, как к хрустальной вазе, которой помешали разбиться уже не впервые? На теле как будто остались отпечатки, но от них совсем не хочется отмыться — они ничуть не ассоциируются с грязью — только тянется собственная ладонь, чтобы ещё раз потрогать за место, где остался невидимый след от чужой, покрупнее. Почему… Хочется ощутить её на себе ещё раз? Приластиться. Хочется подойти самому и лишний раз напроситься под руки — а вместо этого Чонвон, чем сильне ему хочется прильнуть, тем больше он делает шагов назад; пока не упирается в приоткрытые дверки балкона и чуть ли не падает ещё раз …Словно Чонвон какая-то кошка, лезущая под руку специально, чтобы её погладили не против шерсти. Хочется ощутить чье-то тепло. Хочется почувствовать, что кто-то обращается с тобой по-человечески, не больше. Но даже подобная мелочь пугает его, когда он впервые начинает испытывать какой-то интерес к жизни. Чего-то хотеть. Говорят, что кожа — это самый большой орган на теле человека, и прежде скептически относившийся к биологии Вон (он просто её не посещал) не может перестать думать об этом высказывании, как и более его отрицать. Прикоснутся ли эти руки к нему ещё хотя бы раз? Почему-то кажется, что так огладить кожу могут только эти — и Чонвону не нужно других после ощущения нарушенного магнитного поля. Словно оно может открыться только один раз, и кто первый нарушил невидимую черту, тот останется навсегда. В детстве об него пару раз потушили сигареты, а теперь напротив — помешали травмироваться. Это мало укладывается в голове, как и то, какой приятной, возможно, может ощущаться более откровенная ласка. Чонвон знает, что всё начинает заходить не туда начиная с этих мыслей и изо всех сил пытается их чем-то заткнуть, как игольные пробоины в надувной лодке, которой всё равно суждено потонуть; даже если многим позже. Он словно падает в черную дыру, которая засасывает с концами, стоит только задуматься, насколько, должно быть, приятно быть поглаженным… Не просто по голове или через одежду, а так. Мама, наверное, в детстве не справилась — надо было гладить больше, а не тушить сигареты. Маме и этому дяденьке придется поменяться местами — сигарета оказалась не в той руке, в которой должна была быть перед Чонвоном, его гладит не та рука, нет, не та. Чонсон вряд ли способен читать спутавшиеся, как клубок красных своей судьбоносностью нитей (которые непонятно к чему приведут) мысли Вона, но вот замешательство и успевшее стать привычным дёргание со стороны подростка, ведущего себя, как дикий кот, замечает. Пак на это только вздыхает, подумав, что его смущает собственная нагота, и делает шаг вперёд, чтобы протянуть ему рубашку, которую, видимо, тащил из самой своей комнаты, ещё по пути заметив и примерно поняв, что произошло с Ники, а что с пострадавшим в лице Чонвона. И теперь ему достаточно только произнести: — Может надеть моё, раз всё остальное мокрое. Одежда старшего особенно чувствуется на коже, когда садится на выпирающие косточки Вона совсем не как влитая и немного жмёт в плечах, но слишком длинна на рукавах и свободна во всех остальных отношениях. Чонвону немного странно застёгивать пуговицы сверху до низу и чувствовать, что его талии ткань так и не касается, а просто висит на туше. Ощущение чужой одежды на собственном теле безусловно новое и немного приятное.

— Так и не пойму, чем ты об меня стукнулся, — и Чонсону уже вроде бы пора идти обратно на работу, на которую он уже прилично опоздал, но что-то не позволяет ему сдвинуться с места даже после того, как подал младшему что-нибудь на смену испорченной одежде. — Ты ударил меня лбом? Чонсон сам не знает, зачем продолжает этот диалог, но и поспешить его поскорее закончить что-то мешает. — Подбородком. — Ещё хуже… У тебя там дверной косяк вместо подбородка, что ли? И то больнее. — Простите. Удариться об кого-то случайно — это, конечно, ужасное преступление. Хуже, чем ножевое нападение, — обиженно утрирует Чонвон. — За случайно бьют отчаянно, Чонвон-а, — своеобразно шутит Пак, но Ян всё равно пугается глубоко внутри, весь сжимаясь; хотя еще нормально не расслабился после падения. — Кто так хорошо научил бодаться? — Не желаете ли оставить этот тип общения для Ники? — У тебя что, — вдруг хмурится старший, сосредотачивая взгляд на устах Чонвона, — губа напополам лопнула? Почему до сих пор столько крови? — А… Ой, — Чонвон снова касается к губе, но на сей раз случайно проходится не только пальцем, но ещё рукавом чужой рубашки, в тот же миг почувствовав себя виноватым, что испачкал, но Чонсон из всех выводов делает только странный: — Значит, бодаться придётся ещё доучиваться, — шутливо хмыкает хён, и они снова замирают в тишине, просто глядя друг на друга. Чонвон судорожно ищет, как исправить ситуацию и перевести тему, поскольку что-то выжидающую тишину перед Паком выносить просто не может, вот и выпаливает первое зацепившееся за глаза: — А у вас… У вас галстук криво завязан, — сам не понимая перед чем останавливает его Чонвон. — Да? — неподдельно удивляется Пак, опустив голову, но в попытках его поправить делает ещё хуже, а когда поднимает подбородок, перед собой видит макушке пониже — Чонвона, который пытается помочь всё перевязать. На Чонсоне белая рубашка и пиджак, из которого получается достать криво скомканный галстук. Янвон умело хватается за него ручками, выуживая из граней, оттягивает длинную строчку, чтобы спрятать торчащие из глаженной ткани затяжки назад, и, чуть подтянув к шее — спотыкается взглядом о четко выраженное адамово яблоко, которое столь не вовремя дёргается. «Это выглядит по-настоящему мужественно и взросло, этот костюм и линии на его шее…» — всё, о чем может подумать Чонвон, точно так же повторяя за старшим, когда сглатывает сам, словно реагирует в ответ на такую же повадку чужого тела. Интересно, а Чонсон, пока так спокойно стоит перед ним — вообще в курсе, как просто убить человека, проломив ему кадык? Чонвон, даже не будучи наделён физической силой или особой техникой мог бы один раз хорошенько туда ударить, а затем ограбить квартиру Пака и навсегда исчезнуть из этого города, а он даже не дергается, спокойно за ним наблюдая? То есть, но совсем-совсем не задумывается о такой вероятности? Чонсон либо слишком доверяет подростку, либо, наверное, загипнотизирован другим. Не открываются ли такие же милые виды для самого Пака, когда он видит мило сосредоточенное лицо подростка и два зрачка, что косят ближе друг к другу, пытаясь не дать рукам промазать? Лицо Чонвона особо очаровательно, когда он несмело поднимает глаза повыше, закончив. И снова наступает та самая ненавистная тишина, оставляя разговор глазами, из которых словно бы сыплются искры — Чонвон, стоит ему поймать только одну из них, наверное, загорится вместе с Чонсоном. И они будут, как те две свечки, которые ставят плакать в церкви связанными, пока они догорают — так делают привороты, а они и без подобного справятся, чтобы в один миг заставить всё прежде идеально выстроенное пойти наперекосяк. Чонвону ещё никогда не было настолько страшно у порога чего-то. Он никогда не любил, и ещё хуже становится оттого, что чувствует: вот-вот начнет против собственной воли. Ощутив на своей шее едва ли заметное касание кончиков пальцев, старший даже не ежится, а просто отмечает: не жалеет, что отдал Вону свою одежду, похоже, насовсем. У него же кожа ледяная, как у хладнокровного насекомого; а таким рядом нужен кто-то с постоянно горячими руками. Но в этом поступке есть и что-то неправильное, ведь вряд ли Чонсон ожидал, что, увидев костлявого Чонвона в своей широкой рубашке — ощутит, с какой силой сердце пропустит удар за ударом, прогоняя кровь не в сторону головы. Ян его покоряет, не стараясь, пока рубашка едва ли закрывает его тонкие ляжки, но мала в плечах; они у него широкие и безумно изящные, а вот какова талия на их фоне… — Где ты научился так хорошо завязывать галстуки, будучи ещё подростком?.. — на этот раз затормозить Чонсон пытается себя сам, но глаз с Чонвона так и не сводит; интересуется у него чем-то обыденным, следя за каждым мелким движением — бегом зрачков в том числе. Такого же бега младший не может позволить своим ногам, как бы ни хотел убежать. — Тётя ходила по собеседованиям, где был жесткий офисный дресс-код, поэтому мне пришлось научиться ей помогать, — и, недолго подумав, Вон задаёт встречный вопрос: — А как вы умудрились не научиться в своём-то возрасте? Но Чонсону от этого укола будто бы ничего: — До свадьбы я их не носил, а потом жена стала завязывать… — Понятно… — куда больнее уколотый реальностью Вон отводит зрачки, и, постучав по плечам Чонсона будто для того, чтобы показать, что всё готово и он может уходить, пытается отойти. А вот Чонсон словно никуда не спешит. — Странно, ты почти во всех отношениях кажешься гораздо старше своего возраста. Будто мы с тобой одногодки. И зачем он говорит это? Преследует какие-то скрытые цели? Щупает на наличие двойного дна, проверяя, считает ли Чонвон о себе так же? Ведь взрослым можно больше, чем детям. Между ними многовато излишнего — ощущал ли он когда-либо то же со своей женой? — Знаете, так обычно говорят педофилы, — продолжает колоться Вон, не готовый подстраиваться ни под похвалу, ни под критику. — Тебе ли на это жаловаться, когда ко всяким дядькам под машины кидаешься? — Действительно… В конце концов Чонсон добивается того, что посмеивается уже сам Чонвон, в этот миг как кстати провоцируя свою пострадавшую губу лопнуть ещё сильнее от растяжения — и в этот самый миг улыбка пропадает с лица окончательно, когда Вон чувствует, как расширяются уже и его зрачки, а по животу словно переливается, как на дне бокала с вином, самая настоящая лава; это чувствуется вместе с касанием чужих кончиков пальцев к своим губам. Улыбка спадает с лица, как будто её вымыли Ванишем — Чонвон застывает, как перед расстрелом, но в то же время умудряется отметить, насколько нежны касания. Касания Чонсона, когда он мягко обводит линию нижней губы, стирая с неё выступившую капельку крови. — Она не перестаёт идти, — с сожалением говорит мужчина. — Это вы виноваты, — часто моргая, но вновь подняв на него глаза, будто в ожидании самого страшного, произносит Чонвон, а сам не знает точно: виноват ли Чонсон в том, что столько ему помогал, или в том, что Чонвон чувствует по итогу то, что не должен? Чонсон хмыкает, прежде чем стать на шаг ближе и многосмысленно произнести: — Тогда… Прости. Ники спит, жены в доме нет, Чонсон уже опоздал в офис. По крайней мере галстук теперь ровно завязан — значит, ничего плохого от этого решения не случится? Всё будет, как прежде. Чонсон будет опаздывать в свой офис, Чонвон — на праздник жизни, потому что будет подтирать рвоту за Рики и его развлекать, сам не заметив, как безумно увлекся чем-то поблизости. Потому что следом за тем, как стать ближе на шаг — Чонсон стирает новую капельку с губы Чонвона, но видя, как следом выступает ещё одна, понимает, что мягко водящие по чувствительным линиям пальцы бессмысленны. Вот он и опускается поближе, чтобы сравнять рост, наклоняет голову, будто бы в предупреждении опуская ладонь на острую чонвонову скулу. В предупреждении перед тем, как помочь стереть проступившую на ранке кровь уже своими губами. И вместо того, чтобы возмущенно вскрикнуть и уйти, Чонвон, почему-то, умудряется согласно прикрыть глаза, не в состоянии вытянуть руки или создать другой барьер между ними — на самом деле он не против, чтобы это случилось; попробовать бы, каково это, именно с ним. Словно в оправдании для своей совести — так, на будущее, — Чонвон делает ровно один шаг назад, чтобы попятиться, но на этом его попытки и заканчиваются, когда тело отказывается бежать и тянется к губам старшего само. Ян, запрокидывая голову до боли в шее будто учится дышать по-новому, когда на его уровень охотно спускаются, когда его гладят по щеке, углубляя поцелуй — и прекращает себя узнавать, в момент ответа на свой первый, словно умеет целоваться. А он никогда не пробовал и это тело… Двигается, как будто ему не нужно подсказок рядом со взрослым мужчиной — Чонсон ведет его сам, самым ласковым образом обходясь не только с ранкой на губе, но и со всеми остальными в душе. Старший посасывает нижнюю, избегая прикосновения зубов к уже болезненным участкам — зализывает кровь. Притягивает к себе ближе, меняя положение головы, чтобы почувствовать чужие губы лучше. И Чонвон, и Чонсон — оба (не) понимают, что творят. Интересно, если бы существовали параллельные Вселенные, каким бы Чонсон мог стать, родись они одногодками и встреться раньше, чем один успел бы обзавестись семьей? Чонвону всегда было интересно, как он там поживает в других мирах и как выглядит, что любит и чем наслаждается, а что его расстраивает — знать не желает, ведь в этой подобного достаточно. Если нежность, раз привязывает к себе гораздо сильнее — хуже насилия, то в своих параллельных они меняются ролями: жертва и агрессор, и наоборот — агрессор и жертва. Бесконечный в своей замкнутости порочный круг. Первый шаг был сделан в день первого поцелуя. Это не принесёт ничего, кроме разрушений, как в другой, так и в этой реальности, но дело в том, что… Ни Чонсон, ни Чонвон — в глубине души не желают оставлять прежним ничего старого. В этой Вселенной Чонсон впервые его целует, но с первой же попытки поцелуй неприлично затягивается. Руки старшего сами тянутся, как Чонвон того и хотел: задирая края своей же рубашки на чужом теле и трогая руками почти что раскаленный от напряжения продолговатый торс, к которому уже однажды прикоснулся по случайности, пока Чонвон падал к нему в руки; но продолжать оставлять это в роли просто случайности более не хотелось. Чонвон дрожит, как будто с минуты на минуту всё закончится, не успев начаться — прикрывает глаза и наслаждается мурашками, что полнят всё его естество; задыхается от того, как волна бабочек мигрирует из желудка к легким. Ладонь поднимается где-то до лопаток, нежно оглаживая — Чонвон ощущает, как она возвращается к пояснице следом, чтобы, только подарив успокоение, тут же нарушить его более активным жестом. Ян прощается со всем, что знал, когда Пак, так и не размыкая поцелуя, притягивает ближе, чтобы изо всех сил прижать к себе. Легкая грубость в ладонях бледнеет на фоне ласки, которую продолжает испытывать разбитая губа, забыв о кровоточащей ране. Паку надо на работу, поэтому сегодня между ними ничего, кроме дрогнувших сердец — не случится. Чонсону приходится, в очередной раз ласково погладив Чонвона по спине и талии, сведя тем самым с ума окончательно — наконец отойти от него прочь. Осознание случившегося приходит с запозданием, но всё-таки делает это скорее, чем Чонсон успевает переступить порог комнаты. — Вы опаздываете на работу, — Вон тяжело дышит, стараясь отвлечься. — Я уже опоздал. — Но ведь всегда можно сделать ещё хуже… — но говорит ли он про работу? Кажется, что все дальнейшие слова, сказанные в этой комнате, какими бы замаскированными ни были — все до единого будут уже не про неё. — Сможешь завязывать мне галстуки каждый день? — А сами научиться не хотите? — чуть сбитым и неуверенным тоном говорят Чонвон, не прекращая смотреть на его губы; надо толкать и бежать, пока ещё соображает, но хочется получить ещё один… — Если я научусь, то у меня не будет необходимости просить тебя, — Пак улыбается, и прежде, чем уйти, добавляет: — Не забудь обработать губу. Даже если у меня получилось остановить кровь. Чонвон никогда бы о таком не подумал, но… В миг поцелуя он впервые ощутил, что разверзшаяся в центре нижней губы от удара свежая и кровоточащая трещинка идеально совпала с той застарелой трещиной, которая была на губе Чонсона в том же расположении и никогда не проходила, словно татуировка или другая отличительная черта. В тот момент они подошли друг другу идеально, как пазл. Чонсон наконец-то уходит, а Ян стоит на месте, почти не двигаясь около часа, потому что пытается переварить случившееся. Когда Вон уже целиком выздоровел и наступила пора якобы проститься — Пак предложил ему жить во второй своей квартире вместо того, чтобы отпустить восвояси; до тех пор секса у них не было, поэтому не казалось, что кто-то имеет какие-то обязательства перед кем-то, но. Всё закрутилось с астрономической скоростью. Стало частью их повседневной рутины. С тех пор Чонвон завязывал ему галстуки почти каждый день — и даже после, как от него съехал: Чонсон даже иногда выезжал на работу пораньше, чтобы по пути успевать заглядывать во вторую квартиру, где жил младший. Ни свет ни заря приходил с будто бы нарочно развязанным галстуком. А научился справляться самостоятельно или только делал вид, что не умеет — не суть. В итоге им удалось сохранить равновесие, но не субординацию. Чонвона спасёт то, что он — безмозглый подросток, потому что семнадцать это очень удобный возраст: можно притвориться тупым, а можно поиграть в ответственного; так сказать, по желанию, потому что велик шанс, что слабохарактерные взрослые, не понимающие гибкости твоих лет, простят тебе все. А вот с Чонсоном дела обстоят иначе, и объяснить его поведение сложнее: эти взгляды и весь вид младшего в собственной одежде заставили его подумать о том, что он хочет поцеловать Вона, а значит с самого начала всё было не в порядке между их телами. «Чонвон хотел бы сбежать туда, откуда не возвращаются. Пока что здесь его держит только старший», — и если так было раньше, то сейчас он же становится главной причиной побега, но далеко не в объятия миру и реальной жизни. Теперь Чонсон его ищет, а Чонвон уходит даже из хорошо знакомых себе мест — и не берёт телефон. Очередной пропущенный от Чонсона игнорируется, когда Ян, устав смотреть на входящие сообщения, которые до сих пор читаются и продолжают звучать в голове по-особенному — на беззвучный режим, стоя на мосту и глядя на блеск ночной реки с высоты. «Ты, хён — просто марка печенья. Раз забрали, я подожду, пока на пустые полки завезут новое, но точно такое же. Ты просто типаж, и… Я найду такой же, и буду рад», — пускай знает, что это не правда и совсем так не работает. Что он будет делать дальше, когда надежды выбраться из этого всего нет? Да и не то чтобы было много вариантов, когда ты уже стоишь на мосту — ещё не летишь, конечно, но то лишь вопрос времени.

***

Даже спустя пятнадцать минут Сонхун всё ещё пытается восстановить дыхание — оно на этот раз остаётся сбитым не так из-за бега и пережитого испуга, как от факта того, что сегодняшний день, полный странностей, всё никак не может закончиться. — Я бы хотел приютить тебя, но не смогу, — звучит расстроенное куда больше этим фактом откуда-то со стороны. Сонхун с опаской переводит взгляд на тень, которая далеко не с первых секунд оказалась юным парнем почти того же возраста. Может, всего на пару лет старше? — Да что ты такой напряженный? Видно по тебе, что даже восемнадцати нет — вон, детский жир ещё на щеках. Расслабься, я не намного старше, — новый знакомый довольно быстро подтверждает догадки Пака. — Хотя мне всего пару месяцев до совершеннолетия. Тоже подросток, получается? И чем эти двое занимаются вместо того, чтобы ходить в школу? Дело в том, что те самые пятнадцать минут назад незнакомец, появившись из ниоткуда, выскочив на дорогу буквально выдернул затупившего старшеклассника из-под колёс не успевшей затормозить машины, предотвратив аварию и пару переломов (а может даже чью-то смерть) — так и уволок Сонхуна под мост, как свою добычу, но вовсе не затем, чтобы съесть. — Ты не голоден? Наверное, долго бежал, — всё пытается завести диалог с Паком парень, подле которого стоит куча пакетов из-под… Старбакса? Сонхун успевает зацепиться за это краем глаза: порядка трёх огромных бумажных из популярной кофейни, где юноша наверняка хранит какие-то вещи первой необходимости и всюду таскает с собой. Но Старбакс? На Пака в ответ нечитаемо смотрит рисунок девушки с волосами в виде зелёных волн. Разве там не дорогой кофе? А этот парень сам по себе выглядит, как бездомный. Несмотря на его попытки казаться дружелюбным и помощь в спасении жизни — он не спешит знакомиться или называть своё имя; наверное, сам прощупывает почву, рассматривая Пака. В собственной голове Сонхуну не остаётся ничего, кроме как дать ему кличку «Старбакс» в согласии с брендом кучки пакетов, которые кричат об этих ассоциациях сами. Сложно будет в дальнейшем называть нового знакомого как-то иначе, даже если он назовёт своё настоящее имя. — Я даже не успел доесть рамён, — вздыхает Сонхун, когда что-то вроде интуиции подсказывает ему: человеку напротив можно доверять, потому что он и слова левого не сказал, как мог бы из серии «умереть захотел?» или «ты вообще смотришь, куда идёшь?» — никакого осуждения Пак от него не получил. Обычно перепуганные от несостоявшейся аварии и без того в стрессе, но вынуждены слушать кучу брани, а этот парень его пожалел. Значит можно попробовать дать «Старбаксу» шанс и вступить в диалог, к тому же, даже если принимать к сведению опасения «переодетых полицейский», этот точно как коп или частный сыщик не выглядит. Слишком свободные вайбы, вон, волосы, крашенные, кажется, в подобие выцветшего фиолетового. Скорее он выглядит, как тот, кто, как и Сонхун, от них же бежит. — Постоянно на нервах и в ощущении, что меня преследуют. — Понимаю, — кивает новый (мало)знакомый, — но теперь так будет всегда и по итогу ты привыкнешь. Рано или поздно. И не то что бы Сонхун одет по последнему писку моды — в своей толстовке и спортивных штанах (не в чем мать родила, но в чем вышел из душа) он скорее похож на гопника, но вот Старбакс… Никак вид его одежды не опишешь, кроме как «рваные лохмотья». Издалека молодого парня в нем узнать совсем невозможно, просто в глаза не бросается ни с первой, ни с десятой минуты: скорее в своём дырявом капюшоне, который прикрывает почти всё лицо, и перчатках без ткани в области пальцев он напоминает собой бездомного за пятьдесят с какого-нибудь тондэмуна, который ночует в метро. Или он так специально сливается с толпой мало привлекающих внимание? Потому что тоже вечно от кого-то бежит. — Привыкну всё время быть в бегах, даже не будучи преступником? — уточняет Хун. — Впрочем, как и моё, твоё преступление заключается в том, что ты — маленький. В плане, несовершеннолетний. Так что не бери в голову. Лучше в рот, — странно выражается бездомный подросток, пока шуршит упаковкой из-под надъеденного печенья, остатки которого великодушно протягивает к Хуну со словами: — поешь хотя бы по крошке, тебе нужны маломальские силы, чтобы продолжать выживать. — И давно вы живёте на улицах? — продолжает сосредоточенно разглядывать Старбакса Сонхун, принимая половину надъеденного печенья; нет ни малейшего сомнения, что с чужим бродяжничеством не прогадал. Старший как будто отрывает от себя кусок последнего, чтобы отдать ему, — подумаешь, кусок состоит из засохшего шоколадного теста. — Может, где-то три года. Но с перебежками — то схватят и отправят в карцер для проблемных подростков, то снова сбегу, и так по кругу. Ах, значит не бездомный подросток, а «сбежавший». Печенье оказывается жестким и сухим — об такое можно было бы сломать зубы, но совсем не вопрос «сколько же ему дней?» смущает Сонхуна. Скорее его смущает то, что ответ на подобное он примерно знает. Пак приехал в Сеул в ночь с 18 на 19 ноября, а значит с тех пор прошла неделя — вот, сколько по возрасту подсохшей закуске, которую он с трудом сжевывает по ходу того, как она размякает во рту. Откуда Пак это знает? Может быть, потому, что его мозг наконец умудряется сопоставить упаковку от печенья и пакеты от Старбакса, с которыми носится парень перед ним? — И где вы ночуете? — Много где. Когда потеплее — расстилаю палатку перед Ханганом, но место положения всё время приходится менять, чтобы полиция не постучалась. Местные иногда делают заявления, если палатка стоит на одном месте слишком долго: тогда становится понятно, что не кемпинг, но примерно сутки побыть ещё нормально. А вот осенью, как сейчас, там дует слишком холодный ветер, поэтому останавливаюсь под эстакадами или мостами — от стен не задувает, и если дождь идёт, промокнуть довольно сложно — считай, перекладины мостов, как потолок дома. Мне с настоящими бомжами не то что бы комфортно в подземках, я же всё-таки не один из них. Ну да, ну да, действительно; разница только в возрасте. — Меня, кстати, Ли Хисын зовут. — А меня Пак Сонхун. — Рад встрече. Жаль, что при таких обстоятельствах, конечно. — Да ничего… Сонхун не силится спрашивать про то, как дела обстоят с душем, но от Хисына вроде не пахнет так уж плохо, чтобы как-то воротить нос или докучать догадками об отсутствии душа вслух; может, в том же Хангане, подле которого он ночует, когда тепло, ещё и моется? Или в туалетах на вокзалах, где крупным почерком написано «голову в раковинах не мыть»?.. — Я ещё в магазинах стирки 24 на 7 которые, э… Ночую иногда. Типа занятый стиркой сижу там в особенно плохую погоду. — Зато там всегда приятно пахнет, я иногда подворовываю порошок, чтобы им помыться, — смеется старший. — Себя простирнуть, так сказать. Так вот, почему от него более менее сносно пахнет — Хисын себя стирает. — Понятно… — вместо тысячи слов локанично отвечает ему Хун. — Я бы пригласил тебя в свою палатку на ночь, — без двойного подтекста продолжает Ли, — но там и так мало места. Поместится только один, а я себя люблю, чтобы кому-то уступать своё. Ты уж прости. Сказал Хисын, который буквально уступил Сонхуну половину надгрызенного печенья; или он всё-таки отдал его только потому, что сам от кого-то получил? Или потому что оно уже засохло, а на лишний поход к стоматологу у старшего точно не найдётся лишние миллионы вон? Тут хотя бы на крышу над головой наскрести. Он же в прямом смысле слова… Живёт под открытым небом. — А где вы спите кроме перечисленного?.. — Периодически в туалетах на вокзалах. Представляешь, остались ещё добрые люди в мире — кто-то даже подогнал мне печенье под дверь. Значит, Сонхуну не показалось. Надо же, ни то от обычной машины, ни то от полиции его спасает парень, который оказывается тем человеком из туалетной кабинки, где осталась сонхунова проездная карточка. — А как вы… Попали в такую ситуацию? — Ну, это долгая история, — совсем не значит, что её не расскажут. Вот и Пак принимается слушать, с каждой минутой проникаясь сочувствием, однако Хисыну жалость вряд ли нужна. Забавно получается. За время своего маленького путешествия в жестокой столице Сонхун знакомится с разными людьми: никого не сторонится и не осуждает. Понимает, что он никогда не будет настолько одинок, насколько думал, что может. И в то же время никогда не перестанет себя так чувствовать — всё же, если без Сону, то совсем один даже в целой толпе. Ради полной картины среди декораций в поисках хёна ещё только не хватало наткнуться на живущего на улице и спящего в привокзальных туалетах или магазинах круглосуточной стирки Хисына, который пытался быть музыкантом, но в Корее не играют на улицах. Здесь ты либо все, либо ничего, а среднего не дано. Хисын, как оказывается, тоже из глубинки, тоже попал в Сеул в погоне за мечтой, но если мечтой Сонхуна был человек, то для старшего ею же была сцена. Жаль, что до большой он так и не добрался. — По большому счёту моя мечта почти исполнилась, — печально хмыкает парень. — Разве я не считаюсь знаменитостью по современным меркам? — Вот, где я вас видел… Тысяча и одна записка о розыске — висящие повсюду в метро и на вокзалах фотографии с юными лицами; среди них был не только Хисын. Хотя сейчас Сонхуну начинает казаться, что в метро столкнувшись плечами с каким-то из подростков, напоминающим лица с листовок — он столкнулся именно с Ли. Как столь просто сходятся параллели людских жизней? — Да, — хмыкает старший, — тысяча и одна листовка, разбросанная по городу, и на большинситве моё лицо. Почти как рекламки к концертам — бесплатный самопиар. Мне даже жаль, что рекламировать нечего. — Но почему вы так легко спасли меня? Рисковали же попасться тем, кто преследовал меня. — Рыбак же видит рыбака издалека. Я знал, что ты меня никому не сдашь, а вместе укрыться иногда проще, чем по одному. К тому же, я тебя уже видел. — И я вас тоже… — вздыхает Хун. Но ведь Хисын тоже когда-то был другим человеком? Сонхун верил, что люди не способны меняться, коли они уже рождены с определенным набором качеств, но. Ли буквально начинал с кастингов и продолжал стажировкой в айдолы, переехал в тайне от родителей в Сеул, чтобы готовиться к жизни трейни, но когда его выкинули из компании в силу возраста, он не был готов возвращаться домой ни с чем — и ему не оставалось ничего, кроме как играть на улицах за копейки. Но как много времени занял путь к потере себя? Этот человек продолжал делать то, что умел, и в лучших законах жанра сейчас мог сиять на одной сцене с людьми, которых крутят по радио и телевизорах даже в поездах, в которых чуть ли не жил по выходным Сонхун, он учился и готовился к этой жизни всю свою юность, а сейчас он… Плечо к плечу с привокзальными бездомными. — Почему вы так и не вернулись домой? Раз родители до сих пор платят за рекламки и его ищут… — После того, как покинул компанию — у меня остался долг в виде огромной неустойки, и если бы я пришел к родителям с этой информацией, уверен, что потерял бы уважение в их глазах. Больше всего на свете я не хотел бы услышать «мы же тебе говорили, что твоя мечта — воздушный замок». Даже если они правы, я не хочу идти за поддержкой, которую не получу. Какое-то время я зарабатывал много денег, чтобы покрыть долг, но жил так же, как сейчас — отдавал всё в компанию, спеша, пока не накапали бы проценты. Хисын уже не просто сбежавший подросток, а самый настоящий бездомный — где та грань, где становятся бомжами, читающими стихи, и та, где ты временно оторван от мест, что считались родными? Дело не в том, что ты спился и оказался на улице в конце жизни, а в том, что у тебя не было сил и смелости лишаться свободы, и потому ты полностью отдался улице в самом начале. Но Сонхун так не хочет: для него плохо, когда свободы нет и когда её слишком много — тоже. Он мог бы чему-то принадлежать, но только тому, чему желает и что выбрал бы сам. Не каждый день вот так изливаешь душу даже не незнакомцу; по сути, на улице все равны — нет крыши, которая могла бы разделить по уровням, этажами. И может только из-за этого Хун способен немного понять, почему Хисын выбрал для себя подобную жизнь. Это сильно навевает о том шоке, который Паку удалось испытать при встрече с Сону-хёном спустя одиннадцать лет разлуки. Вот так он становится не способен впадать в стереотипы и легко отрезать людей, зная об их хороших сторонах — увидеть одну очень плохую недостаточно. Как будто замечательный человек не способен западать и делать плохие вещи. — А ты? — переводит взгляд на растерянного Сонхуна, гадающего, какими словами поддержать хёна Хисын. Вот так у Пака, среди варианта «поехать домой в Ёсу» и просто «прийти прохлаждаться под эстакаду у реки вслед за парнем, что за руку утащил из-под колес автомобиля» — конечно же отдал предпочтение более длинному как для объяснения. — Поведаешь, что с тобой приключилось? И честно, услышав этот вопрос — Сонхун даже представить себе не мог, до чего же неконтролируемый словесный понос с него начнётся. Всё рядом с Хисыном как-то перещелкало в сторону доверия, словно он мог понять Пака на сто процентов, как тот, кто сам наделал делов. Свою историю рассказать удаётся от и до. — А про него ты хоть что-то знаешь? — почему-то Хисын даже не удивляется тому, чем всё обернулось; а как бы на это отреагировал излишне эмоциональный Чонвон? С ним бы такого спокойного диалога не получилось, но каждому своё. Хисын же как будто прожженный во всех вопиющих вопросах, и его мало чем можно удивить. — Мой хён не плохой человек, но очень много страдал за жизнь, — пытается оправдать Хун старшего, цепляя известную себе часть истории жизни Сону вкратце. — У него, как и у меня… Его родители тоже погибли в аварии, насколько я знаю. Он тоже остался сиротой, пока мы не встретились в одном приюте, но он был гораздо старше и у него из опекунов остался какой-то родственник, поэтому он имел больше свободы, мог работать и идти туда, куда только бы захотел. Но он довольно долго оставался на работе воспитателя, и из всех детей почему-то выбрал именно меня… Очень тепло относился, как к чему-то родному, будто я был его ребенком. — То есть… Подожди, я так и не понял главного. Ты скучаешь по нему, как по привычному, или любишь? Сонхун теряется, но не в сомнениях, а в смущениях — боится, что ему не поверят или сочтут странным столь громкие слова, и Хисын тут же это видит. — Понятно, — кивая так, чтобы не заставлять Сонхуна продолжать тщетные попытки подобрать слова; потому что да, похоже — именно второй вариант правильный. — Но если ты любишь кого-то, разве это не повод продолжить? Любовь гораздо сильнее условностей и удобств, а те, кто преследует только свои — просто живёт в реальном мире, будучи слишком слаб, чтобы вырасти до по-настоящему сильных чувств. — Вы считаете, что доросли? Хисын многозначительно хмыкает. — Нет, мне ещё далеко. Я бы, например, не простил измену. Для меня это неприемлемо. А вот настоящая любовь всепрощающая, как бы ужасно это ни было. В ней, любви этой — вообще мало хорошего как для наблюдателей, но участники воспринимают всё иначе. Задумайся, смог ли бы ты простить ему всё. — Но разве тот, кто прощает всё — не идиот? По-моему, идиот и любящий кого-то от всей души могут быть похожи, но не до такой же степени, чтобы закрывать глаза. — Идиот и любящий? А по-моему это один и тот же человек, — улыбается Ли. — Любовь выше обид и тех ран, что вы способны друг другу нанести. Отношения — другое. Там уже каждый сам за себя и отстаивает свои интересы, но любовь совсем не про меры весов. Она не для всех и уж тем более не для любителей цифр, которые гонятся за процентами: раз я люблю тебя на девяносто, то ты не можешь меня меньше. Птфу. — Но я уверен, что если вернусь к своему хёну… — Я скажу тебе так, — перебивает Хисын, протягивая указательный палец и едва ли не касаясь им солнечного сплетения Хуна, замирает. — Большие чувства для большого сердца. И это работает в обе стороны — маленькое их в себе не уместит. Ты не можешь знать, какое у твоего воспитателя. Даже если сейчас он ведет себя как непонятно что, его сердце может иметь большую вместительность, чтобы кого-то любить — одно второе не отменяет. Существуют те, чьей вместительности никогда не хватит на что-то теплое, а есть те, кто просто не имел возможности раскрыться и глубоко в себе держит перспективу. В то же время абсолютно прекрасный человек, такой, например, как я, — похихикивает Хисын, — не имеет ничего за скудной душой. Мое сердце ограничено и я при всех своих положительных качествах не смог бы уместить чьей-то любви, коли она была бы настолько большой, как твоя. Не потому что я плохой или хороший, пустой или наполненный — такой объем моего стакана. Понимаешь? Думаю, что делать выводы по поведению твоего старшего ещё рано. Он может иметь перспективу и проявить себя, как лучший человек в мире, каким он казался тебе раньше, а может остаться самым худшим воспоминанием в твоей жизни. — Мои воспоминания говорят мне, что он способен на что-то большое. — Вот и славно, раз так. Значит можно попытаться. — А как вы выживаете? Можете рассказать? Чем живете? Как зарабатываете? Где едите? — Сонхун спрашивает это не так из любопытства, как из попыток взять пример, чтобы самому выжить. — Многовато вопросов, малыш… — Ответьте хотя бы на один! — Ну как тебе сказать… Правда, — вздыхает Хисын, сплевывая куда-то в сторону ещё раньше, чем успевает прикурить. А прикурить он всё-таки успевает после, из-за чего Сонхун морщится вплоть до появления старческого прищура, и всё от неприятного запаха — ему никогда не нравились сигареты, а в особенности их запах. — Правда кусается и никому не нравится. — Но это не значит, — с излишне серьёзным лицом говорит ему Сонхун, пока пытается снова проглядеть задумчивое выражение лица Хисына сквозь густой слой застывшего дыма, — что её перестали ценить от этого меньше. Хисын же, должно быть, если что-то и любит — табак и никотин, поскольку тратит на них последние деньги впереди еды или хотя бы алкоголя, что было бы банально для бомжей; всё же в том, что на них не похож — он скорее прав, чем нет. — Что ж, — чуть посмеивается, ощущая давление парень. — Поскольку ты, как я смотрю, уже с ней отчасти столкнулся — моя задача заключается в том, чтобы хотя бы объяснить тебе, что вообще произошло, а не как этого избежать. Любовь — это не та красивая картинка из интернета. Любовь — это не красиво, — проговаривает Ли чуть ли не по словам. — Она сама по себе как выражение горькой правды, которую учатся принимать в первозданном виде. И порой это всё даже по-настоящему уродливо. Но это ты уже знаешь. Теперь следует понять, почему все приключилось так, как ты описал. И почему тебе не повезло полюбить. — Что произошло… Со мной? — А ты хочешь сказать, что с тобой ничего не случилось, когда тебя поставили на колени и заставили себе отсосать? — Он меня не заставлял, просто… — обрывается на полуслове Хун. — Послушай, — хмурится Хисын, прокашливаясь скорее для постановки знака препинания в своей речи, а не от першения в горле. И продолжает, пока многозначительно стряхивает пепел от тлеющей сигареты на криво развороченный под ногами асфальт: Сонхун всё это время зачарованно смотрит на то, как пепел летит в другую сторону. — Не нужно оправдывать, просто признай, как бы ни было страшно — это случилось с тобой. Ты в положении жертвы — это надо принять, как факт. Но он же отменяет того, что твой хён тоже — всего лишь пострадавший. От чего? Это то, что Сонхун хочет знать искренне, потому что тоже чувствует, что у хёна должны были быть причины — не оправдания — при-чи-ны, как бы смешно это ни звучало. Словно по велению самих небес Сонхун встречает Хисына, чью историю узнает чуть ли не от и до, и с этого момента задумывается: если у Хисына были причины, будучи в шаге от эстрады спуститься до жизни бездомного, то у его хёна тоже должны были быть поводы пройти путь от божьего одувана до осколков, оставшихся от былого человека. Почему Сону-хён так себя ведет? Что повлияло на изменения? Кто его зацепил, травмировал, обидел и вообще… Он торчит или он в рабстве, или его кто-то шантажирует? — Добро как грязь — ты передаешь его из рук в руки, — указывает Хисын на упаковку от шоколадного печенья, подаренного Сонхуном неделю назад, — но, увы, это со всем одинаково работает. С горем тоже — вот, как сработало с твоим хёном, вовсе не потому, что он хотел тебя обидеть. Всё, что ты испытываешь — ты получаешь от кого-то ещё и передаёшь дальше. Все вещи в этом мире приходят откуда-то и уходят куда-то. И он прав. С Сонхуном так сработала любовь Сону — но он здесь, чтобы отдать ему с троицей, а не растратить на кого то ещё; за все годы порознь не проронил ни капли. На его повторное желание поморщиться Хисын великодушно отворачивается и выдыхает в сторону, чтобы не Паку в лицо — бережет его нюхательные рецепторы. Мало ли что ещё ему придётся нюхать… Так, ладно. — Хён… В каком смысле? — А ты считаешь, что так можно поступать с кем-то, если тебе не подавали подобного примера? — вздыхает Хисын. — Даже хулиганы в школе никогда не были счастливыми людьми, и если присмотреться, то что тот, кого бьют, что тот, кто бьёт — оба жертвы собственного несчастья. Один виноват в том, что не был достаточно силен, а другой — что не нашел другого способа проявить свою силу. Обоим делали больно, оба нашли разные способы из этого выйти, даже если не получилось. Философия философией, но здесь меня печалит ещё и собственный опыт. Судя по твоему описанию, твой приятель попал в несколько сложную систему, из которой обычно нет выхода. Может, по ошибке встал на до слёз банальную дорожку, которая сломала не одну судьбу. В этом, безусловно, может не быть его вины — поэтому я не спешу делать его крайним. Просто такие люди выполняют функцию сцепления, и теперь вербуют новичков. Это всё, на что они способны. Но твой вроде не до конца отбитый, раз даже без подробностей предлагал тебе притормозить. Сонхун всё меньше понимает сказанное Хисыном, как и то, к чему он клонит, но кое-что таки сходится: — Вот, почему он предлагал мне уйти, — Сонхун смотрит на свои острые колени, прежде чем покрепче поджать их к груди (почему-то с места ноги так и не сдвтгаются) поближе, нечитаемым взглядом, — и не довёл всё до конца… Вот почему сказал, что дороги назад не будет, если останусь. Потому что у него тоже не было пути обратно? Примерный смысл Сонхуну понятен. Но речь о секте или о чем вообще? Следует дождаться от Хисына более четкого названия. — Вот-вот, — подтверждает Ли, задумчиво глядя вдаль, пока не расстаётся с сигаретой. — Завербованные несут своё бремя, как олимпийский огонь — передают его дальше, чтобы те, кто во все это вступил, разнес грязь на своих руках на следующих. Это бесконечный порочный круг. Те, кому больно, вместо того, чтобы отгородить других от повторения своих ошибок — увеличат количество страдающих, чтобы не страдать в одиночку; делятся своим несчастьем. Эти люди больше не различают, где что. Для них все обесценивается и упрощается, потому что в тот же миг, когда они узнают, где очутились — проще будет полезть на выход не к двери, а в окно, и. — И? — Кх, — проводя воображаемую полосу по шее, как будто срезает себе голову, и высовывает язык, копируя мертвеца, Хисын. — Там всегда вход без выхода. — Как тогда. Я могу вытащить хёна оттуда? Секта это или что… Наркопритон? — Ах, если бы. Ты считаешь, что можешь? Он, судя по описаниям, уже с головой в той сфере. В какой, ну же, блин… — Вы можете сказать прямо? Где мой Сону? — На планете земля, — закатывает глаза Хисын. — Пока ещё. — Вы…

Крутящиеся против направления ветра ветряки… Сэндвичные, где не продают сэндвичи, и кофейни, где кроме обоев в цвет нет ни намёка на кофе… Запутанные дороги и километры проводов над головой… Эффект зловещей долины, ужастика при свете дня. Захламленная квартира у педантичного человека. Растянутые рубашки не по размеру (ведь не подходят даже под раздел оверсайза) и куча выпитых банок алкоголя, которые невозможно осилить в одиночку хрупкому телу… Скрытые под одеждой синяки и взбухшие вены на левой руке… Потухшие глаза и мешки размером с марианские впадины под ними же…

— В мире проституции, дорогой.