летом побеждает зелёный

На Небесах закончились годные фильмы, поэтому они решили устроить съемочную площадку из наших жизней.

***

— В мире проституции, дорогой. Сонхун пытается смириться с тем, что слышит, но помимо возмущения и испуга, смешавшихся по поводу ситуации хёна — в нём главенствует странная радость, которая будто бы кричит: смотри, это же… Всё объясняет. Таких перемен, как и думал, не произошло на пустом мете, ни с того ни с сего. — Всё из того мира гораздо ближе к нам, чем кажется на первым взгляд, но стоит только присмотреться… Как пожалеешь, что у тебя есть глаза. Ведь увидишь, что это везде, кругом — повсюду. Любой город, большой или маленький, чаще всего полнится оповещающими знаками, распознавать которые умеют лишь знающие о системе. К примеру… Ветряк, крутящийся в противоположную ветру сторону — стоит возле здания и не привлекает внимания простых прохожих, но подзывает к себе клиентов с заказчиками, потому что они понимают мгновенно. Прикрывающиеся под кофейнями, в которых нет кофе и обещанного меню, подпольные комнаты, массажные салоны, на рынках коробки спичек с необычными полосками на упаковке, намекающие о дополнительных услугах. А последние, напомню тебе, чаще всего продают и предоставляют старики. Определённое количество нарисованных подсолнухов на стене при входе в дом малютки — тоже не случайность. Боже… Не только взрослые с подростками, но даже старики и дети. Значит, всё сходится — подобное действительно кругом: и это объясняет тот факт, что Паку отказали в сэндвиче в… Сэндвичной! Твою же мать. Сонхун впервые задумывается серьёзнее, чтобы придумать план и решиться вернуться к Сону-хёну — попытаться его спасти. — Повсюду в прямом смысле слова. Это, кстати, работает немного похоже на секту. Среди знающих и тех, кто принимает в этом участие, торгуя своим телом или чужими. Или покупая их же. Типа… Я имею в виду, что за новобранцев им назначают награду или послабления в собственном расписании. Поэтому, попавший в систему человек, даже если не захочет тебя топить вот так — будет вынужден это сделать, чтобы выжить самому. А на улице, как понимаешь, — оборачивается к Сонхуну Хисын, — правила для всех одинаковые: нужно помогать ближнему, насколько это возможно, — тут же вспоминается печенье, которое Пак подложил Ли в туалетной кабинке, даже не зная, кто сидит за дверью, — но всё равно по концовке каждый сам за себя, — как и его отказ в месте в палатке после, — коли уже выбор «или ты, или я». И в чём он не прав? Чтобы кому-то помочь, нужно как минимум быть в порядке самому: кислородную маску сначала на себя — по технике безопасности в самолете при падении вполне можно философствовать о жизни. — Получается, что если Сону-хён приведет меня за собой, то ему дадут послабление?.. — Ага. На то, что он оттуда — даю девяносто девять и девять процентов. Оставшиеся 00,1 на осечку случайности, но вряд ли она имеет место быть. А послабление он получит… Ммм, — задумывается Ли, — в зависимости от того, насколько товарным ты окажешься — ему либо заплатят большую сумму, либо освободят от половины клиентов; примерно от того количества, которое покроешь ты. Для него это в любом случае будет шансом на передышку, каким-нибудь удобством, но не спасением. — Как он мог туда попасть?.. — Это единственное, что тебя интересует? — И это тоже. — Твой хён вряд ли виноват, что попал на крючок. Я тоже бывал в тех местах и могу заявить с уверенностью, что подавляющая часть подростков и взрослых оттуда — те, кому не повезло. Как давно Сону находится там? У Сонхуна нет даже приблизительного ответа: его жизнь после семнадцати лет в глазах Пака как огромный пустой лист; ничего о ней неизвестно. Попал ли он в систему сразу после увольнения из дома малютки, или же ещё какое-то время жил вне, как свободный человек? Повлияет ли это на то, насколько закаменело его мышление? — Вот, откуда так хорошо знаете… — А то, — будто бы похвально расправляет плечи Старбакс, — от первого лица, как говорится. Хвастаться, конечно, нечем, но я горжусь тем, что сумел сбежать. Покинувшие дом подростки живут плохо — в тех местах ещё хуже, чем на улице, поэтому своим пристанищем я выбрал именно последнюю. Однако некоторые приходят в систему сами, необязательно через вербовку — и они тоже жертвы, потому что им ничего не остаётся. — Насколько всё плохо? Как они вообще узнают о… Тех местах? — пытается подобрать правильные слова Сонхун, который пока ещё мало погружён в тему. — Вряд ли каждый ребёнок мечтает о таком будущем. — Мечтает? Да конечно же никто не мечтает, но жизнь мало кого спрашивает, а просто приводит, как мать ребёнка за руку в какой-нибудь пансионат. Знаешь эти банальные истории про то, как какая-нибудь девочка ссорится с родителями и сбегает из дома? Конечно же, ей некуда идти, потому что как минимум все её друзья её же возраста и живут со своими родителями, которые тут же вернут её домой, как только увидят. Скитаться по улице долго подростки не могут, потому что полиция выхватит их слишком быстро в случае неопытности; мало кто умеет прятаться так же хорошо, как я. Поэтому подростки стараются прибегнуть к помощи иного рода, хоть к какой-нибудь — на голодный желудок и не на такое пойдешь. Пару дней в подземке после побега из дома ты ещё можешь перетерпеть, но. Тёплые сезоны и хорошая погода не резиновые, а с голода и страха остаться на улице навсегда начинается поиск «не безразличных граждан», которые могли бы приютить по доброте душевной. Но по правилам большого города ничего не может быть просто так, — тяжело вздыхает Хисын. — И прочий бред про бесплатный сыр, да-да. Старшеклассницы выставляют на форумах объявления о том, что им нужен ночлег; ищут небезразличных чаще, чем место работы, потому что при попытке нормального найма их тут же найдёт полиция. Чаще всего денег у них нет, а дальше радушно принимающие их «за бесплатно» люди не сразу предупреждают, что крышу над головой придётся отрабатывать. Так мало помалу, а главное незаметно — начинается путь в проституцию. Кому-то везёт обойтись и спать за крышу над головой всего с одним ебанутым извращенцем, а кому-то не везёт в поисках кровли натыкаться на целые агентства. На моей памяти, — повторно сплевывает в сторону озадаченный Хисын, который старается рассказать всё известное себе в красках, — среднестатистической «кровлей» для таких подростков именно в мелких агентствах являлась подвальная комната два на два, где всегда воняло плесенью и вместо кроватей на полу валялись грязные матрасы. Там на одно помещение было от семи человек и больше, поэтому спать приходилось спиной к спине. — Но почему никто не мог оттуда уйти? — Почему же не мог? Можно было уйти в любой момент. — Но они не уходили?.. — Сонхун продолжает мучить старшего вопросами, потому что до сих пор не может понять: что кроме денег и наркотиков могло заставить Сону-хёна задержаться в этом аду, если по словам Ли оттуда в любой момент можно было ливануть? В таком случае точно было нельзя. — К моменту, когда многие уже смирялись с тем фактом, что в агентстве всё ещё хуже, чем в одном доме с сумасшедшими предками, и решались вернуться к отчий, сдаваясь перед самостоятельной жизнью — уже было накоплено достаточно материалов. Если ты понимаешь, о чём я. Многих шантажировали слитой личной информацией и позором на весь интернет. А наша страна, как ты знаешь, ничего не забывает. — Но как вам удалось сбежать?.. — А мне пофиг, сольют меня или нет, — смеется Хисын. — Я договорился, что продолжу получать деньги как раз за съемку и загрузку видео, чтобы мне не приходилось спать с какими-то ублюдками. Да и вообще там все… Примитивно. Кто-то пытался заработать как можно больше денег, кто-то просто жить хоть где-нибудь, но не с сумасшедшими родителями. Я, к примеру, попал туда в попытках выплатить неустойку компании, которая осталась после стажерства. Получается, как и хён, Хисын тоже?.. Он говорит, что понимает Сону, потому что сам был на его месте? — Те, кто не выдержал и желал уйти сам, а их было мало — это только полбеды. Самое страшное — это иллюзия контроля. Она заключалась в том, что нас никто не заставлял поначалу. Просто с каждым днём уйти становилось всё сложнее: границы нормы размываются быстро, когда продавливаешь их медленно и ненавязчиво. Если прямо сейчас подойти к человеку на улице и предложить ему секс за деньги — в лучшем случае ты отхватишь пощечину, в случае похуже отправишься в обезьянник за распущенный язык, но… Если делать всё то же самое постепенно, мало по малу — в конце концов всё закончится тем ещё развратом даже с самым целомудренным. Самые стальные принципы возможно продавить при правильном подходе, а как это работает в случае людей, которым некуда идти и не от кого запросить помощи, думаю, можно даже не рассказывать. Так работает человеческая психика, и главная задача владельцев агентств — запутать её. Там нет прямого насилия, но есть незаметное, отравляющее, как яд изо дня в день. А дальше простой шантаж. В том, чтобы добраться до шантажа с уже имеющимися материалами и компроматом в виде порно, преодолев другие уровни, безусловно помогает постепенное введение котиков. — Котиков?.. — Наркотиков, милый. Что ж ты ничего не понимаешь? — Но как… — Тебе платят деньги, начнем с этого. На этом можно заработать достаточно за короткое время — это правда. Но система работает на себя в первую очередь, а не на тех, кто в ней заперт. То, что ты такой весь из себя неправильный и никому не нужный ребенок, сбежав из дома способен за день заработать больше, чем твои родители за год — сильно сбивает прицел здравого смысла. Поэтому те, кто уже начал работу, ощущают, что им терять нечего, раз уже испачкались, вот и не могут остановиться. Но не мочь остановиться вовсе не значит, что то, чем ты занимаешься, становится выносимым. От тяжести груза многие сами просят дозу, даже если были против в самом начале своего пути. Когда обслуживаешь по десять человек за раз и не может заставить себя из этого выбраться — психика настолько проседает, что ты больше не можешь сказать «нет», даже когда всё издевательство заключается в том, что чисто теоретически у тебя есть такое право. Ты, словно тобой руководит кукловод, уже не можешь проявить волю, чтобы отказаться. Деньги капают валом, а чтобы забыться при первом ощущении стыда и осознании того ужаса, которым занимаются, половина подростков укалывается чем-нибудь, тратя на это «что-то», — осторожно, без уточнений намекает Хисын, — почти весь свой заработок. Но ведь всегда можно заработать ещё, увеличив базу клиентов, верно? Заработать и снова потратить не адекватное количество. Увеличить ставку. Увеличить дозу. Опа. Так порочный круг и замыкается без шанса на спасение. Вне секса с клиентами существование становится невозможным, поэтому они живут от дозы до смены, стараясь больше никуда не выходить — поэтому полиция их не ловит. Ловить некого, когда по улице никто не ходит. К тому же днём они почти не функционируют — спят после насыщенного вечера. — Какой ужас… — Меня спасло только то, что я не подсел. А подсел ли по такой же логике хён Сонхуна?.. — Их не только заманивают торговать своими телами в обмен на кров и еду, но ещё и предлагают покрывание от полиции — поэтому даже сбежавшим не удается добраться до следователей. Многие боятся, что раскроется факт употребления наркоты, и это навсегда испортит их репутацию. Обычно все попавшие подсаживают вслед за собой, так что с твоим хёном, высока вероятность — случилось то же самое. Но это не значит, что он плохой человек — просто очередной пострадавший в системе. А вообще… На твоём месте я бы не стал туда лезть, каким бы хорошим в глубине души твой старший ни был — вряд ли вытащить его оттуда будет легко. Не говорю, что невозможно. Просто очень сложно. А если он на веществах, то вряд ли ты вернешь все в исходную позицию — химические процессы, знаешь ли, неотвратимые. Надо ли тебе это? — Надо, — твёрдо отвечает ему Сонхун, сильно хмуря свои густые брови. — Ну да, ну да, — складывает ноги крест на крест Хисын, избавившись от очередной сигареты. — Наверное, ты прав. Если он для тебя так важен, как ты об этом говоришь, то почему бы и не попытаться? Раз тебя волнует, как ты должен объясняться. — Мне не перед кем объясняться. — Перед самим собой, я имею в виду, — бросает очередной косой взгляд на подростка Ли, — чтобы в край не потерять самоуважение. Тебе придётся придумать какое-нибудь оправдание, разве нет? Только сумасшедший полезет вслед за тонущим в водовороте. Ещё и зная, что затянет обоих, — Хисын недолго молчит, прежде чем заключить ещё более непонятным: — В следующий раз, когда будешь запутанно думать о людях — вспомни про зубы и про то, какими они бывают. — Что вы имеете в виду? Иногда он будто говорит загадками, пускай на одном с Хуном языке — через слово младшему кажется, что на разных; и понимать Старбакса удаётся чудом. В этот раз Пак ждёт пояснения сказанного слишком долго. Однако, вместо того, чтобы столь легко ответить, Хисын задает встречный вопрос, как будто трясет Пака за плечи без самого прикосновения, а словами. Потому что заставляет задуматься совсем о другом: — Какие бывают зубы, Сонхун? «Хочешь понять, действительно ли тебе это надо? Стоит ли того?» — Мм… — старшеклассник недолго молчит, поджав губы и посмотрев в небо, вместо которого видит лишь бетонные уплотнения эстакады. — Молочные и коренные? Зубы мудрости? — Верно. — Но в этом же есть какой-то ещё подтекст? — А вот об этом и подумаешь, что ж я буду так просто все превеликие мудрости перед тобой выкладывать? Всё равно не поймешь, пока не прочувствуешь на своём опыте — я, как погляжу, ты из таких, кому надо самому удариться, чтобы что-то осознать; смотреть, как бьются другие для тебя недостаточно. А смысл людей, как зубов… Он не так сложен, как кажется. Попытаешь удачу и поймешь, о чем я говорил — к какому из видов зубов у тебя во рту относится твой хён. Просто помни, что, какие бы то ни было — молочные или коренные — все их одинаково больно вырывать. Просто некоторые надо, чтобы на их смену пришли новые, а некоторым замены нет.

***

Но наверное же каким-то образом Вселенная хотела, чтобы эта встреча состоялась? Она подогнала Сонхуну ресурс, причём не только материальный, но и человеческий. Того же Ян Чонвона — Пак совсем не уверен, что нашёл бы хоть что-то без его помощи. Если так подумать, если бы свыше были против повторной встречи, Небеса бы ни за что не дали такой трамплин в виде шанса. Но вот зачем же она, эта встреча, была нужна в самом деле? Наверняка небесное провидение имело какой-то свой план, который абсолютно точно следовал через тернии, но, как ни странно, никогда не обещал закончиться звёздами. И на что Сонхун только рассчитывал? От одних зарослей вёл к другим. Чтобы треснуть розовые очки, под стать некогда цветным волосам хёна — Сонхуну стеклами вовнутрь? Показать, как люди способны меняться? Или насколько одни и те же могут быть многогранными, в зависимости от обстоятельств, на которые они не влияют? Или проверить, готов ли отвечать за свои слова и убеждения, идти до конца? Любить не за что-то, а вопреки? Или она хочет, чтобы он научился искусству «разворота назад» и… Сдался, поняв, что не все цели оправдывают средства? А что делать, если оправдывают? Как можно сдаться, когда ты, даже страдая, всё равно понимаешь, что тебе это зачем-то надо. Сонхун может даже сказать зачем: рядом с Сону ему больно, он топчет его самооценку и Сонхун не слеп достаточно, чтоб этого не замечать. Но с другой стороны, Пак острый помимо зрения на другие чувства предельно, чтобы понимать — без Ким Сону всё еще хуже, потому что просто бессмысленно. Гештальт не закроется так просто, будто это не Сонхун не оставляет себе выбора. Теперь он знает о возможном настоящем, в котором заперт его хён, и, силясь стать рыцарем — мечтает вызволить его из тюрьмы без решеток. Раз он уже знает о том, что случилось. Если Сону действительно столько лет находился в месте, в котором настолько плохо — не в чем его винить. Он же просто… Забыл о родном, человеческом. Есть ли у Сонхуна шанс вернуть его на землю? Вернуть к жизни? Кто ему ещё поможет, как не Пак? Всем людям оттуда же не пригодится уже никто, но пока в прошлом у младшего был только Ким, сейчас у Сонхуна очередь быть той единственной надеждой для воспитателя. Верно… Как и сказал Хисын: добро как грязь, передающаяся из рук в руки. И Сонхуну срочно нужно испачкать другого человека тем, от чего не захочется отмываться. В дальнейшем он не представляет себя ни с кем другим — Паку никто не нужен. А ещё у него есть план. Даже он сам, коли без главного при себе — вот такое вот отсутствующее всепринятие; кто-то о нём вообще слышал? Все говорят, что переболит и пройдет, что потом встретишь нового и обязательно влюбишься повторно, потому что жизнь длинная, а поиск партнера — это человеческая природа, но Сонхун знает, что с ним это не сработает. Он никогда не искал себе партнёра, да и то, что ищешь, обычно не имеет свойства находиться. Оно находит тебя само — но таковое всегда выше чего-то, что можно контролировать, сражаясь за свои границы. Вот и Сонхуну придётся наступить на свои первее, чем то сделает Сону. Эту болезнь называют моногамией, да? Что бы то ни было. У него уже были целые десять лет за спиной, пускай он и думал об идеалистичном образе — не отошёл от него ни на миллиметр ни влево, ни вправо. У него была уйма шансов влюбиться или заинтересоваться кем-то, но ведь этого не произошло! Никто его не интересовал, и Пак отлично отдавал себе отчёт в том, что в дальнейшем и не заинтересует. Потому что он никогда не нуждался в людях, не искал отношений или «кого-то подходящего». Он искал конкретного, того, кто уже был — чтобы себе вернуть. А не позволить каким-то выблядкам полностью перевернуть его разум, превратив его жизнь в ад и изменив самого хёна до неузнаваемости. Сонхун был прав, раз считал, что настоящий Сону-хён жив, но спрятан где-то глубоко, и, поскольку умозаключения Хисына подтверждают эту мысль… Кто он такой, чтобы не попробовать разбудить Сону от сна с открытыми глазами и открыть в нём что-то большее? Ким Сону, кем бы он ему ни стал. Даже если бы хён пришел к нему под видом бабочки — он бы сохранил в рамке; если бы под видом цветка (гербарий), под видом листка на дереве, в котором нет ничего особенного и с виду он такой же, как миллион других — все равно бы подобрал его с с земли и хранил бы в маленькой книжечке засушенным. Он бы всюду искал его, как Ким Сону, кем бы он ни был. Потому что его роль в жизни Пака однажды была слишком велика, а значит меньше уже никогда не станет. Подарок это или проклятие. Расплата непонятно за какие грехи или высшая награда непонятно за какие подвиги. Всё это время, попрощавшись со Старбаксом (как надеется старшеклассник — не навсегда), Сонхун шагает вдоль реки, пока, всё ближе подходя к мосту, наконец не замечает странный блеск на высоте. Мост не кажется многолюдным, но что-то подсказывает, что двигающееся на вершине мигание не может быть сломанным и шатающимся на ветру фонарем, как и отблеском от фар машин; за сегодняшний день Пак насмотрелся на их свет достаточно, чтобы научиться различать. Что-то заставляет его подняться навстречу этому малоподвижному светлячку, чьи размеры едва ли выбиваются за пределы подсветки. Что-то туда Сонхуна тянет, как канатом, в перетягивании которого его сторона проиграла, и вот, он поднимается на мост, на который даже не планировал; здесь нет места для остановки машины, так что встреча с полицейским патрулем ему не грозит. — Ты что, пытаешься покончить с собой? — спрашивает Пак, не боясь, что его интонацию снесёт шквальный осенний ветер, полностью пропахший рекой. — Ну почти. А ты? Притворяешься ясновидящим? — так ни разу на него и не взглянув, так и не подняв голову, но узнав появившегося рядом по одному голосу, парень даже не удивляется, а только и делает, что, переклоняясь через перила, смотрит куда-то вниз, на воду; пока ещё, к счастью, стоя не с обратной стороны моста. С этой высоты невозможно увидеть своё отражение, так чем же он занимается? Высота моста порядка метров, мм. Пятидесяти? Сонхун не уверен, ни разу не считал и не надеется, что придётся. Он лишь хочет оттащить мальчишку сбоку от себя как можно дальше от края, даже пока ему ничего, кроме больного любопытства, не угрожает. — Да нет, ты просто слишком ярко светишь. — А? — чуть грубо орёт, перекрикивая сквозной ветер парень, когда наконец поднимает голову. — Фонарик выключить забыл, говорю, — переходит на тот же тембр Сонхун, жмурясь от порывов ветра. Холодно, пиздец. — А, — очень быстро меняет вопросительное на утвердительное Чонвон и тут же тянется к своему долбанному телефону в надгрудном кармане джинсовой куртки; надо же, ещё и положил той стороной, чтоб светить, как маяк в центре моста для всех сеульских шоссе. — Ты его снизу что ли увидел? — Ага. Он пытался засиять ярче тебя, но так и не смог, — скорее колко, чем флиртующе шутит наблюдающий за попытками выключить фонарик Чонвона. Фонарик на телефоне сам решил пригласить Пака к себе, не поинтересовавшись мнения Янвона — включился внезапно. — Так что насчёт самовыпила? — пытается нащупать чужое настроение Хун, чтобы наконец-то понять, какие меры он должен предпринять и какой разговор завести, чтобы отговорить Чонвона от глупостей; если он всё-таки собирался на них пойти. — Не сегодня, — морщин нос Чонвон, на всякий случай сделав пару лишних шагов от перил, пускай ему и до этого мало что угрожало, — как-нибудь в другой день. А у тебя как дела? Нашёл своего мужика? — Это… Всё немного усложнилось. — Я же говорил тебе, что ты и твой визави оба долбоё-… — Может в нашу жизнь посылают испытания, — с видом блаженного гнёт свою линию Хун, по-хитрому обходя ругательства Чонвона, пока он в раздрае, — чтобы спровоцировать нас творить искусство, потому что сверху уже закончились годные фильмы? И они решили посмотреть на то, что сделаем мы? Что мы напишем и расскажем, — мечтательно тянет старшеклассник, сам становясь подле перил, — покажем. — Уж ты покажешь высший класс, — стервозно дергает верхней губой, и, — твой рот создан, чтобы молчать, — закатывает глаза Чонвон. — И моя проблема в том, что я считаю это комплиментом, — смеётся Сонхун, будто бы принимая его шутку. Они смотрят друг на друга молча, будто оба чего-то ждут. Ветер продолжает дуть, поднимая вслед за собой дыхание реки. — Сейчас за нами, наверно, наблюдает ханганское чудовище. — Оййй, не начинай, ради Бога! — А что такого? По-твоему монстрам тоже не может хотеться понаблюдать за чем-нибудь интересным? Подростки смеются скорее истерично: Пак начинает, Ян подхватывает. Чонвон готов почесать свои лапки о Сонхуна просто потому, что их к нему тянет, чтобы по-братски пройтись по волосам, те взъерошив; Хун раздражает до жути, но в то же время помогает. Отвлечься от того, насколько же отвратительное настроение, а затем незаметно принять, что у Пака такое же. Жаль, что у Вона на протяжении всей жизни. Только если есть такие плохие и неудачные моменты — светлые вещи ценятся гораздо больше. Даже простая простойка на мосту над рекой Хан с кем-то плечом к плечу. На фоне всего плохого эти моменты простой радости подсвечиваются ещё сильнее. О чем они оба думают, стоя рядом на высоте, раз точно не о прыжке? Сонхун изо всех сил надеется, что вернёт Сону себя, а затем и его себе. По крайней мере попробует. Чонвон же надеется только на то, что кто-то отговорит или элементарно отвлечет его от мыслей о самоубийстве, ведь без Чонсона жизнь не имеет смысла: он тихонечко сжимает в руке телефон, на обратной стороне непрозрачного чехла которого хранится фото старшего, Чонсона. И нет, он ни за что не покажет его Сонхуну, ибо… Унизительно признавать себя таким же, как этот безрассудно влюбленный придурок — так ещё и в того, кто этого не заслуживает. Не зря же психологи говорят, что у нас, людей, вызывают раздражение те, кто на нас похожи: они позволяют себе проявлять те черты, которые есть и в нас самих; но вот Чонвон себе на такое безрассудство не давал разрешения, а Хун с какой-то стати позволил. Тем не менее, как бы ни злился и ни отрицал, быть настолько похожим с Сонхуном и сопротивляться этому стало чем-то привычным. Дрожью из рук ушел день, снова исчезали свет и тень. Город измучен суетой, стены дома пропитаны тоской, воздух отравлен тишиной, а душа поет и плачет. Чонвон не хочет сдвигаться с места: ни в полете с моста вниз, ни пешком до туда же. Чонвону срочно нужно прийти в себя. Чонвону срочно нужно прийти. Чонвону срочно нужно. Чонвону срочно-… Избавиться бы от обреченности да одиночества, ведь любая мысль, нагнавшая тебя в ночи в четырёх стенах — неправильная, вот только… Обо всём том же Чонвон продолжает думать даже на улице. — Сонхун-хён, послушай… У меня есть к тебе сомнительное предложение. — Какое?.. — Когда ты последний раз напивался?

***

Разве Чонвон забыл, что было в последний раз, когда до беспамятства напивался он сам? В том-то, наверное, и проблема, что забыл. Он почти не помнит того, что происходило в один летний день — ещё год назад. Как и не в курсе того, что вообще умудрился наговорить, и как бы сильно жалел, если бы вспомнил.

Пьяная моя любовь, пьяная моя — пишет и звонит снова, что не любит меня. Едет после танцев, чтоб кусаться и кричать, и снова в пять утра я отнесу его в кровать. Пьяная моя любовь, пьяная моя. Пишет и звонит снова, что не любит меня. Скинет со стола всё, скинет шмотки все с себя.

А в один день исчезнет, не вернувшись никогда.

год назад, июль 2018.

Напился? Да. Или нет. Скорее нахуярился, как в последний раз в жизни. И если кто-то скажет, что от алкоголя возможно склеить ласты — Чонвон, вместо того, чтобы привычно спорить, именно сейчас в это поверит, но ещё одну рюмку обязательно дольёт и допьёт. Так бы он поступил без сомнений, если бы всё не дошло до того, что из клуба его бы просто выгнали — вывели под белые руки, по большому счёту «по-хорошему». Хотя раньше считал себя кем-то вроде бессмертного, Чонвону придётся признать, что алкашка делает только хуже. И всё равно не ему, потому что нормальный человек не сумел бы выдержать столько, сколько в свои семнадцать выдержал Ян. Разве что отвратительно быть похожим на мать, которые вышла замуж за рюмку водки. Но пусть лучше Вон умрёт от алкогольного отравления и всеобщего отвержения (ведь не к добру валить чела с поддельным паспортом с тусовки), чем от разрывающей грудь грусти: так, по крайней мере, эффект обжига притупляет боль, пускай не позволяет забыть о ней насовсем. Изнутри вырывается бывшая прочно спрятанной злость, а вместе с ней всегда в купе идёт мысль о Чонсоне. Злость главенствует над всеми прочими чувствами. У Пака на экране всплывают самые малые из возможных её проявлений: звучат голосом Чонвона, но только тем, когда у него развязан язык — лишний градус стирает грани нормы и лишает страха опозориться или же упасть в чьих-то глазах, тогда как на трезвую Ян осторожничает не только в сообщениях. Задолбался осторожничать. А Янвон всегда копит в себе очень долго — взрывается только в один миг, когда падает шлагбаум и всех, кто остался по ту сторону, запирает вместе с ним, как в газовой камере. Его праведный гнев — тот самый слезоточивый. Чтобы плохо было не только ему, а вообще всем. Но в данном случае виновата не так жизнь и непутёвые родственники, которые заслужили вылитого ушата чонвонового говна, а сам Пак Чонсон. Потому что он единственный человек, который был к нему добр. И пока на мнение остальных Яну плевать, все именно его реакции воспринимаются в сто крат ярче и острее. чонвон: «ращ ты так не хчешь меня трахать якобы потому о любишь то почиу ты мне ни разыыа не сказа об этом?» чонвон: «ге все эт слова?» Отвратительно быть в позе просящего и нуждающегося, и Чонвону слишком долго было тошно от себя самого: с самой первой встречи с Чонсоном он внезапно узнал о том, что у него, прежде холодного болотного насекомого со всегда холодными конечностями, тоже есть потребность в тепле чужих рук и заботе — эти выводы взорвали мозг своей новизной и сломали горло мнимой самостоятельности. Ян стал уязвим, как только понял, что его пыл и гонор может усмирить только Пак, и это знание сделало его ничтожным на фоне старшего. Сам факт того, что ему что-то нужно в этой жизни. Что он в чём-то нуждается — особенно, когда это что-то может дать хён. Было принято решение скрывать свою уязвимость до конца, но что он творит теперь? чонвон: «где твоё «я тебя люблю тебя», а?» Почему-то именно последнее Чонвон умудряется написать без ошибок — судьба или совпадение, а намёки его ясны. «Боже, как же ему будет стыдно, когда протрезвеет», — единственное, о чём успевает думать Чонсон вместо отторжения, пока старательно ведёт машину, пытаясь не слететь в кювет: подросток отправляет ему эти сообщения, фактически сидя (это очень с натяжкой слов подобрано, потому что в отражении стекла заднего вида всё, что видит Пак — это фактически тело, ставшее водой; иначе как ещё описать тот факт, что на каждом повороте Чонвон переливается по кожаным сидениям, как бескостная жидкость? Настолько надраться надо было, Господи…) на заднем чонсоновой машины, не подозревая, что он так-то не в такси, как ему кажется, а за рулём тот сам ненаглядный адресат, которому удаётся это всё отправлять. Ах, Чонвон даже не догадывается, бедняжка. Это неосознание присутствия Пака даже немного умиляет. — Ох, я до тебя доберусь, дядька, — рычит мальчишка, снова что-то настойчиво строча, потому что наверняка считает, что сказал таксисту в своей голове лаконичное «везите меня домой» (как говорят персонажи в конце фильма), и под домом подразумевал, конечно же, квартиру Чонсона, а не собственную. Старшеклассник был уверен, что везут его прямо сейчас к тому самому «дядьке» на разборки. Вот только этот самый дядька везёт Чонвона домой, и это не конец фильма, а долбанное начало. Не то чтобы Чонсон хоть немного подходит под описание аджосси со своей-то внешностью, да и 35+ при должном уходе необязательно должны относиться к дядькам, просто… Просто хотелось чем-нибудь его кольнуть, а Чонвон толком не знал, чем. Чонсон был слишком идеален, с какой стороны на него ни взгляни — красив, богат, ухожен, с прекрасным телом; и морщины, и трещины на губах ему шли. Всё в нём было гармонично. Это и раздражало. Сейчас Чонвон готов стать первой помаркой в его жизни, решительно настроенный веря в то, что едет к старшему. Но на очередном повороте, который Пак больше не стремится производить мягко (как будто сам уже готов свалиться в кювет от тоски Чонвона) пьяный в дерьмо школьник выпускает телефон из рук, и уже не может найти его после того, как он падет под ноги — куда-то на тёмный коврик. А потом уже не может нащупать верхний включатель в салоне. Хоть немного Чонсон передохнёт от входящих смс, боже. Пак понимает его настроение, однако пытается списать всё на алкоголь. Майский поцелуй под верёвкой с мокрым бельем, перед тем самым открытым нараспашку балконом — не был ошибкой, потому что Чонсон привык ошибки не повторять. А эту повторил далеко не один раз. Вот так Чонвон получил статус «закончившего только среднюю, но не старшую школу» — за нулевую посещаемость его в конце концов исключили, но в будущем парень будет говорить о том, что бросил школу сам. В Корее, как ни крути, ни одно, ни второе не является оправданием — так называемый «чунджоль», ещё более унизительный, чем «коджоль», как клеймо в центре лба. Пожизненно школьник без аттестата, но с запиской. Хоть на том спасибо. Ведь главное, что всё материальное у него есть, и теперь, как бы ни сложились обстоятельства, зарабатывать он умеет и без образования. Чонвон так думал, не понимая, что главная проблема в том, что он навсегда отрезал поступление новых общественных связей. Не зря же говорят, что в университет приходят не учиться, а искать знакомства; а без старших классов туда не берут. Негде было больше искать друзей, обзаводиться связями, когда у него уже была главная. Дни сменялись днями — лица, часы — уплывали мимо, пока перед собой Чонвон видел лишь одно, самым главным в жизни. Сотни оттенков галстуков и кофе, которые он готовил Паку перед походом на работу — только потому, что у Хвэхва были более ранние смены и она покидала дом ещё на рассвете, пока Чонсон спал. Ян полностью занял её роль. А потом, выздоровев, съехал из дома Паков, оказавшись уже не у себя в отчем — а в квартире, которую Чонсон ему подарил. За грустные глаза, похоже, потому что до сих пор они ни разу не спали вместе; обвинить младшего в том, что он на что-то «насосал» бы не получилось, потому, фактически, всё, что получил от Пака, было за другой род помощи. За тёплые отношения с его ребёнком в том числе. Но только ли в них было дело? Чонсон целовал его почти каждый день, отчего спирало дыхание и как рыбы в шторм подскакивали все органы, но главную черту как будто специально не переходил. Прижимал к себе близко, но так и не подпускал под кожу. Это, похоже, и стало причиной нынешней, самой большой досады Чонвона. Он чувствовал себя мало любимым, какими бы поступками ему ни показывали обратного. И может, Чонвон обманывается тем, что физическая близость сделает их самыми близкими, не зная, что этого будет всё ещё мало, чтобы остаться у кого-то в сердце. На данном этапе ему кажется, что нужно свести всё к одному, и дальше будет легче; без пути назад. Как по накатанной. И он прав в том, что дороги назад не будет. Но только для него. Первая любовь нагрянула в худших законах романтических клише — весной. В конце концов всё лицо, которое Ян столь старательно пытался держать перед тем, кто вызывал в нём такие сильные чувства (осознание пришло не то чтобы поздно) — рухнуло; расплылось вместе с тортом, в который можно было бы макнуть кого-нибудь в разгар дня рождения, тем самым испортив праздник. Чонвон потерял лицо перед Чонсоном, потому что столь просто напившись до усрачки, как самая настоящая свинья — закатил дебош в ночном клубе, в который пробрался незаконно. Нарочно вёл себя как последняя шлюха, переходя границы — видимо, настойчиво пытаясь забыться и предлагая себя не в хорошие руки, как полагается созданному для дома котёночку — а во все подряд. Когда хотел только Чонсона. Что ж, у Чонвона, похоже — привычки сами себя не подводят, когда речь заходит о попытках забыться: забыться он мог попытаться в ком угодно, поцеловав хоть сотню левых парней и девичек за ночь (в своих фантазиях разве что), но готовность была. Просто не везло. Вот и охранники, поняв, что само до дома это луковое горе не доберётся — по доброму нажали на первый в быстром наборе его полуразбитого (выронил в туалете) телефона контакт, таким образом мигом дозвонившись до утонувшего в своих бумажках офисного Чонсона. Несмотря на занятость он сорвался по первому зову, только услышав, что: — «Вы ему случайно не опекун?» И Чонсон сам не знает почему, но что-то сподвигло его ответить: — «Да, опекун». — «Парень настолько пьян, что не может идти, но всё ещё цепляется ко всем подряд. Будьте добры, заберите его». — «На всех подряд?..» Это было не в духе Чонвона. К моменту приезда старшего он всё ещё был в клубе, но уже пытался уехать с каким-то более трезвым молодым человеком — пришлось заступиться за Янвона и чуть ли не вырывать его из рук какого-то ублюдка, легко воспользовавшегося ситуацией. Надо ли было это Чонсону, спрашивается? Сначала он спокойно себе сидел в офисе, перебирая какие-то бумаги, а спустя полчаса по велению волшебной палочки в виде стервозного кошачьего характера — уже чуть ли не подрался за младшего в клубе. Пак был вне себя от бешенства, когда не составило труда догадаться, какие виды на пьяного подростка имеют окружающие люди. Больше всего злил тот факт, что Чонвон зацепился за шею какого-то юноши с просьбой «отвезти к хёну», то есть Чонсону, а незнакомец ему подыграл, сказав: «конечно же, я тебя отвезу, следуй за мной». Ублюдок. У Пака и без того были проблемы с гневом, а здесь и вовсе закипела кровь. Страшно даже представить, куда тот урод собирался везти Чонвона и что делать. Пак всё-таки был в курсе, что Ян излишне чист для таких вот мест и людей, что бы из себя ни пытался построить, а обманщиков и уж тем более выродков, играющих на чужих чувствах — Пак ненавидел больше всего. Пришлось снимать свои дорогие часы, закатывать рукава и расстёгивать верхнюю пуговицу рубашки. Отнюдь не из-за духоты. Отвоевать Яна удалось, а дальше дело было за малым. Нужно было отвезти его домой и проследить, чтобы сегодня он его больше не покидал. Зато из-за того чёртового парня из клуба, который пытался обмануть Вона, мальчишка до сих пор думает, что его действительно любезно усадили в такси, а не попытались трахнуть на пьюную. Что он сам увалился на заднее сидение, а не что его туда, перекинув через плечо, как какой-то тяжелый пакет, отнёс Чонсон. Он себе даже не представляет, как плохо всё могло обернуться — занятый только тем, что строчит хёну, наивно себе думает, что всё у него, кроме тошноты, под контролем. И вот, уже в машине, мало того, что Чонвон не вдуплил, что Чонсон уже рядом с ним и настоятельно везет его домой — продолжает слать одни и те же гневные сообщения в надежде добраться до него (а скорее — до его сердца) первее, чем Чонсон доедет уже до своего дома. — Ну нихера себе! — пока буквально орёт, слишком поздно осознаёт Чонвон, что перед ним не придумка, а настоящий Чонсон, когда тот паркуется во дворе его жилого комплекса, привезя домой словно личный водитель, и переходит к задней двери, чтобы по джентельменски открыть её Вону и совсем не по джентельменски выколупать его же из глубины салона. — Что ты здесь забыл?! — Я уже тут давно, если ты не заметил. — Ты не прочитал ни единого моего сообщения! — похоже — это всё, что волнует бедолагу, которого Пак всё-таки вытягивает чуть ли не за ноги полумёртвой тушей, чтобы, в который раз за вечер перекинув себе через плечо, как мешок с костями — хлопнуть дверью фантома и подняться к лифту. — Я прочитал всё, Чонвон-а. В сплывающих окнах, — уточняет Сон причину, по которой в мессенджере не образовалось галочки. И это, похоже, расстроило Чонвона окончательно — его обвели вокруг пальца, и даже не предупредили. — Немедленно отпусти меня! — Дома отпущу. Дотерпи пять минут до квартиры, — остаётся непреклонен старший. И, как думает Чонвон, ему удаётся запустить тяжёлую артиллерию, пока он начинает колотить своими маленькими кулачками по спине Чонсона изо всех сил, которые только остались в теле (их мало) — в ход идут даже ноги, но больнее всего, как думает парень, бьёт именно вот это неистовое и отчаянное: — Какое право ты вообще имеешь меня похищать? Немедленно поставь на место! В смысле какое право Чонсон имеет его похищать? После того, как представился его опекуном, оказавшись первым на быстром наборе — имеет право чуть ли не на всё. Чонвон сам до такого довёл. Привычное «я отвезу тебя домой» медленно превращается в… — Я отнесу тебя домой, успокойся. — Я не люблю тебя! — на протяжении всего пути продолжается активное звуковое сопровождение, как будто Ян запоздало пытается оправдаться за устроенный дебош и за отправленные несуразицы заодно. — Не люблю! Ты мне не нравишься ни чуточку. Ты мне до жути противен. Я ничего к тебе не испытывал и не испытываю. Понятно? — Да-да, понятно, — кивает Сон. И Чонвон надеется, что Чонсон расстроится настолько, что обмякнет достаточно, чтобы его отпустить. Но обмякает только Чонвон, стоит только услышать: — Именно поэтому ты, солнце, оставил мне сто пропущенных и более девяти сотен непрочитанных сообщений? — это слова чуть ли не прижимают младшего к стене. Пак что, специально читал смс в сплывающих окнах, чтобы в конце парада можно было сосчитать точнее их количество? — Чтобы сначала написать, а затем и сказать лично, что меня не любишь? Ехал ради этого на край города, чтобы засветиться перед моим офисом? Специально выбрал клуб поблизости? Ведь не зря Чонвон нашёл клуб черти знает где — именно перед высоткой на Ёидо. — Да! — Ты сам сказал, что не любишь меня, — вовремя подмечает Чонсон слова предыдущего оратора; оратора от слова «орать». — Не переводи стрелки! — верещит Чонвон, пока его, как и вытащили из машины, перекинутым через крепкое плечо доносят до нужного этажа высотки. — Ты ни разу так и не ответил мне словами, о которых я просил! — Говорить такое — большая ответственность. Такое не говорят кому попало. — А я разве из серии «кому попало»?! Напомнить тебе, сколько раз ты целовал мои губы, хён? — Нет, ты не «кто попало», — но больше изо рта Чонсона ничего не выходит. Жаль, что дело в другом: «не кем попало» может быть даже коллега, с которым здороваешься чаще или приветливее, чем с остальными. А Чонвон хочет быть важнее и весомее, пока Чонсон продолжает выполнять чуть ли не очередной свой долг (сколько у него их там накопилось, включая долбанный супружеский?), кое как перенося через порог и закидывая его на кровать следом, хотя на деле получается куда мягче плюхнуться в пучину мягких простыней. — Представь, что перед тобой стоит Рики, — продолжается, как будто после короткой передышки только усиливаясь, пьяная истерика, когда Чонвон подрывается с кровати и бежит за Чонсоном, отошедшим за стаканом воды для младшего на кухню, и кричит тому в спину, пока увязывается следом; как он вообще стоит на ногах? — Твой замечательный сын спрашивает тебя: почему ты меня не любишь, папочка? Почему? Вот и я спрашиваю его голосом. Почему ты не любишь меня, папочка? — крепко сжимает руки в кулаки Вон, пока перед собой видит только коротко стриженный затылок мужчины в официальном костюме. — Я ведь тебе ближе, чем он. Я знаю. Мы целовались и я чувствовал, что ты возбуждён. Много… Много раз. И будет ли Чонвону, который никогда ни с кем не делил постель, достаточно секса, чтобы чувствовать себя любимым? Он сам понятия не имеет, но хочет добиться от Чонсона хотя бы какого-то проявления чувств, раз он совсем не способен на слова… Пусть покажет другого рода действиями. Словно только так Чонвон ощутит себя любимым. — Я дам тебе таблеток для выведения алкоголя из крови, — остаётся холоден на весь поток отборного абсурда Чонсон. Почти невозможно понять, что он чувствует, оставаясь целиком закрытой системой. Хочет ли он Чонвона по-настоящему? Во всех смыслах, а не только в одном ограниченном. — Сейчас. Чтобы к утру протрезвел и у тебя ничего не болело. На это Чонвон подбегает к столу и просто сметает всю вытащенную старшим секунду назад аптечку, включая таблетки и какие-то рассыпанные порошки. Садится на его край, так, чтобы оказаться прямо перед хёном, и. Принимается медленно расстёгивать свою клетчатую кофту. — Хён, — твердит он не своим голосом, звуча, как умалишённый. — Прямо здесь. Сделаем это прямо здесь. Как и ты и сказал, — тяжелый вздох, — сейчас. — Что?.. — Я так решил. Снимает вслед за собой одежду, оголяя ключицы, а затем грудь, живот и… Кто Чонсон такой, чтобы запрещать ему делать то, что он хочет? Прикасаться к Чонвону более серьёзно, чем делал это прежде, не имеет ни малейшего права, вот и придумывает лучшее, что вообще мог сделать — спокойно, молча отворачивается от него. Разве он не понимает, что таким образом Чонсон не пытается его оскорбить — а по-настоящему бережёт? Чонвон может думать, что… — Дело в жене, да? В ребёнке? Почему же ты тогда воспринимаешь меня, как своего второго? Разве своим существованием я не заменяю их обоих? Разве сам по себе не значу больше? Чонсон сделает ему одолжение и забудет о сказанном, когда он протрезвеет. Но речь не о том, что он беспризорник, влюблённый в него. Не в том, что у его семьи уже давно с концами уехала крыша. Не в том, что гены сильны и Чонвон уехал вслед за ними. Не в том, что… Просто Чонвон особенный, вот и всё. Особенный, чтобы не захотеть его обидеть. — Посмотри на меня! — спрыгивает со стола подросток, чтобы стянуть с себя последнее, что осталось. Но слишком долго путается в ремне, который видит только в пол глаза: все перед зрачками идет кругом от градуса, с которым переборщил. — Посмотри! Ну же. Я точно знаю, что у меня красивое тело. Даже дядькам с моей старой работы гораздо старше тебя множество раз говорили мне об этом, намекая на секс, но я всё равно хотел, чтобы именно ты меня полапал, знаешь? Посмотри! — почти что сходит с ума Чонвон, готовый упасть на колени и вырвать все волосы голыми руками. Раз уже идти ко дну, так с песней, раз уж всё рушить и позориться, так до победного. В своём состоянии он совсем не способен остановиться вовремя; да и «вовремя» уже давно прошло. — Почему ты отворачиваешься от меня?.. Но со стороны Пака не смотреть на Чонвона правильно, не вестись на его просьбы — тоже; так лучше хотя бы потому, что: — Сейчас ты можешь быть уверен в том, что делаешь. Думать, что по-настоящему хочешь этого, но. — Что «но»? Разве ты не хочешь того же, что я? Разве тебе не приятны, — Чонвон протягивает руку, но старший вовремя делает шаг назад, заставив кисть Яна чуть ли не сломаться в дрожи, когда отстраняется, — мои касания?.. — голос идёт на спад от разочарования. — Завтра тебе будет стыдно за это, можешь мне поверить. — А если нет? — И хорошо. Но если да — я не позволю тебе о чем-либо сожалеть. Ты мне потом спасибо скажешь. — Себе спасибо скажи, хён, — скрипит зубами Ян. — Ты так сильно злишь меня… Почему нельзя сделать со мной что-то нечто простое? — Чонвон… «Прошу тебя, успокойся», — так и не становится озвучено, потому что Ян успевает перехватить фразу раньше и ответить на неё первее, чем услышит: — Я спокоен! — на повышенных тонах уверяет старшеклассник. — Я просто… Я не понимаю, что со мной не так. Тебе же нравятся мужчины? Тебе нравлюсь я?.. Ты первый меня поцеловал, ты трогал мой живот, мою талию, ты гладил меня своими ладонями, так почему… Почему ты больше ничего не сделал? Почему не зашёл дальше? Это так легко… У меня есть тело, такое же есть у тебя. Просто подойти ко мне и сделай это. Простые движения бёдрами и ничего особенного. Тебе не обязательно любить меня, потому что я тоже тебя не люблю. Нет, даже ненавижу! — Это не так, — и почему он отвечает только на последнее? — Но ты не хочешь меня? — Чонвон стоит только на своём, как заевшая пластинка; хотя в процессе ощущает странное сопровождение, звучащее «как же я тебя ненавижу» не для Чонсона, а для самого себя; Чонвон действительно ненавидит видеть себя таким, даже если не со стороны, поэтому старается не думать, что творит. Раз уже начал, стремится довести до конца. Он жалкий, пока просит столь открыто, и сам об этом знает; а потому не может затормозить совершенно: взгляд хёна, его нежное прикосновение стали бы единственным спасением. — Посмотри на меня. Посмотри, какой я красивый, — и смех, пока он прикрывает руками свои же веки, но продолжает улыбаться, как умалишенный, больше превращается в истерику. Его изящные широкие плечи надрывно дрожат, как при затяжных рыданиях; вот только Чонвон подменяет понятия. — Посмотри же, — младший вцепляется в руку своего хёна, и это, с учётом впившихся в кожу ногтей, должно быть до жути больно, но Чонсон не подаёт никаких признаков, что вообще что либо чувствует. — Посмотри, посмотри, посмотри, — заплывает в истерике Ян, пока бьётся на месте с невидимыми призраками вместо Чонсона; почти что стучит ногами и крутит головой, как малый ребёнок, задыхающийся в криках. А в ответ только тишина, сопровождаемая взглядом в глаза, полным сочувствия. И это ранит. Ранит настолько, что Чонвон хочет растоптать его, лишь бы заставить что-то почувствовать. Эмоции такие тяжёлые и противоречивые: с одной стороны Яну хочется убить его самому, а с другой однажды умереть от его рук. Чтобы Пак убил его голыми и обвёл мелом после, потому что так, в теории, они могли бы быть связаны навсегда. Палач никогда не забывает жертву, у которого отнял жизнь, ведь так? Жизнь или смысл на кону — не важно. Чонвон хочет увидеть в его глазах эмоции. Такие же живые, как собственные. Почувствовать, что в этом болоте он не один. И впивается ногтями в кожу Чонсона, хватая его сильнее, но, когда снова не получает ни толики реакции, а только видит перед собой упорный и терпеливый взгляд — отпускает. Собственные ногти болят и белеют под пластиной, чуть ли не сломавшись от такого нажима, а чонсонова огрубелая кожа на запястьях краснеет с оставленными на ней полумесяцами. Словно он позволяет Вону опозориться до конца, вызволить накопленный гнев — ждёт, пока это закончится, но не участвует сам. А Яну может быть хочется, чтобы его тоже ударили, укусили и поцарапали, и тем самым заставили себя возненавидеть, оттолкнув навсегда; Чонвон не переносит насилие ни в каком виде, совершенно. Однако Пак, словно знает об этом, так и не делает ему больно. От этого только хуже — представить его до конца плохим не получается. Следы сам Чонвон всё-таки оставляет на теле, но что насчёт его души? Почему его так сильно выводит тот факт, что до неё невозможно дотянуться? Что чужое сердце не получится к себе привязать по мановению волшебной палочки, и что где-то есть человек лучше него, раз заслуживает называться женой Пака. Нет-нет-нет. Чонвон заставит его чувствовать. Только к себе и из-за себя. Он отпускает руку Чонсона, разжав пальцы, но только затем, чтобы, набравшись побольше воздуха, как маленькое животное — осторожно наклониться к чужому запястью и вцепиться в него зубами. Чонвон совсем лишается рассудка. Он со всей силы кусается. — Котёночек, ты считаешь, что это правильно?.. — всё-таки вместе с фразой изо рта наконец вылетает шипение, потому что Чонсону теперь тоже больно, но старший пытается перехватить Чонвона в более удобную хватку, а не, оттолкнув, от него отбиться, как от дворового кота, которым он и является. Как Чонсон продолжает выносить младшего? Почему у Чонвона не настолько стальные нервы, как у этого взрослого мужчины? Котёночек? Котёночек… Почему это обращение всегда бьёт под дых сильнее, чем мог бы ударить кулак? Чонсон никогда не даст Чонвону сдачи, даже если он сам распустит руки или зубы, но. Но лучше бы было по-другому. Руку Пак ни за что не поднимает, но надо же как-то усмирить — обездвижить, даже если придётся связать рукавами собственной рубашки. Чонвон никак не успокоится, потому что у него в голове не укладывается. Старший не хочет его, потому что у него есть другой любимый человек? Речь совсем не о жене, а о другом любовнике. Он с кем-то спит кроме жены? С кем-то, кто не Чонвон, раз его не хочет? Но почему тогда столько раз помогал чуть ли не беспризорному мальчику? Чего он искал на этом берегу? Может, Чонвон его неправильно понял? Или что? Как могло быть иначе: ему не хватало ни жены, ни собственного сына, и он нашёл форму, в которой оба они соединились в идеал, в одном человеке — Янвоне. Разве не так это было? Но почему отказывается от него теперь? Он мог не садить к себе в машину, мог не обрабатывать раны, мог не оставлять у себя дома, мог, в конце концов, не целовать, мог просто забить и максимум — простить Чонвону глупость и не обращаться в полицию, но он сделал слишком много для того, чтобы сейчас просто отнекиваться. Добро наказуемо, сука. Он не может так поступать, иначе будет подлецом ещё большим, чем мог бы быть, переспав со старшеклассником. Чонвон уже разделся и не чувствует, что дорога назад есть; даже несмотря на то, что к нему ни разу не прикоснулись и даже не взглянули. Он уже стоит голым, перед ним. Чонвон с самого начала знал, что у него есть жена, но почему так больно? Потому ли, что есть ещё и ребёнок? Это он тоже знал. Больно потому, что всё равно, несмотря на всё это, не прислушался к здравому смыслу? Янвон понимает всё неправильно, когда Чонсон делает шаг назад, чтобы снять с себя пиджак: на доли секунд ему даже начинает казаться, что… Получилось добиться своего. Но как бы не так. Пак проявляет темперамент только в резкости движений, когда послабляет воротник и чуть ли не срывает пуговицы — он раздевается лишь затем, чтобы, заполучив ткань с более длинными рукавами (из своей белой, офисной) и растянув галстук, приблизиться к младшему. Относительно осторожно повернуть его к себе спиной, заставив наклониться, нагнувшись, и будто специально крепко хватает за талию. Ян вздрагивает от неожиданности, и пока его дурманят касания и тот факт, что его просят упереться в столешницу — мальчик слишком легко обманывается, поддаваясь. И когда его руки хватают, зажимая за спиной — тоже. Верит в лучшее ровно до тех пор, пока стоящий сзади полуголый Чонсон не стягивает их белой тканью и не фиксирует полосой галстука. Твою же мать. Как он вообще?.. До такого додумался! Зачем было его связывать, вот просто зачем, а, Чонсон-а? Чонвон кусается, кричит, вырывается, пока Пак крепко его обнимает. Но не затем, чтобы поделиться теплом. А чтобы отвлечь и вслед за руками чем-нибудь завязать ещё и ноги. Старший умудряется стянуть с младшего уже бывших растеннутым ремень, чтобы закрепить им тело покрепче, обездвижив, но подросток так просто не поддается. Запах на пиджаке Чонсона, откинутый неподалеку, таким донельзя тяжелым, как будто в ноздрях есть орган, который раздавливают молотком, как могли бы раздавить сердце. От чонвонового уже и так одни лишь останки. Он помнит свои брыкания размыто, потому что в моменте продолжает кричать, потеряв над собой обладание. Или же обладение совсем не теряет — просто позволил себе лишнего, чтобы позже скинуть на алкоголь. Если, разве что, Чонвон сам ничего не знает. Может, младший демонстрирует полностью противоположные чувства, но, на самом деле — Чонсон обо всём правильно догадывается, читая эти грубые и двусмысленные сигналы. Ян не хочет, чтобы его заставляли засыпать и успокаиваться, а это и случится, как только Пак удачно его свяжет. Невероятным образом Чонсон успевает схватить его за выпутавшуюся руку, чтобы не позволить ей размахивать в том же темпе и не заехать себе по глазу. Потому как он, сколько бы сдержанным по отношению к Вону ни был, как бы ни имел желания дать ему сдачи — перевязывает ткань на руках крепче, сверху закрепляя ещё и его же ремнем. Чонвон не в себе, чтобы воспротивиться этому. Еле стоит на ногах и в глазах у него всё двоится — бьёт пяткой тоже наугад. Чонсон даже получает острым локоточком в ребро и тут же его перехватывает, чтобы, подняв брыкающегося Вона на руки, оторвать его от земли. К этому моменту оба запястья оказываются скреплены прочным жгутом из разных слоев одежды. И, перекинутый через плечо, мальчишка чувствует, как его несут в спальню. Чонвон обмякает, когда понимает, как всё вокруг кружится, но злиться не прекращает. Скорее продолжает обессиленно биться связанными руками, но встречая под ладонями любимые лопатки проигрывает желанию в них уткнуться. Снова вдохнуть родной запах. Чонсон терпит ощущение кулаков на собственной спине, дёргающиеся ноги, а затем и чувствует, как младший медленно сдаётся, уставая. — А если я исчезну… — говорит Ян тихо-тихо, пока, почти плача, шепчет, утыкаясь в голую кожу спины Чонсона; такой теплый, мягкий, родной, пахнущий этим неповторимым запахом совсем не парфюма — а природно, его кожей… Такой больше нигде не учуешь, нигде не купишь, нигде не найдешь покоя; так пахнет вся его одежда и тело, а не флакон с духами. От него всегда вкусно и приятно. — Из твоей жизни… — Насовсем?.. — зачем-то отвечает вопросом на вопрос мужчина. — Да. Возьму и уйду, исчезну раз и навсегда. — Ну… Попробуй, Чонвон-а. Пишет и звонит снова, что не любит. Едет после танцев, чтобы кусаться и кричать, и снова в пять утра Чонсон относит его в кровать. Чтобы, связанного, укрыть одеялом, заставить уснуть, согласившись обнимать столько, сколько понадобится, но всё равно не прикоснуться в неправильном смысле. Вот такой был пиздец в их отношениях раньше, а потом все улучшилось. Наверное. Не всё так однозначно и никогда не было. Чонсон — не плохой человек. Но и хороший далеко не для всех. Как бы Чонсон ни оттягивал и ни пытался уйти от взваливания лишней ответственности на свои плечи, в конце концов, пусть и не в тот самый день, Чонвону удалось довести дело до первой близости, которая получила простое название — секс, а не та самая «любовь телами». Чонсон сделал это так, как будто нарочно пытался от себя оттолкнуть, навсегда отбив желание Яна лезть туда, куда ему не следовало с самого начала. Пришлось сделать так, как Чонвон того просил, потому что он не переставал даже после того, как протрезвел. В день, когда всё должно было случиться уже без участия алкоголя, младший жутко переживал, ещё не зная, что секс совершенно не равняется любви, а его розовые очки спадут с треском в сторону зрачков даже после того, как своего удастся добиться. — Повернись спиной и приподними таз, — звучало довольно холодно. — Но как я смогу видеть тебя? — В первый раз посмотришь на простыни, ничего страшного. — Но хён… — Эта поза самая безболезненная для начала. На твоём месте я не стал бы испытывать судьбу. Чонвон же сам этого хотел — вот и получил, чтобы расписаться. У старшего не было задачи сделать так, чтобы подростку понравилось всё, что связано с запретной темой: не хотелось его в это втягивать, и Чонсон верил, что это будет первый и последний, поэтому не разменивался на тельячи нежности. Он не старался запомниться, как что-то, по чему можно было бы скучать. Просто, как и просил Чонвон, осуществил то, в чём нет «ничего сложного». Их первый секс (первый в жизни самого Чонвона, но понятное дело не Чонсона) не был нежным или романтичным. Скорее весьма болезненным и немного грубым, потому что Ян не привык к тому, что в нём, внутри, находится что-то больше привычных размеров — двух-трёх пальцев, с которыми справлялся самостоятельно, а старший не пытался быть романтичным или обходительным нарочно. Чонсон как будто просто согласился лишить его девственности, чтобы у мальчишки отпало любопытство и он больше не повторял. Так и удалось встретить свой очередной первый опыт, уткнувшись лицом в подушку — на ней же мелкими точечками остались и проступившие слёзы; ни то от обиды, ни то от физических неудобств. Чонвон тогда дотерпел до конца, но отнюдь не до своего «хорошо». К сожалению, постельный вопрос не оправдал надежд. Даже с членом внутри себя Чонвон не почувствовал себя любимым Чонсоном. А на следующее утро на столе младший, что едва ли мог передвигаться в прямой походке — добравшись до кухни обнаружил гораздо большую сумму, чем то, что ему оставляли за домашние заботы и уход за Ники. Это были достаточно крупные именно долларовые купюры — самая стабильная валюта, как для того, чтобы хранить и накапливать; с воной, что быстро обесценивалась, Вон не смог бы жить, ни в чем себе не отказывая. Почти три тысячи зелёных. Хватит не только на коммунальные платежи, а на порядка два месяца жизни. После первого секса Чонсон оставил ему деньги, словно в издевательской шутке «это тебе на психолога», — трактовать это можно было по-разному, пускай старший вряд ли преследовал цель оскорбить подростка: на месте Чонвона можно было обидеться, увидев в этом жесте подтверждение или даже обвинение в том, что «ты — просто очередная шлюха, которой платят за близость», или же наоборот порадоваться, посчитав это подарком, а подарки могут дарить и любимым, просто они бывают разными. Чонвон искал любые оправдания даже после того, как, после столь болезненной ночи проснувшись совсем один в пустой квартире, потому как Чонсон ушёл гораздо раньше, даже с ним не попрощавшись — выбрал принять доллары без лишних слов: в его жизни не было ни дня, чтобы он не нуждался в финансовой поддержке, поэтому сложно было его в этом обвинять. Изначально бросаясь под колёса чонсоновой машины Ян был заточен на деньги и именно на такой исход рассчитывал, но не имел понятия, насколько влипнет, получив гораздо большую сумму. Как и соответственную плату за все эти деньги. Жаль, что хён не был нежен с более чувствительными частями его тела так же, как был нежен с его ранкой после той маленькой аварии или с огромным увечьем после завода, которое он залечил практически собственными руками — это всё, о чем Вон волновался. Чонсон позабыл о ласке после, когда они стали ближе — и так себя повёл, потому как надеялся, что оттолкнёт от себя свой запретный плод и мальчик о нем забудет, обидевшись. Оставил деньги в виде моральной компенсации, чтобы окончательно унизить, но Чонвона это не напугало. Поэтому, когда они переспали ещё раз, а затем ещё и ещё, многое в поведение старшего изменилось. Дороги назад же всё-таки не было — вот Чонвон и пришёл снова, а, раз оттолкнуть младшего не получилось даже чем-то таким, Чонсон перестал пытаться строить из себя кого-то жестокого: перед столь прекрасными глазами, полными любви, его надолго не хватило. С Чонвоном больше не получалось быть грубым. Чонвону больше не пришлось напрашиваться. Теперь старший сам к нему приходил. Отныне Чонсон не только дарил ему своё тепло, но и целиком закрыл материальную сторону, начав содержать; он просто сдался перед принципами, не выдержав вида младшего, и перед ним, столь маленьким и простым на фоне усложненного и запутанного мира, Пак оказался слишком слаб. Так всё закрутилось, став ещё хуже — когда казалось, что ниже падать уже некуда, они… Пробили дно.