november 26th ‘ 2019 ‘ наберусь сил, и обязательно тебя брошу.
25 мая 2024 г., 19:17
Мы обязательно с тобой встретимся. В пределах не существующего на календаре дня. В пределах отсутствующего на картах адреса — в Сочо 13, тридцать третьего февраля.
***
Небо такое же сюрреалистическое, каким было, когда пришёл сюда впервые. Иногда, глядя на все эти дымчатые облака, до которых получилось бы дотянуться первее, чем до проводов в двух метрах над головой, кажется, что ты находишься в какой-то манге; кругом похожие, завораживающие виды. А Сонхун переставляет ноги по району с такой уверенности, словно не способен пострадать или умереть — главные герои же не могут сканать в начале сюжета. Но и половина видов, якобы нарисованных в манге, это просто отфотошопленные под картинку фото, (ох, все прям как с людскими отношениями: это все просто подмена вокруг) а Сонхун находится в реальности, в которой герой может выпасть из сюжета в любой момент, просто потому, что всем на него наплевать; главных по сути не существует. Людям всё равно друг на друга и чужие страдания, но Пак выбивается из этого круга только тем фактом, что ему никогда не станет всё равно на Сону. Хён для него главный даже в мире, где все одинаково обездолены. Именно поэтому Хун здесь. Снова. В районе, где живёт Сону-хён, вопреки серости его квартиры, которую Хун запомнил чуть ли не кожей и коленями, ударившимися о холодный паркет, пока он сидел на коленях — как будто намного более солнечно, чем во всех остальных местах. Прекрасная жизнь вокруг, отчего-то, никак не может зайти за порог места, в котором живёт старший, поэтому Паку придётся принести счастье в пакете из круглосуточного и ждать, пока хён согласится его раскрыть. Как бы много здесь ни было проводов, на которых хочется разве что повеситься вдвоём. Сонхун добирается до нужного дома, когда видит, как из него выходят несколько высоких мужчин в крайне весёлом настроении. Они не выглядят особенно и ничем не выделяются на фоне других жителей района (помимо того, что на вид чуть более развязны, чем простые люди), однако что-то подсказывает Паку голосом самой интуиции — они не жильцы, а покидают квартиру Сону-хёна. Так почему-то кажется. Пак, проведя их недобрым и настороженным взглядом, пытаясь стереть с лица нахмур перед стуком в дверь, наконец попадает в помещение, в котором даже не успели запереть дверь. Это добавляет нервозности и волнения в первую очередь не за себя, а за старшего, когда Хун начинает перебирать варианты и один из них звучит так, будто случилось что-то совсем нехорошее; плохие вещи происходили с Сону и без того, но речь идёт скорее о неотвратимом. Так и хочется спросить «почему оставил дверь нараспашку» и «ждёшь ли кого», но. Когда без спроса вломившийся (просто открывший и без того открытую дверь) Сонхун встречает взглядом Сону в одном халате, опирающегося на стол, сразу же понимает, что к чему. Из помещения тянет свежем варенным кофе 3 в 1, а не алкоголем, как обычно. Вокруг нет даже пустых или разбитых бутылок и всё, вроде, выглядит немного более ухоженно; если игнорировать тот факт, что само состояние квартиры по-прежнему плачевно. Судя по виду старшего, который даже не может сесть, казалось бы, от боли в пояснице (и не только), держа кружку на весу и глядя в пустоту — сразу же становится понятно, что происходило здесь минут десять назад. Сонхуну не показалось, но в целом он пришёл вовремя. Жаль, что после того, как старший обслужил аж троих за раз. Повезло только, что Сонхун, не имевший опыта в том, чтобы сводить чью-то жизнь к концу — переубивал бы их всех к чертовой матери, столкнувшись в квартире Сону-хёна. Ну или же они его — среднего не дано. А так последствий несостоявшейся встречи удалось избежать. Он замирает в центре, прекрасно зная, что Сону-хён его видит; а удивленным не выглядит всё равно, словно знал или на каком-то другом уровне чувствовал, что Сонхун из тех, кто вернётся. Упёртый малый — жаль, что к собственной беде. — Зачем опять пришёл? — звучит притупленно, когда Ким успевает немного отпить из чашки; наверняка шмурдяк по вкусу, раз настолько дешевая жижа. Всё, о чем может думать Сонхун, так это о том, что мог бы хоть пойти батрачить на завод, но купить ему нормальный кофе. Мама в Ёсу обожала только качественные зёрна, которые сама же перемалывала, поэтому Сонхун научился за время, что варил родительнице капучино перед работой. — Увидеть тебя. — Увидел? — и на короткий кивок. — Уходи. Но эти слова бьются о Сонхуна, как горох о стену — ему от них ничего. — Хён, тебе же нужны деньги? — Тебе***
чонвон: в моей квартире мы не сможем встретиться, как и в твоей. эти стены сведут меня с ума скорее, чем мы успеем всё обсудить. чонвон: поэтому могу предложить только встречу на третьей территории. чонвон: если она тебе по-прежнему нужна. Чонвон, зная, что у него в квартире находится Сонхун, понятное дело, не желает сталкивать его лбами с Чонсоном — он мог бы очень даже, но попросту к такому пока что не готов. Поэтому, откидывая оба варианта (не стремясь звать в свою или возвращаться в квартиру старшего, из которой едва ли сбежал в последний раз), он ставит Чонсону ультиматум. чонсон-хён: Мапо-деро, Мапо-гу 8, отель Нару-геллори, последний этаж 1127 комната. С сегодшняних пяти вечера до двенадцати после обеда следующего дня. На который старший, как ни странно, всё же соглашается без лишних расспросов. По-деловому всплывает только время встречи и адрес. Он слишком долго пытался уговорить Чонвона поднять трубку в переписке, поэтому находится не в том состоянии, чтобы выбирать самому и ставить выгодные себе условия. Теперь всё зависит от Чонвона; но и только потому, что терпение Пака пока ещё окончательно не подошло к концу. Можно было обойтись пятидесятью тысячами вон, сняв самую дешманскую комнату на ночь в каком-нибудь проходном мотеле — ведь во встрече ничего такого, она не особенная и не долгожданная; такой видится для младшего, по крайней мере. Да и всё равно Чонвон не собирался оставаться на всю, а только поговорить и уйти, но. Чонсон, не изменяя своим привычкам — потратил полтысячи долларов за ночь в одном из самых дорогих отелей Сеула с видом на Ханган; и зачем, спрашивается? Он считал, что это заставит Чонвона остаться? Вряд ли. Богатством его уже не удивишь. Но удивляет то, что впервые из-за мальчишки его хён пренебрегает рабочими обязанностями: видимо, наконец-то просекает, насколько серьёзный диалог у них должен состояться, и что переносить его уже некуда. Чонсон принимает инициативу, пока предлагают, и отговаривается на работе, что у него появилась не запланированная встреча с деловым партнёром. Жене говорит всё то же самое, планируя потратить на выстраданное «свидание» с беглым любовником как можно больше времени. Просит домашних не ждать после работы. Чонвон же добирается сюда на автобусе, идущем с краю реки, как и привык; на горизонте догорает закат, отражаясь блеском в воде. Он ждёт ещё какое-то время, добравшись до здания, пока лифт поднимется на последний этаж, в самый верх, когда ни намёка на некогда догорающее солнце в небе уже не остаётся. Чонсон, как оказывается, приехал ещё раньше, будучи привычно, в официальном костюме. Прямо из офиса? Надо же. — Чонвон! — он тут же подскакивает с места, когда слышит, как открывается специально накануне не запертая дверь, а Чонвон переступает порог. Узнаёт его по шагам. Старший на полных парах подбегает к старшекласснику, явно стремясь обнять, но Ян делает ровно шаг назад, всем своим видом показывая, что не рад этой идее; Пак, тем не менее, успевает положить обе ладони на его щёки, вопреки попытке отстраниться, и, глядя в глаза, принимается выпытывать: — Где ты был всё это время? Почему не брал телефон? Ты хотя бы представляешь, сколько раз я срывал трубку? А замки… Ты что, поменял пароль на двери? И всё это по-прежнему, как бы волнением ни было пропитано, звучит мягко. Никто не ругает Чонвона. О нём беспокоятся. Чонвон не обращает внимание на до безобразия дорогую мебель, огромную двуспальную постель, парные халаты в приоткрытом шкафу, цветы на столике, сервис в виде изящных бокалов, вина и фруктов на нем же, приятный запах с очистителем воздуха, стеклянные двери со столами, огромный балкон и сам вид. Пока слышит все эти вопросы, он может думать лишь о том, что где-то там, дома — оставшийся в квартире Сонхун знает пароль от первой двери, а вторая для него не помеха, ведь Вон стал оставлять ключи под ковриком; чего никогда не делал для Чонсона, потому что у него были свои, открывающие и подходящие под все двери. И увы, речь не только о входных в квартиру. — Разве тебе не всё равно? — вопреки всему, что прежде сказал Чонсон, Ян звучит холодно; из всех путей выбирает идти наперекор. — Разве я не пустое место в твоей жизни? — Мне? Всё равно? Ты совсем сдурел? Чонсону действительно не всё равно. Он думает о младшем слишком часто, даже чаще, чем можно понять — видит намёки о нём в каждой мелочи, встречающейся на улице. Он редко ходит с работы или на неё же пешком, не пользуется общественным транспортом, но даже за тот короткий отрезок, что прошагивает с подземной стоянки в офис — в каждом встречном с другого этажа пытается нащупать знакомые черты. Намеренно и не. У одного ямочки, как у Чонвона, у второго цвет волос, у третьего плечи почти такие же широкие, у четвертого тоже угловатое лицо, будто пятиугольник, у ещё одного тоже верхняя губа тоньше нижней — если поискать, можно запросто найти тысячи сходств в каждом встречном, но. Сколько ни ищи и ни находи похожего вокруг — ни одно человека, который мог бы сочетать в себе все его, а значит милые глазу (или сердцу) качества разом. Чонвону, конечно же, нет замены. Чонсон с этим почти смирился ещё в самом начале, потому что о младшем напоминает сам город. И так была абсолютно всегда — потому Пак так и не смог от него отказаться: и когда приехал за ним, травмированным, в индустриальную часть, и когда закончил с лечением, выходив мальчишку. Столько раз мог отпустить на свободу — а не стал ни единожды. А разве это было возможно, когда каждый километр, преодоленный на счетчике фантома, был пропитан Чонвоном? Везде и всюду. Рекламные постеры с школьной формой, одеяла с овцами на этикетке, ботанические сады, подписи на ресторанах, на которые засматривается, пока стоит в пробках на Каннаме или выезде из острова — никуда от этого не убежишь; да никто и не пытался бежать. Ян родом из Ёндынпо, и ближе к Каннаму с противоположной стороны города, всё Паку кричит о нем ещё сильнее, потому что там даже есть пару ресторанов «тонкассы ёндынпо» — иногда, когда просто проезжает мимо, сразу все мысли о Чонвоне. И вроде бы в столь низкосортной как для кошелька Пака и его самого столковке он ест. Опять-таки, только из-за того, что место ассоциируется с Чонвоном. Кажется, уверенный в собственной (пусть и максимально странной как для такого слова) не физической, но платонической преданности, Чонсон не понимает, к чему клонит Чонвон с первого раза — придётся объяснять по-другому. — Ты знаешь, какая у твоего сына любимая книга? — вместо тысячи оправданий задаёт Ян встречный вопрос. — Книга про городские легенды, — хмурится Сон, так и не догоняя, что такого случилось, раз Вон выпал из жизни впервые настолько серьёзно и без ответа. Ох, какой хороший отец. Про своего ребёнка, как и про Чонвона, он всё отлично знает. — Что ж. Ты прав. — Причём здесь это? — никак не понимает Чонсон, в какой-то момент начиная считать, что над ним просто шутят, пытаясь, судя по всему, отомстить за увиденное в шкафу. — Ты хотя бы можешь себе представить, насколько сильно я переживал, пока ты не выходил на связь? Чонвон имеет право злиться, но у всего же есть свои границы — Чонсон пришел извиниться. Не чтобы его простили, а чтобы Янвон перестал чувствовать себя плохо, и всё поскорее вернулось на круги своя. — В любимой книге Рики, там, где сборники городских легенд, есть ещё одна, где рассказывается про червя, который живёт в человеческих костях и медленно выгрызает их изнутри, — расстроенно хмыкает Ян, — наверное, её придумали неспроста. Любой вымысел стоит на какой-то правде, даже если в итоге сильно изменен, разве не так? — Так, но… — Потому что как минимум я чувствую эту легенду на себе. Чувствую, что твоя любовь, — Чонвон осекается от того, что сказал, — или то чувство, которое снова и снова заставляло тебя мне звонить, когда я исчезаю — тот самый червь. Он разрушает мои кости изнутри, вызывая боль даже там, где её быть не должно. По всему телу. — О чём ты говоришь, Чонвон-а?.. «О том, что хочу, чтобы ты либо пришел ко мне и остался навсегда, либо наконец соизволил исчезнуть из моей жизни. Тоже, как понимаешь, насовсем» Но вместо тысячи слов Янвон выдаёт только лаконичное: — Скоро Соллаль. И на этом, быть может, можно было остановиться. Чонвон с Чонсоном впервые напряглись в отношениях из-за того, что Пак был с семьей на прошлый Новый Год. Как раз время, когда семейство Яна затеяло очередной побег от коллекторов, но на этот раз подальше — в Америку; сразу у них этого, конечно, не получилось, но пока вокруг царил хаос, никак не связанный с приятными праздниками — Чонвону хотелось, чтобы его кто-то забрал из этого Ада. Но Чонсон не смог. В первую очередь, конечно же, потому, что на его уютном безопасном островке место уже было занято. Поэтому проблема, как и корень ссоры, совсем не новы. — Мне кажется, ты всё-таки чего-то не понимаешь в силу возраста. Пока ты свободен и не связан узами брака… — но старшему не дают договорить; не для того младший приехал аж сюда, чтобы слушать что-то такое. Как же сильно злит. — Но увы, несмотря на свой юный возраст я пережил и знаю уже всё. — Чонвон, в жизни… Всё не может быть настолько гладко. Бывают вещи, которые идут не так, как ты того хочешь. — Да что ты, хён, — он сбрасывает с себя его руки, впервые ощутив от них настолько сильное отторжение. Как Чонсон вообще мог такое сказать? Ладно ещё кому-то другому, но Чонвону?.. Зная о его истории? — Америку мне открыл! А бывают вещи, которые идут так, как я хочу? Ты мне лучше это скажи! Чонвон долго терпел, а в итоге таки психует из-за Соллаля. Какое унижение — признаться в том, что больше всего его смущает нечто такое. И виноваты желания ощутить праздник, потому Чонсон ему столько всего давал, чтобы в итоге слиться с главного. Порой хочется, чтобы тебе просто пообщели — даже то, что не получится выполнить; но Пак не способен и на это. Ни на какую ложь. За такое отношение следует быть благодарным, но вот, вместо этого семнадцатилетний подросток — о, какое удивление — ведет себя, как семнадцатилетний подросток, срываясь. — О, новая эмоция. Вау! — Чонвон наконец повышает тон, как бы ни хотелось сдержаться — постепенно сдается, перегреваясь. Хоть Ян не был наивен, чтобы понимать, что так оно и случится — почему-то всё равно, видимо, в нём жила какая-то призрачная надежда, которая и принесла столько боли в итоге, разбившись о твёрдость реальности. Чонсон всё равно в любом случае выберет семью и свои обязательства, а не его. Ян никогда не станет центром Вселенной, поэтому изо всех сил желает отправиться в другое место, чтобы найти какую-нибудь другую. — Я не прошу у тебя каждый день. Я прошу только пару, но главных. — Мы не обязаны делать абсолютно всё вместе, Вон-а… — А что мы делаем вместе, кроме того, что спим? Подскажи-ка. Бьёт на отмашь и отчего-то по-больному. Чонсон никогда не видел его просто телом, но, что бы сейчас ни сказал — прежде совершённых действий будто недостаточно, чтобы это опровергнуть: они виделись только в квартире, где жил Чонвон, никуда не ходили — ни на прогулки, ни на свидания, ни в рестораны, ни даже элементарно, к реке. А Чонвону и такого могло бы быть достаточно, но для Чонсона же это уже было слишком. Не появлялись на людях, не знакомились с родственниками друг друга, не представлялись даже в качестве друзей. «Всё», которое есть у Чонвона — равняется «ничего». И пока вся страна разъедется по деревням, Сонхун при худшем раскладе рванёт к своему старпёру, потому что всё в любой момент может наладиться, и будет жить с ним на свои последните деньги… Чонвон один останется наблюдать за тем, как Чонсон уезжает вместе с женой в деревню к дальним родственникам (так же принято в лунный новый год), и старший даже не будет чувствовать себя виноватым, ибо делает то, что от него ждут. Так правильно поступать, не уделяя времени любовнику в семейный праздник. Наверное, для кого-то это прозвучит, как мелочь, но. В Новый год город полностью пустеет — самые крупные передвижение следуют от Сеула к деревням, когда супруги, собирая манатки, шуруют к бабушкам в деревни. Столица превращается в город-призрак, а кто тогда такой ты, когда там остаешься? На улицах ни души, катается перекати поле. Негде поесть и погулять, нет способа отвлечься. Все напоминает о том, что Чонсон уехал с другими людьми. Нет ничего плохого в том, чтобы оставить Ян Чонвона в одиночестве — они же не обязаны делать всё вместе; ну и что с того, что не делают почти ничего? Чонвон даже ни разу не вспылил по поводу того, что, крутясь в крупном бизнесе, Чонсон был настолько осторожен с личной информацией, и якобы не выпячивая свою семью напоказ, что ни разу не согласился на совместное фото. Фотобудка за пять тысяч вон, черти бы её побрали — это что-то настолько сложное? Один щёлчок и ты получаешь бумажку с двумя лицами, которые кроме тебя больше рядом никто не увидит; но так у Яна, по крайней мере, было бы хотя бы что-то парное со старшим. Относился ли Чонвон тоже к его семье в каком-то извращенном смысле, если Пак отказывался фотографироваться даже с ним, сохраняя приватность? Младший до сих пор не знает, было ли это правилом в виду осторожности, либо же хён настолько не доверял ему, боясь создавать компромат собственноручно и однажды спалиться перед женой? Мол, почему это ты ходишь на свидания с нянькой нашего Ники? Во всяком случае, именно по этой причине под чехлом Яна была одинокая фотография с Чонсоном, а не вдвоём с ним. Совместных не было ни одной. Какой вообще след в его жизни Чонвон тогда оставил, если был фактически невидимкой, не существующим, словно какой-то призрак? У него медленно начинают опускаться руки от каждой мысли об этом — на этот раз не только метафорически; кисти просто обвисают по швам, когда Чонвон оказывается на грани достаточной, чтобы произнести вслух то, чего бы никогда не смог в нормальном состоянии: — Давай расстанемся. И это оказывается так легко озвучить… Удивительно. Почему же Чонвон так долго откладывал? Представлял себе, что на него упадёт глыба камней, а она, напротив — спала с его груди. Вот только: — Нет, — чонсонов ответ снова отплясывает на горле чечётку; топчется по гордости Яна. Неужели он должен унижаться и умолять Пака сжалиться, чтобы тот просто… Позволил ему уйти? — Почему? — для начала хотя бы поинтересуется. — Я же знаю, что ты будешь жалеть. — Может тогда ты мог бы… Развестись? — Ты знаешь, что сейчас это невозможно. — Но возможно потом? Они так и продолжают стоять посреди шикарного номера — на Чонсоне блестят только фирменные часы, а Чонвон не чувствует себя счастливым от слова совсем. Разговор постепенно уходит в какую-то степь, делая то, чего Чонвон боялся — скатывается в истерику. И вот, не успевший толком понять, как это произошло, спустя минут десять однотипных споров без правильного ответа, в котором своими доводами Чонсон всё равно выигрывает, Чонвон ловит себя на том, что, стоя перед ним, рыдает взахлёб. И просит себя отпустить, потому что знает, что ни один из важных дней и семейных праздников Чонсон не застанет вместе с ним и впредь, а не только в этом году; даже если захочет, и всё потому, что Чонвон не был, не является и впредь не станет его полноценной сеьмей. Никогда. Ян чувствует, что давно перешёл черту, когда ещё можно было остановиться. Так зачем сдерживаться дальше? И Чонвон, как на волне, поднимающейся всё выше, выпаливает то, во что сам не способен поверить. А спасает его в данный момент лишь отменная актёрская игра — тот факт, что он успешно обманывает себя первее, чем Чонсона: — Я заведу семью и буду жить свою жизнь, — тараторит он сквозь целое море из слёз, едва ли успевая вдыхать воздух в автоматически схлопывающиеся лёгкие; словно от боли организм решил запустить процесс самоуничтожения и выйти из ситуации, где должен реветь перед Чонсоном и говорить подобные вещи, хотя бы таким способом. Чонвон даже не делает пауз для лишнего вдоха, теряя все запятые и прочие знаки препинания, лишь бы выговориться поскорее, пока Пак не перестал его слушать или не заткнул любым другим способом: — Женюсь, и у меня тоже будут дети, как сейчас есть у тебя. И я больше не буду один на праздники и в другие дни. И я больше не вспомню о тебе ни на одну минуту, потому что буду занят своими делами и своими людьми. Я буду таким же занятым, как ты! И меня ты больше не увидишь, — почти что трясётся в открытую Чонвон, изо всех сил игнорируя слезящиеся глаза; голос постоянно замирает в переходе с полушёпота на отчётливый крик. — Не веди себя, как ребёнок… — и это всё, чем пытается ответить ему Пак, оставаясь в своей привычной роли — холодного и рассудительного взрослого мужчины? Неужели у него не осталось совсем никаких аргументов, кроме указания на возраст? Тут ещё предстоит поспорить, ребёнок ли Чонвон до сих пор, после всего пережитого. Как же все вокруг любят использовать цифру семнадцать, крутя ею, как будет удобно. В одной ситуации «ты уже взрослый для такого поведения», а в другой, когда курс сместится — «ты ещё слишком мал и неопытен». Ян уже привык видеть Чонсона столь непроходимым, но устал подыгрывать. Перед ним обыкновенный 35+ идиот; и то, что он при деньгах и внешности — не делает его ничуть лучше на фоне других взрослых. Когда вообще в последний раз Ян позволял себе вести себя, как ребёнок при старшем? Чонвон всегда силился быть больше, чем он есть: старше своих лет, крепче своего терпения, умнее остальных людей. Хотя никогда таким не был. Вот и теперь он с трудом выдыхает злость, прикрыв глаза, даёт себе время, чтобы взять дело в руки и остаться серьёзным до конца, не потеряв ещё сильнее ранее упущенный контроль. Чтобы, замерев и чуть подышав в попытке вернуть своему голосу уверенность, не под видом истерички, будучи полностью трезвым поставить крупную точку на всём, что сказал старшему прежде: — Я серьёзно, хён. А Чонсон как будто затыкает уши всем, что попадётся под руки, и орёт «лалала» из старой песни, лишь бы не принимать к сведению ничего, что произносит Ян, хотя его слова наверняка различимы на уровне вибраций, которые пропускаются по коже мурашками. Пак же наверняка никогда не представлял себе, что когда-нибудь такое услышит? Поэтому Чонсон просто ему не поверит и этого не скроет: — Я знаю, что ты любишь только меня и не сделаешь этого, правда же? Ты никогда ни на ком не женишься, — говорит старший с ранящей уверенностью: — Ты мой, Чонвон. Но Чонвон не сдаётся. Сегодня он не намерен — выскажет Чонсону всё, что о нём думает. О нём и об их недооотношениях. — Ты говоришь так совсем не потому, что любишь меня, я прав? Ты не любишь меня… — повторяет Ян чётче, словно таким образом старается огреть Чонсона чугунной кастрюлей по голове, но при этом и пальцем к нему не коснуться, — а если бы любил, то просто бы отпустил. Я для тебя вещь, ведь так? Приятное дополнение к чему-то основному, как какая-нибудь запасная машина в гараже, которую ты хранишь для гонок по пустынному ночному шоссе, а во всё остальное время ездишь на семейном купе. Ах, но ведь по такой логике, — Чонвон осекается, надрывно хмыкая, — таких машин для ночных гонок может быть бесчисленное множество, тогда как семейное купе у тебя одно, — промаргиваясь так, чтобы вызвать у Чонсона крайнюю степень раздражения: не провоцирует ли младший его намеренно, чтобы что? Чтобы Чонсон обидел его до такой степени, что Ян, оказавшись на месте его жены, не стерпел бы обиды и ушёл в тот же миг? — На постоянной основе держа при себе всего одну жену, по ночам, когда хочется отдохнуть и отвлечься от привычного, ты наверняка встречаешь других мужчин. Не только меня. Вот, что Чонвон имел в виду этими сравнениями с коллекцией чужих машин. И, к удивлению, объяснение на доступном Чонсону языке работает. — Не заставляй меня… — поджимает он губы, и мимо Янвона не проходит та мелочь, где он сжимает свои ладони в кулаки, явно пытаясь стерпеть злость, — не выводи… Чонвон дрожит горько и чуть более откровенно, опустив голову — на глаза падает тень, и в конце концов на его лице вырисовывается лыба во все тридцать два, а не просто улыбка; так значит, его плечи дёргались от смеха, а не слёз? И пытается ли он сделать всё, чтобы привести к уменьшению количества зубов во рту? За такие слова их вполне можно было бы выбить. Потому что Чонсону нужен был Чонвон, а не любовник или развлечение. Он не из тех, кому нечем заняться в семейной жизни. А Ян сейчас так просто заявляет, что он наверняка у Пака не один? Да что это за… — Иначе что? — вновь поднимает Чонвон глаза в провокации, стерев с лица любой намёк на смех, становясь неожиданно серьёзным, когда тон сбавляется, теряя ноты беззаботности: — Ударишь меня, как её? Он же про жену, верно? Потому что всё видел. И Чонвон впервые наблюдает Чонсона настолько растерянным — дожил до того, что его осадила какая-то малолетка, прокатив на эмоциональных качелях, ибо сначала поревел, потом посмеялся, а сейчас и вовсе решил поиграть в маньяка из своих любимых подкастов; но так про себя думает сам Чонвон, а вот старшему совсем не до шуток про несовершеннолетних. Его подобные переходы ничуть не испугают: за свою жизнь Пак и не такое видел, поэтому Чонвону следует завязывать с неумелыми манипуляциями. В то же время, Чонсон где-то фоном сам медленно но верно начинает понимать, что происходящее здесь — по-настоящему и может привести к одному из тех самых нежеланных результатов. Чонвон просто уйдёт. И это — главная проблема. Чонсон не «никогда не боялся потерять Чонвона», а верил в то, что потерять его невозможно. И других любовников кроме Яна у него, конечно же, не было. Если бы не Чонвон, то Пак бы смог исполнить свою мечту и остаться примерным мужем. Потому что ничего на стороне он не искал — это младший нашёл его, как потерянный уличный котёнок сам выбрал себе хозяина, вцепившись к нему, проходившему мимо, в ногу, и замяукав. С самого начала Пак строил прочную семью: а никто не делает этого с планом «завести любовника». Просто так получилось. Чонвон… Сам же и попался на глаза. А отвести их с него насовсем уже не получилось. — Ты знаешь, — меняя агрессию на что-то близкое и теплое, ощутивший, что начинает терять контроль, старший хватает крепче, — я бы ни за что не смог поднять на тебя руку, — и это правда, потому как Чонсон никогда не допускал даже намёка на то, чтобы коснуться Чонвона на негативной ноте; он только гладил и ласкал его, максимум одаривая шутливым щелбаном по лбу. И оттого больно. Ныне Чонвону словно нужно, чтобы его уже ударили, выбив тем самым последние светлые чувства. — Мне бы было проще связать тебя самостоятельно, чтобы успокоить, но не обидеть. Нужно, чтобы негативные воспоминания перекрыли позитивные — и станет легче распрощаться со всем. Довести до пункта невозврата. — Тогда свяжи, как тогда, — говорит Чонвон про тот день, когда Чонсон вытаскивал его из клуба в жутком пьянстве. — Свяжи, чтобы мне не пришлось терпеть всего этого. Я не жертва и никогда не хотел ей становиться, но посмотри, что ты делаешь! Неужели я хотел многого? Я всего лишь просил тебя… — и снова он сдаётся, проигрывая эмоциям: голос надрывается, а Чонвон прекращает выводить Пака, строя из себя более сильного оппонента. Ничерта он не «более сильный». Всего лишь ребёнок, которого все бросили наедине с невозможностью повзрослеть. — …Чтобы ты достался мне. Или исчез из моей жизни навсегда. Я ненавижу эту реальность и всё, что в ней происходит, потому что мы друг от друга дальше, чем незнакомцы, но ближе, чем простые любовники. Это невыносимо! Лучше бы я был тебе никем. Чонсон хватает его крепче, словно на задворках сознания пугается, что подросток что-то с собой сделает, пока его голос настолько расходится искрами: держит, словно не готов отпустить Яна идти творить непредсказуемейшие из глупостей, какими бы они ни были. В таком состоянии он мог бы и спрыгнуть из окна, и пырнуть сам себя чем-нибудь. Пак ничему не удивится, а потому лучше перестраховаться и ограничить младшего в свободе движений прежде, чем он сумеет принести себе вред. На себя самого Чонсону более-менее плевать. Чонвона несёт, но он уже не может остановиться — в здравом уме замер бы ещё на первом предложении, но вот… — Что ты такое говоришь… — Чонсон тоже слабо верит в то, что слышит. — Я просто хотел определенности, я даже не просил любить меня. Просто скажи, что я тебе никто, что я тебе не нужен, Чонсон! — он снова плачет и, всхлипывая, чуть ли не бьётся в конвульсиях, начиная буквально кричать, пока умоляет от бессилия, изредка продолжая попытка вырваться, отодрать руку от руки. Чонвон словно в бреду, повторяет одно и то же: — Прошу, отпусти меня, ради Бога, чтобы я пережил эту боль и смог оставить её в прошлом. Смог оставить в прошлом тебя и просто жил. Я хочу идти дальше, я хочу влюбиться в другого человека, и нет, я не желаю видеть, как ты стареешь раньше меня, как уже настоящей сединой, а не крашеной платиной покрывается твоя голова, — гласные идут зигзагом, ломаются на поворотах вместе с голосом, и последние слова Чонсон, глядящий на мальчика с невероятным сочувствием, но и долей строгости (ведь должен же в этой комнате остаться хоть кто-то мыслящий рационально — иначе выйдут в окно оба), едва ли разбирает: — Я не хочу быть с тобой до конца и вдохновлять, как малолетняя ш… — И тебе правда станет легче, если я скажу, что ты мне не нужен? — Пак надеется, что эти слова подействуют, как холодный душ, а потому и реагирует, пока не пришлось применять настоящий. Станет ли легче? Пусть… Пусть станет. — Не станет. Но по крайней мере я больше не буду ощущать себя обманутым и запутанным. Нет ничего хуже состояния этой подвешенности головой вниз. Ты не можешь ни оставить меня рядом с собой, в своей жизни — ни отпустить. Позволь мне, наконец, перевернуться головой вверх… Я так сильно устал любить тебя. Но никак не могу остановиться. Он впервые произносит эти слова вслух. При нём. И тем самым обрывает последний невидимый трос, чтобы кубарем рвануть вниз — к пропасти. — Пожалуйста… Позволь мне уйти. Заставь меня тебя ненавидеть. Прошу. Чонвона заедает, как пластинку, и, пока он повторяет одно и то же, где-то на фоне слышится ответ, больше напоминающий приговор, который не подлежит пересмотру: — Я не смогу, Чонвон-а. — Почему?.. — слышится куда более обессиленное, потухшее, усталое, тихое. Словно медленно всё идёт на спад, но вовсе не потому, что Чонвон успокаивается. Он словно уже давно задохнулся. — Потому что ты никогда не будешь ненавидеть меня. Ты создан для меня. — А ты для меня нет… — медленно качает Чонвон головой, надеясь, что это всё лишь звуковая галлюцинация. От гипервентиляции после чрезмерно широких вдохов, при рыданиях, у Яна, как и ожидалось, начинает кружиться голова — становится плохо на физическом уровне. По подбородку течёт красная линия. А затем и вторая. Кровь сочится из носа, пока сосуды лопаются одни за другим сами. У Чонвона мир идёт кругом, лицо бледнеет — недоедание тоже сыграло свою роль, но подобного размера истерика, крики до сорванных связок и лопнувших перепонок, как и попытки задохнуться чуть ли не по собственной воле, дают свой результат. Чонсон тут же срывается за первым, что попадётся под руки — предметом оказывается базовое отельное полотенце белого цвета, на котором остаётся такое количество кровавых отпечатков, словно в этом номере правда кого-то убили. Но Чонвон ещё жив, наверное. Кровь не получается остановить даже через десять минут, а хуже ситуацию делает ещё и тот факт, что Чонвон продолжает рыдать, не сбавляя обороты (хотя уже не чувствует своего лица), пока Чонсон продолжает к нему касаться в попытках помочь. В конце концов он сам не выдерживает, ни на шутку перепугавшись тому, что истерика не заканчивается, и, кое-как затащив Чонвона в душ — садит под мощную струю ледяной воды. Ян давится, парадоксально, из всех чувств ощущая только полное онемение вокруг носа. Все действия Чонсона, который не позволяет увернуться от душа, какими бы грубоватыми ни выглядели со стороны — на благо Чонвону, который обижается только больше по глупости, потому что во всём этом процессе вместо того, чтобы уйти, начинает хотеть, чтобы его обняли. Чтобы это, блять, был Чонсон. Чонвону хотелось ощущения семьи. Не как мужу и отцу, а как ребёнку, о котором заботятся. Потому что в своё время никто не позволил ему чувствовать себя на свой возраст. Детство как будто было пропущено — с малых лет от него слишком много требовали: самому заработать, чтобы выжить; самому о себе заботиться; самому обрабатывать раны; самому бросаться под машины. В пять лет говорили, что «ты уже большой мальчик, чтобы…», в десять «ты уже вырос, чтобы…», в тринадцать «ты слишком взрослый, чтобы…», в пятнадцать утрированно «огромный дядька уже тут стоит, а ведёт себя, как…». «Где твоя ответственность?»«Как ты будешь сдавать Сунын?»
«Как с такой посещаемостью ты собираешься выпускаться?»«А выходить в общество с такой дисциплиной? Считаешь, что хотя бы день продержишься во взрослом мире?»
«Ты даже не девочка, чтобы удачно выйти замуж и стать содержанкой. Ты мужчина и для тебя подобное поведение — позорище». Никто в школе не знал его ситуации. Учителя не могли знать, что семью Чонвона преследовали коллекторы, выжимая из тех все соки, что им было не на что есть, что мать тратила все льготы на спиртное и вещества, что их с сёстрами пытались продать в детское порно (спасала только тётя, у которой, к счастью, все были дома, включая трезвость — она кое как справлялась в силу своей хитрости, оттягивая сроки возвращения долга перед бандитами тем, что набиралась кредитов в других банках, чтобы покрыть предыдущие), что они несколько тысяч раз переезжали, пытаясь скрываться, а их сразу находили. Разнообразие было недостаточным, чтобы почувствовать, словно что-то изменилось: каждый раз всё равно оказывались в худших районах, пока не застряли в одном из самых. Для своих условий жизни тот факт, что Чонвон достаточно долго проходил в школу, её не бросая — уже удивителен и заслуживает похвалы. О какой усердной учебе могла идти речь вообще? Как можно было ставить Янвона в одну линию с его сверстниками, что каждый день после уроков возвращались в свои уютные нагретые дома? Учителя и директор говорили лишь о том, чтоь его худший грех в любом пусть даже самом маленьком возрасте — тот факт, что он ребёнок. Запрещали вести себя под стать возрасту. Простите, но когда тогда позволять себе быть ребёнком, а, суки? И всё чтобы потом, когда уже по-настоящему станешь взрослым дядькой, а не его подобием, захотеть упасть на пол и до потемнения перед глазами сосать палец, зовя маму? Потому что не наигрался в сына в детстве? Довольно быстро Чонвон пришёл к выводу, что каждый возраст должен быть прожит, как ему положено. Без спешки или замедления. А Янвона торопили так, словно воспитывали космонавта, или, как минимум, заставили отрабатывать многолетнюю карму за всех своих почивших родственников. Во всяком случае всё было до той степени, что он теперь ищет не только партнера, но и сильную фигуру, способную взять на себя сложности и чонвоновы беды; обоих успешно находит в одном человеке. Может быть, именно поэтому Чонвон привязан к своему хёну настолько сильно. Как он теперь без него? Куда? К кому в руки? Чонвон безумно хочет научиться жить сам, но. Рядом с Чонсоном он может быть маленьким, каким не мог быть прежде, и любимым, как домашний питомец, от которого ловишь волну умиления. Ян зависим, как Сонхун от своего старпёра, твою мать, вот только он, в отличие от Чонвона, стремится отплатить Сону за то, что тот позволил ему почувствовать себя ребенком — Сонхун стремится поменяться с ним местами и взамен стать взрослым для него. Наперегонки с обстоятельствами летит к взрослой жизни, даже если ещё рановато перегонять своё время. А Чонвон нет. Он застрял в одном возрасте. Чонвон сам нуждается во взрослом, и оттого его ситуация будто бы ещё хуже. Ледяной душ всё же помогает, но к тому времени Чонвон привыкает и к этой температуре — теперь не чувствует всего лица, а не только области вокруг носа; последние разводы крови остаются пенистой жижей, смешанной с потоками воды, на рубашке Чонсона. Он тоже весь промок, пока пытался помочь заплаканному и жутко отёкшему Чонвону — сколько же воды вышло из его организма, включая и слёзы, и кровь?.. Сейчас Ян, наверное, со своим опухшим лицом выглядит очень далеко от идеала красоты, к которому Чонсон привык, но это всё равно его не отпугивает и не заставляет стать ни на метр дальше, отшатнувшись. Пак не брезгует, а лишь пытается протянуть руку, чтобы, обернув лицо подростка с набухшими веками да красными белками (там даже лопнули капилляры и всё покрылось красными надрывными молниями) к себе, ладонью убирает спутавшиеся и вымокшие насквозь волосы, и не сопротивляется, когда Чонвон сам же прыгает к нему в объятия, утыкаясь в плечо. Словно только здесь находит защиту от себя самого. Он уже не плачет, но тело по памяти продолжает рефлекторно вздрагивать — диафрагма дергается, запомнив ритм рыданий; этакая икота продолжает выходить снова и снова, выглядя на грани смешного совсем не под стать ситуации, и от того даже начинает немного тошнить. Чонвону хочется исчезнуть. До безумия холодно, больно от потери осязания, страшно от непонимания, что делать дальше, икота доходит до ощущения того, что кто-то дергает его за ниточки. И на всём этом фоне — всё то, что так сильно мучило, пропадает, стоит только уткнуться носом в плечо старшего — в объятиях Чонсона снова спокойнее всего. Чонвон хотел бы умереть, чтобы больше не чувствовать покоя подобного рода. Покой, что способна подарить любовь — ему больше не нужен. — И что ты будешь делать, если я, к примеру, — с отдышкой шепчет Чонвон; ткань взмокшей белой рубашки Чонсона впитывает в себя весь звук, приглушая его лишь сильнее, но от кафельных стен всё равно расходится эхо, — убью себя? Я всё ещё человек, и я принадлежу себе достаточно, чтобы решать, куда мне идти и что делать. Ты не имеешь надо мной настолько много власти, чтобы помешать любому из моих решений. Звучит похоже на обиженный бубнеж, но у парня сейчас совершенно нет сил. Если бы Яну ещё было, чем плакать — он бы продолжил, но на сегодня слез не осталось. Они так и продолжают сидеть на полу, возобновив этот гиблый разговор, которым Чонвон сам же себя довёл: его как будто избили до полусмерти, хотя, по сути, он сам сотворил это с собой. Сам завёлся, сам чуть не угробился. Чонсон почти в этом не участвовал, если не считать его холода. И всё, чтобы снова вытащить своего мальчика со дна. Чонвон для себя враг номер один, а не Чонсон для него. — Ох, ты правда так считаешь? — мужчина смотрит сверху вниз, хмурясь. — Думай, как тебе больше нравится, но и ты, и я знаем, что я тебя хоть с того света достану, — говорит Чонсон, терпеливо гладя по мокрым волосам, — и никуда ты от меня не денешься. Любого могла бы отпугнуть такая истерика до полусмерти, но не Пака. Чонвон не может найти остатки сил даже на дне просторных от пустоты карманов — бессмысленно пытаться вырваться или драться, потому что Пак всё равно вернёт младшего к себе; притянет и заключит в объятия худшие, чем тюрьма, или просто вырвет все замки, чтобы в этом помещении они остались вдвоём и просидели до самой голодной смерти. Это заточение плохо тем, что только в нём Чонвону наконец становится лучше — вот, чем только что обернулась его попытка уйти; он чуть не задохнулся. Нет, своим молчанием он заставит Яна хотеть вернуться самому. Чонвон вспоминает о словах из уже успевших надоесть подкастов: первый шаг к исцелению — принятие того, в какой глубокой яме ты находишься. Говорят, что первый шаг это уже полдела. Поэтому перед самим собой школьник честно признает: у него нет импульса, чтобы оттолкнуть Чонсона сию же минуту, но есть желание сделать это в дальнейшем. Он не сумеет протянуть руки и выпутаться из душащей мягкостью хватки, которая лишь создаёт иллюзию свободы, но. Он знает, что это тоже временно, а значит пройдёт. Пусть из этого капкана удастся вылезти не сразу. Ян, крепко сжав губы, пытаясь продолжать дышать вопреки всему, открывает их вновь лишь затем, чтобы произнести: — Подожди, хён, — едва ли шепчет он, продолжая ощущать где-то за своей спиной капли ледяного душа; игнорирует дрожь в продрогшем от неё же теле, как и то, что Чонсон тщетно пытается согреть его, сам до костей промёрзнув. — Ещё совсем немного или подольше. Ты только подожди. Вот наберусь сил и обязательно тебя брошу.Наберусь сил и брошу…
После этого Янвона накрывает только успевшая стать непривычной тишина — виснет между ними, словно с таким же успехом возводится стена, которую можно было бы ощупать. Чонсон держит и себя, и Чонвона в руках прочно, но в то же время будто бы оседает, скользя по стене от неверия в услышанное. Что, если Чонвон не блефует и правда надеется, что однажды бросит своего хёна? Это мало приятное осознание, что ж. Представить себе трудно, насколько же сильнее хрупкого тела может оказаться острый язык — самих слов достаточно, чтобы суметь убрать со своей кожи пальцы, которые никогда не смог бы разжать своими руками. Старший медленно отстраняется, и Чонвон впервые за всё время их ссоры успевает сделать выдох, слишком вовремя понимая — вот оно, в чем проблема. Всё это время мальчишка даже не дышал, как надо, поэтому единственный вздох на свободе играет роль чуть ли не полноценной кислородной маски в отделении неотложки. Мальчик словно наглотался воды. Однако… Чонвону не отдышаться и не выдохнуть лишнее за те пару секунд заминки, что у него появляются. Пока они продолжают сидеть на кафеле и игнорировать звук приземляющихся капель, Чонсон убирает руки лишь затем, чтобы, протянув правую чуть ниже лица, медленно обхватить кисть, зажав вены на переходе в ладонь. Чонвон не может понять, что он делает, когда давит на выступающие синевой венки сильнее — недостаточно для боли, но полно для понимания. Ян хмурится, не зная, что ему на это сказать, но Чонсон говорит первым: — У тебя так сильно стучит пульс. «Причём здесь вообще это?» — можно было бы спросить в ответ, но, к собственному сожалению, Чонвон слишком быстро понимает, к чему клонит старший. И ему совсем не нравится, к чему ведут все эти прозрачные намёки. Если что Чонсон, что Чонвон находятся в беспросветном тёмном тоннеле и двигаются к свету, то проблема для Яна такова же, каково спасение для Пака. Куда бы ни вышел, на обратном конце пути младший обязательно натолкнётся на старшего — Чонсон будет ждать его в любой точке прибытия, хочет он того, или нет. — Нет, это ничего не значит! — сначала Чонвон медленно крутит головой, а затем и постепенно повышает тон, яростно пытаясь убедить хёна в том, что он не прав, и что не имеет никакого права ссылаться на особенности чьего-то организма; плевать, что тело помнит и любит Чонсона, поскольку Чонвона теперь интересует только то, что решает его голова. Мало ли, как стучит пульс и сердце при виде Пака? Главное, что младший сделает всё возможное, чтобы тело от него постепенно отвыкло. Но, как бы ни крутил головой и ни вырывался, тратя и без того отсутствующие запасы сопротивляемости, Чонвон снова наталкивается на то, что уйти не такая уж и простая задача, потому что… Никто никогда не относился к нему лучше Чонсона, но. Никто и никогда не относился к нему хуже. Чонвон не хочет быть просто другом. И Чонвон не хочет быть просто воспоминанием. Он вспоминает слова Сонхуна о том, что тот готов быть в любом виде, лишь бы рядом. И понимает, что ему придется принять правила игры всё равно. — Я устал и набегался, — в конце концов, Ян срывается от бессилия, давая Чонсону то, чего он добивался всё это время — потерю контроля и сорванную маску. Теперь Чонвон совершенно оголён эмоционально. Как раскалённый, открытый провод над лужей. — Я кричу и плачу, Чонсон… Всё из-за моей измотанности… — Тогда отдохни, милый, — под блюдом искренней заботы, но с нечитаемым тоном произносит Чонсон, выглядя больше как уставший от истерик ребёнка родитель. — Вся моя измотанность из-за этого всего. Из-за тебя. И когда я пытаюсь уйти, ты просто… — Отдохни у меня на плече, Чонвон-а, — с этими словами старший прижимает к себе, казалось бы, в последний раз. А дальше Чонвону и не вспомнить, куда делось его сознание. Всё вокруг подростка настолько онемевшее, что он даже не чувствует, как его целуют, путая воду от душа с дождевой. Ах, долбанная романтика.***
Пока подтягивает штаны, от полной наготы одеваясь после сделанных снимков (как понимает Сонхун, их отправят кому-то другому, чтобы прикинуть его цену на рынке тел), и пока пальцы путаются в ремне, спрашивает: — Хён, ты сможешь заработать на мне и материале с моим телом больше денег, чем вместе с теми мужчинами? — почему же это звучит так обнадёженно? Любая жертва не должна быть напрасна. Особенно, когда она такой величины. Главное, что сделана совсем не просто так. Сонхуну не хотелось бы, чтобы его старший вновь прибегал к клиентам вроде увиденных — они оказались последним гвоздём в крышку гроба для собственной гордости; Пака так и не может отпустить этот факт, словно посттравматическое расстройство от осознания травм хёна почему-то настигает его, пока ещё никем не обиженного. — Ты кого-то видел? — Сону-хён поднимает как и прежде равнодушный взгляд, но зачем-то пытается понять, откуда в Сонхуне такие подвижки: мчится к ужасному будущему на световой скорости и не подтормаживает. — Я не специально… Не следил за тобой, правда. Просто разменулся с ними на выходе и догадался. — Понятно. — Так какой вывод? Мне многие говорили, что я красивый, так что думаю, что сумею перебить ценник. Его будто подменили. Неужели было достаточно только одного более подробного представления того, как Сону хён продаёт своё тело и кому именно он его вручает на жалкие, купленные на десятки тысяч вон часы? Кровь выкипела, а кулаки сжались до такой степени, что на ладонях до сих пор остаются отпечатки от ногтей — все в форме полумесяцев. — Ценник за групповой секс, по твоему, так низок? — старший не подбирает эпитетов. Сонхун же не может не попытаться. Он готов сделать всё, лишь бы освободить Сону-хёна от потребности спать с уродами вроде тех. — Просто считаю, что материал со мной мог бы стоить дороже, — пускай Пак ни в чем, включая себя, не уверен, у него нет другого способа уговорить Сону не продавать себя кому попало. «Даже если ты красивый, то сумасшедший в куда большем объеме, раз решаешь распорядиться своим чудесным лицом вот таким образом — с такими данными можно было бы зарабатывать более чистые деньги», — так и норовит выдать оценку чужой глупости Ким. Но Пак смог бы сказать о Сону-хёне то же самое. — Не знаю. Нужно дождаться мнения ответственного. А ещё, — ненадолго отвлекается он, пока загружает все снимки, которые уже отправил на нужную почту, на флешку. — Сонхун, нам с тобой надо кое-что прояснить. — Да, хён. — Вижу, что ты заблуждаешься. И, похоже, пришёл ко мне именно из-за того, что неправильно понял моё отношение в прошлом. — Не знаю, что там можно было неправильно понять. По-моему всё очевидно. — Людьми часто очаровываются из-за недостатка информации, либо же в случае, когда располагают неправильной, — Ким встаёт из-за стола, закрывая крышку ноутбука, с помощью которого, наверное, частенько производит торговлю всякой непристойщиной, и подходит поближе к Сонхуну, чтобы заглянуть в глаза, которых прежде избегал ни то от стыда, ни то от недосказанности. Нет никого хуже людей, которые говорят «я не хочу тебя обидеть» или слишком просто извиняются, а затем всё равно обижают, но. Сону-хён не такой. Он не носит масок и не пытается выставить себя лучше, чем является — не просто показывает всё как есть, а, возможно, даже переводит это в разряд страшилок. — Знаешь, почему я был к тебе ближе, чем к другим детям? Иначе чего он пытается добиться вот этим разговором? На что поднимает устаревшую тему, о которой Сонхун пока ещё не догадался? Сейчас он думает лишь об одном: раз в вопросе драгоценностью сверкает «я был к тебе ближе, чем к другим» — значит, хён всё это время помнил о Паке, и школьнику теперь не придётся делить одну память на двоих; от этого осознания ему легче. Даже грудь как-то спокойнее опускается и поднимается при вдохе. Вопреки мыслям о предстоящем. Пак всё перетерпит. — Из-за того, что мы с тобой были похожи, хён, — он отвечает настолько спокойно, словно его это никак не ранит; почти не ранит, ведь он был настолько маленьким в те годы, что толком не запомнил маму с папой, как и причину, по которой они с Сону были «одно и то же». Он же знает, что воспитатель тоже остался ни с чем — его семья исчезла так же внезапно, как семья Паков. И одни, и другие погибли в аварии на скоростном автобане. В этот раз Сону-хён, признаться, выглядит куда более трезво, чем в момент их первой встречи — Сонхун не уверен, насколько свежие следы от шприцов на всей поверхности рук старшего, но он наконец может оправдать его более веской причиной: под наркотиками мало кто себя контролирует. И может, на полностью трезвую голову старший не стал бы сводить всё к тому, к чему в итоге свёл. Хотел отговорить Сонхуна от падения в эту яму любой ценой, вот мозг под веществами и вывернул в крайности: заставил воспитателя показать наглядно, куда Сонхун лезет. Это, опять-таки всего лишь догадки, потому как школьник не имеет достаточно опыта в общении с наркоманами, чтобы так точно утверждать. Неясно, был ли он под кайфом тогда, но. Сегодня говорит больше, четче, глаза открыты шире — и Сону определенно пребывает в большем сознании. Показывая, что да, всё по-прежнему плохо, но не настолько беспросветно — трезвым бывает хотя бы иногда. — Ты ведь помнишь, из-за чего попал в приют? — Мои родители разбились, когда я ещё даже не умел разговаривать. — О, и правда. А ты никогда не задумывался, почему мы с тобой оказались в тех обстоятельствах в одно время? — Так решила… Судьба? Сону впервые реагирует чем-то кроме полуприкрытых в равнодушии век — он прыскает подобием очень короткого смеха, что и смехом можно назвать только с натяжкой, но он разбивает тишину, как мог бы удар молотка по голове; его определенно слегка забавляет чужая наивность. — Может быть и она, но тот факт, что я относился к тебе лучше, чем к другим детям — уже исключительно моё решение. — Почему… Ты так решил? — всё-таки спрашивает Сонхун, впервые в жизни напрямую сталкиваясь с тем, чего, может, и не хотел знать. «Почему из всех тех детей именно я?», — прежде Сонхун считал это ни то случайностью, ни то везением, ни то проявлением истинной платонической любви. Вот просто вырвал его из толпы Сону-хён, и всё. Он не планировал спрашивать этого никогда, потому как где-то на подкорке, наверное, знал, что… Так не бывает. У всего есть причины. — Потому что меня преследовало чувство вины столько, сколько я себя помню, — что он такого натворил, о чём Сонхун не знал? — Из-за него можно сделать много хороших вещей, пытаясь искупить виноватость, но. Ты действительно считаешь, что на сожалении можно что-то построить? То, что получилось в результате моих сожалений — явно было не то, о чем ты мог подумать. — Я ни о чём не думаю, — крутит головой Сонхун, — скорее просто чувствую. А значит, не могу ошибаться и на твой счёт. — Нет никакого чувствования, Сонхун. Есть только причина и следствие. Действие и последствие — порой за первое и второе отвечает не один и тот же человек. — О чем ты? Сону, может, хотел бы поджать губы в попытке промолчать, но его тело настолько обессилено, что слабо поддается собственному контролю — поэтому не сдерживает ни уст, ни слов, что из них вылетают: — Это мои родители были за рулем той машины, которая врезалась в автомобиль твоей семьи. Это они были виновниками аварии. «Слышал, что погибла вся семья, кроме маленького ребёнка, хотя даже после этого я не искал тебя специально». Но всё-таки, придя в приют, наткнувшись на имя и фамилию, а затем и сопоставив некоторые факты — Сону понял, чей ребёнок перед ним оказался. Время, даты, имена — причина отказа поручителей… Всё совпадало один в один. После смерти родителей, какое-то время Сонхун провел у дальних родственников на передержке, но в конце концов они приняли решение избавиться от него путем передачи в детский дом. Сону, так же потерявший семью, но пришедший в те стены на работу, никогда не искал «ребёнка, оставшегося от тех людей» — наткнулся на него случайно, но уже не мог не схватиться из чувства долга. Может, еще немного жалости. Что-то шептало Сону, что на нем, как на единственной оставшемся от семьи Ким, есть часть ответственности за жизнь последнего из семьи Паков. И как ни пытался относиться ко всем ровно — заботой о нём возмещал то, что, как считал, Сонхун утратил по вине его семьи. Сону, как сын пьяных водителей, был уверен, что должен ответить за то, что случилось. — Ты же понимаешь, что, если бы не моя семья и всё, что со мной связано — твои мама и папа были бы на месте, а мы бы с тобой не стояли в этой злосчастной квартире? У тебя не было ничего, что должно было быть — пусть и косвенно, но из-за меня. — Как это может быть из-за тебя?.. — Я ведь тоже создан из крови и плоти тех людей. А они виноваты. Собственно, это и было то, что двигало меня тебе помогать. Но знаешь, всё равно это в прошлом.Сону говорит жестокие вещи, пусть и не был причастен ни к чему. Сонхун ничего не знал и никак не связывал две нити, понятия не имел, почему Кима прибило к нему на самом деле, и что это было не только из жалости, но и из чувства долга. Может, ему должно было бы стать больно при озвучивании такой правды, — а Пак скорее растерян оттого, что не реагирует на это никак, думая только: пускай родители Сону и их виновность сесть пьяными за руль будут существовать отдельно. Есть много эмоций, которые можно испытать, узнав нечто такое, но скучать по тому, чего ты толком не знаешь, особо не получается. Поэтому Пака не цепляет тема семьи. Как и говорил Сонхун прежде, если уж говорить о тоске — максимум по тому факту, что случилось с его родными, а не с самим их отсутствием. Это грустно, с какой стороны ни взгляни, но Пак не чувствует, что имел хоть что-то, чтобы можно было сказать «потерял»; даже не помнит их лиц — настолько маленьким был. У него этого просто никогда не было, вот всё. — Зато был ты, Сону-хён. «…Просто настоящая любовь не так прокручена, как её описывает — и не каждый способен её вынести. У влюблённых нет ничего кроме увлечения, а у любящих — иммунитет от нетерпимости или отвращения. Они всепрощающие и принимающие», — в этом потерянный на таких же улицах, на которых доводилось теряться без Сону-хёна самому Сонхуну, — Хисын был прав. Любовь самую малость уродлива, но Сонхун, чуть вздрогнувший от слов Сону — всё равно не лукист. — С самого начала это было так — мне было жаль, что твоя жизнь не задалась из-за моих родных, потому что это значило, что такой она будет до самого конца. Тебе будет больно, когда убедишься в этом окончательно, так что лучше знай заранее. Ничего тебе в этом мире не принадлежит. И мне тоже. — Но ты можешь выбирать чему в этом мире будешь принадлежать ты, — почему-то вдогонку отвечает ему Сонхун, как будто не слышит в предыдущей фразе ничего грустного. «Я же хочу принадлежать этим улицам и своей любви к тебе, которую ношу по ним каждый день. Вдоль этих тротуаров и проспектов. Вдоль дворов и запутанных улиц. Проходя мимо людей с надломленной грудью. Я хочу только тебя, не только в сексуальном плане», — Сонхун не произносит вслух, но имеет абсолютно каждое слово из списка, сохраняя смыслами в глубине глаз, когда смотрит на Сону так. Намного выше и сильнее, но всё ещё в его владении. — Пока ещё слишком неопытен для клиентов, — будто ему больше нечего на это ответить, закрыв тему Ким только бросает на него глаза, доставая не так давно спрятанный фотоаппарат, — поэтому придётся начать с малого. Сону мог бы отправлять ответственному видео, как он занимается «этим» с Сонхуном, им бы поступали деньги, но прежде Паку действительно надо будет потренироваться, набить себе высокий ценник. Для начала старший только бросает ему то, что успел снять, когда попросил избавиться от одежды и позировать. Необходимо сделать зрительную оценку. А ещё, по всей видимости, в лучших правилах индустрии собрать компромат в виде ню-фото: Сонхун теперь у Кима и связанных с ним людей на подножке. Но для Пака это лишь неотъемлемая часть плана по вызволению, как и тот факт, что на отснятый материал придется смотреть самому, слушая пожелания Сону из серии: как можно позировать лучше, чтобы тебя выбрало больше заказчиков. — Я предупреждал по-честному, но учти — ты сам остался, и теперь уж точно никуда не уйдёшь.
