летом побеждает зелёный

Возможно ли понять, почему Чонсон проявлял к нему нежность? Потому ли, что у Чонвона был уязвимый возраст? Любил ли он его именно по причине того, что на фоне взрослой жены — равного Чонсону партнёра — его любовник был ребёнком? Может быть, всё было легче, если бы младший ничего не боялся и не искал подтверждения чужих чувств. Ему бы не пришлось выпытывать скрытного Чонсона, который не умеет озвучивать свои мысли, им бы не пришлось ссориться. В свои года Чонвону по-прежнему удаётся быть маленьким, но от того ему так жутко ещё и от мысли, что рано или поздно он перестанет быть нужен Паку автоматически. Боится никогда не вырасти и одновременно с этим прекратить быть ценным, если вырастет. Любил ли его Чонсон только потому, что ему было семнадцать? Когда семнадцать не может быть вечно.

В этой ситуации нет других ответов, кроме расставания.

Но даже если Чонвон не верит, что встретит кого-то, как Чонсон — он знает, что найдёт себе ту же инструкцию и станет ходить кругами, как тупоголовый баран, который никак не может уяснить, что проволока бьётся током. Всё же «Ян» в его части имени — явно не иероглиф о разумности. Даже если разум твердит, что таких, как старший, больше нет, Ян найдёт себе такого же. И всё будет так же плохо, как раньше. Чонвон хотел бы сбежать из этого мира вовсе, словно он — проблема, а не то, что происходит вокруг; но как и прежде, пока что здесь его держит только Пак Чонсон. В прямом смысле слова. Он снова, пока Чонвон от рыданий не помнит кто он и где, едва ли умудряясь дышать — переносит младшего на руках, в этот раз из-под душа направляясь к ванне. Всё-таки номер стоит своих денег — здесь все удобства, включая джакузи. Как же жаль, что заткнуться деньгами для Чонвона недостаточно, чтобы быть счастливым, пускай в своё время, когда жил в полной нищете и мечтал больше не видеть заводов, — казалось, что моря купюр и умения плавать в них так, чтоб тонуть не до смерти, правда достаточно. «Скажи, что любишь меня и нуждаешься во мне не меньше, чем я в тебе, что ты никогда меня не отпустишь. Что прямо сейчас мне, который хочет уйти, ты скажешь в лицо, что я — твой, и что должен остаться», — изначально Чонвон хотел от старшего этого, но теперь ему не нужно ничего. — Я никогда тебя не отпущу, — говорит об этом Чонсон напрямую, включая горячую воду вместо холодной, а вместе с тем — и неяркую подсветку, чтобы не приходилось спотыкаться в полумраке, но при этом не било в глаза. Ванна наполняется до краёв, верхнюю одежду помогают снять чужие руки, и когда кожа чувствует контраст тепла после ледяного душа, Ян наконец-то находит в себе достаточно решимости, чтобы нормально задышать; через обе опухшие после рыда ноздри пока ещё не получается. Пак наклоняется к уложенному в ванну Чонвону, перевешиваясь за бортик, и, наплевав на то, что полностью промокнет ещё раз, крепко целует. Он говорит те самые слова, о которых Ян мечтал всю свою жизнь, но больше Чонвон так не хочет. Не желает, чтобы они оказались правдивыми. Пусть лучше станут самой огромной ложью из всех тех, что он уже слышал прежде. Чонсон-хён всегда находит способ, как его успокоить, вот и на этот раз — продолжает жалеть уже в тёплой воде, в джакузи. Тело расслабляется, когда ему помогают раздеться до конца, и не сопротивляется. Не чувствует себя грязным и не желает оттолкнуть, пускай Вон понимает, насколько он сам обмякший, сильная разница от ледяной воды до нынешней тёплой ванны и тело Чонсона рядом — гипнотизируют его окончательно, позволяя ненадолго забыть и об обидах, и о глубокой ране в центре груди. Сквозное отверстие ничего не залатает, но на время заткнёт касаниями, что обжигают сильнее воды. Единственный способ выжить и не чувствовать себя больным в разбитости сердца — это целовать Чонсона целую вечность, но трагедия Чонвона заключается в том, что это априори невозможно. Рано или поздно придётся его отпустить, даже если Пак не отпустит младшего сам.

Ян не знает, что делает и почему так быстро сдаётся, но он крепко обнимает старшего за уже голые плечи, когда они оказываются в ванной вдвоём. Прикрывает глаза и на вдохе схватывает все оттенки чужой любви, которая никогда не находила своего места в буквах, сложенных в слова. Чувствует, как целуют его шею и гладят по спине обеими руками, нежно обводя лопатки кончиками пальцев, как заправляют отросшие, вьющиеся от влаги пряди за горящие от стыда (он не проходит почти никогда и остаётся на фоне звучанием шёпота) уши, пока сам Чонвон крепко обнимает старшего за талию, сидя у него на коленях и испытывая слишком много. Ян бы соврал, если бы сказал, что столь грязный в чьих-то головах и совсем неуместный как после истерики акт близости был ему не желанным — тело хотело, чтобы его успокоили всеми существующими способами, начиная от холодной воды с тряской, а продолжая горячим резервуаром и крепкими объятиями в покое. Лгущими о том, что сомкнутся руками на широких плечах навсегда. Навсегда, которого не бывает. Говорят, что на каждое правило есть своё исключение, и по этой логике оно может наступить и на фразу выше, растоптав её до стеклянной пыли, но. Точно не в случае Чонвона. Таким, как он, не везет. Встретить Чонсона было последним его везением в жизни, да и назвать это полностью добрым поворотом судьбы вряд ли получится. Чонвон словно расплачивается за все те крохотны часы счастья полной страданий жизнью. Воздух пахнет вкуснее, когда в воде оказывается тонна пенистого геля, который скрывает всю прозрачность, пряча под собой и два тела. Чонвону дышится легче, словно насморк отходит от краснеющего носа, а опухшие и пульсирующие после долгого плача глаза успокаиваются. Горячая вода приятна коже. Чонвон утыкается носом в шею Пака, как маленький котёнок, ищущий заботы, пока продолжает тихонько сопеть ему на ухо, обнимая. Ладони хёна покрепче сжимают ягодицы, пряча их в воде, когда окончательно опускают, насаживая на свою плоть. Чонвон дышит чаще, обнимает крепче, проговаривая губами беззвучно только те слова, которые не желает доносить до старшего в открытую. — Чонсон-хён, — вслух произносит только это, шепча на ухо с обессиленными стонами и ещё более крепким жимом ногтей на распаренной коже, — «я люблю тебя, к сожалению», — а последнее так и не озвучивает. Чонсон двигается плавно и спокойно, не препятствуя воде, а Вон не тянется за финальным удовольствием, как ошалелый, — он просто наслаждается моментом близости. Любой, чем бы она ни закончилась. Горячий пар наполняет помещение и успокаивает дыхание, пускай отныне подростку тяжело заглатывать воздух вместе с ускоряющимся темпом, в тепле и надёжных руках, которые не отпустят его в ближайшее время, — ему хорошо. А после пережитого тремора любое «хорошо» превращается в «лучше некуда». Они спускают воду, и когда она полностью покидает сильно нагретое керамическое покрытие, Чонвон становится на колени, поворачиваясь к старшему спиной — чувствует, сколько тепла остаётся вокруг после сошедшего кипятка, и даже утыкается в дно ванной щекой, прикрывая глаза в наслаждении, когда старший обнимает его уже сзади, накрывая тёплый телом, и повторно входит. Жаль, что это всегда заканчивается быстро, как бы долго ни длилось. Разговоры после секса вместо сигарет — всё, что остаётся, потому что Чонсон не спешит покидать Чонвона даже после того, как достигает пика удовольствия. Не поднимается в стремлении поскорее найти полотенце, не убегает на балкон, не роется в кармане своего пиджака в поисках зажигалки, стоя в гостиной полуголым. Он просто остаётся рядом, чтобы помимо грохота сердца (звучащего наравне с громом), чуть ли не разносящегося по ванне эхом, послушать и услышать то, чего всё равно не поймёт, сколько бы Чонвон ни повторял: — Если бы я был сделан изо льда… — голос до слёз изнеженного долгожданными ласками мальчика доносится вместе со стучащими о кафель каплями не до конца закрученной лейки. — Знаешь, ты бы стал моей тёплой ванной. Если бы я выбирал свой метод закончить жизнь, — и, в обнимку лёжа на дне опустошенной ванной, Вон поворачивает к нему только лицо, чтобы схватить самый чувственный поцелуй в своей жизни. — Я бы закончил её тобой. Губы в губы — сладко и тягуче — это всё, чем Чонсон может ему на это ответить. Но вопреки всему, вода — это Чонвон. А если людей можно сранивать со стихиями, то старший всегда напоминал собой ветер. Он — о ветре, ветер — о нём. Так он мог быть рядом с Янвоном всегда, а в особенности на реке, где почти никогда не бывало спокойной погоды: у воды всегда выл то сквозняк потеплее, то леденящий до самых костей. И от сезона это почти не зависело. Точно как сам Чонсон-хён не зависел от окружающих условий, меняясь по каким-то своим непонятным и непредсказуемым правилам. Без сроков и расписаний, которые можно было бы предугадать. Сегодня приедет и поцелует перед сном, завтра даже не вспомнит. Чонвон плохо учился в школе, а потому и пропустил все фундаментальные знания, — но ничего страшного в этом нет, раз там всё равно не учили тому, как правильно жить и не влюбляться в тех, кто тебя сломает, кто полностью разрушит. А ещё там не учили, как правильно платить коммуналку и стоит ли брать кредиты с ипотекой; хотя на жизненном опыте, наблюдая за своей семьей, состоящей из четыре женщин плюс одного несчастного себя и их побегушками от коллекторов, Чонвон может сказать, что не стоит. Почему об этом никто не сказал? Как там в детской песенке поётся на первом в жизни звонке? «Учат в школе, учат в школе»? В школе никогда не учили ничем по-настоящему важному. Ну и пошли нахуй, значит. Не велика потеря, раз Чонвон всё равно её бросил. Зато теперь, благодаря отсутствующему пласту знаний, таких, как физика — всё Чонвону казалось магией, а благодаря отсутствию знаний в области географии — ветром, проходящим через всю планету. Потому что так через всю планету в погоне за Чонвоном мог бы проходить и Чонсон, как бы далеко ни оказался. — Знаешь, я всегда задумывался, существуют ли вещи, которые соединяли нас ещё тогда, когда мы были совсем не знакомы. Когда старший жил в Америке, а Чонвон — в своём Сеуле. Тогда же у них не было никакого шанса пересечься, но что, если: — Даже когда ты жил в США, я мог знать тебя, сам того не понимая — иметь что-то общее. — Каким образом? — поворачивается к нему Пак, что уже будучи в халате всё это время после выхода из душа валялся на спине, чувствуя, как приятно лопаткам лежится на прохладных, пахнущих чистотой покрывалах. Он перекатывается на бок и подпирает щеку ладонью, рассматривая подробности чужого лица. Чонвон же бегает глазами по потолку, как по открытому небу, задумчиво произнося: — Через ветер. — Ветер? — любуясь красотой, переспрашивает каждое слово Чонсон. — Только представь себе, тот ветер, который дует на тебя на улице, заходит в помещение из балкона — где он был до того, как попал в одно место с нами? — впервые Чонвон, накануне отпустивший столько эмоций, что не осталось сил их проявлять, выражается столь мечтательно. — Прошёл ли он через материки? Что, если когда-то он, коснувшись тебя в Сиэтле, долетел до самой Кореи и прошёл сквозь мои пальцы тоже? Что, если он хотя бы однажды касался моих волос, точно так же пройдя через твои на другой стороне земного шара? Как же хорошо не знать географию, — Ян даже немного смеётся, по-детски жмурясь — если бы Чонсон сделал так же, на его лице уже бы появились морщинки, и все рваными складками. В такие моменты Пак вспоминает, что ему нет даже двадцати. А этот ветер, о котором он столь захватывающе говорит — правда проходит сквозь слабо приоткрытые дверки балкона, впуская свежесть, которая только после ванной, разделенной с хёном, не кажется ноябрьском холодом. Развевает полупрозрачные занавески. — Но я тоже не знаю, — и Пак улыбается ему в ответ, гладя по волосам. И тем самым позволяет повернуться к себе лицом. — Знаешь, Чонсон-хён, — говорит это Чонвон, вдруг сильно пугаясь, стоит только вспомнить о главной проблеме, когда они уже смотрят друг на друга лишние сотни секунд. — В конце концов мне вот-вот исполнится восемнадцать. И я буду тебе больше не нужен. Словно всё, что было сказано до, шло к этому разговору — о нём Чонвон и молчал, рассматривая разрешение в очах старшего: поговорить бы по душам, по-честному. — Ты из-за этого переживал?.. — Мм, — положительно кивает парень. В данной ситуации врать не получится — Ян боится запутаться в собственной лжи. Вряд ли того же боится Чонсон. — Ты действительно думал, что я буду с тобой только до тех пор, пока ты не вырастешь? — Мм, — ещё один кивок в подтверждение, и подросток поворачивается целиком специально, чтобы посмотреть на поджатые в обиде губы. — Мне не нравятся дети, — на грани возмущения отрицает мужчина, щёлкая младшего по носу; да что ты говоришь, господин Пак? — Это всё ты, — почему-то всё равно избегает признаний в чувствах старший, — просто так уж сложилось, что мы встретились, когда ты был ребёнком. — Но что-то же изменится, если я окончательно вырасту? — Маленькая собака и в старости щенок. А ты у меня маленький, Чонвон. Речь не о размерах — Чонвон не намного ниже Чонсона и плечо у него шире. Речь внезапно и не о возрасте тоже — об отношении. О ролях и позициях. Чонвон лишний раз убеждается в том, что его младшая; такой и останется. Страхи старшеклассника безумно противоречивы, но. Больше всего на свете Чонвон боится, что никогда не вырастет. Чонсон говорит ему это в лицо.

***

— Пиздец она широкая. — Даже не знаю, комплимент ли это для реки или же больше оскорбление. — Тц. Чонвон, будто проигнорировав слова Сонхуна, пока стоит на краю палубы, где ни души на ближайшие несколько метров, заключает: — С берега она такой никогда не выглядела. Встречи с Чонвоном всегда напрямую связаны с водой. — С высоты моста тоже, — пожимает плечами Пак. Просто есть люди, которые созданы, чтобы сидеть у реки, ходить к реке, бродить вдоль реки, пересекать реку, плыть, в конце концов, по реке, — и говорить, обязательно глядя на реку, потому что только присутствие её холодной компании развязывает им язык. Словно с Ханганом у этих людей могут сложиться самые доверительные в жизни отношения, — она никому не расскажет ни слова, которым обмолвишься впервые и в последний раз в жизни. Сохранит в себе все секреты о том, что ушло в глубину её вод: секреты людей и самих людей. Существуют люди, которые созданы, чтобы быть с рекой на «ты». Сонхун верит в то, что Чонвон из таких. Последний как раз наклоняется поближе к бликам на линиях течения, пытаясь протянуть руку, но так и не дотягивается, вовремя испугавшись позорного падения в воду — отшатывается от перил, но обещает себе, что вскоре попробует потрогать морозное течение ещё раз. По волосам прокатывается прохладный поток ветра, который особенно сильно цепляет кости изнутри, заставляя до безумия сильный мороз ощущаться парадоксально отсутствующим. Как любая боль имеет предел, так же себя ведет и осенняя стужа. Вот, кончики пальцев по-прежнему дрожат от ноябрьской промозглости. Сонхун и Чонвон ближе жмутся друг к другу без лишних смыслов, просто затем, чтобы поделиться теплом тел, закутанных в самую лёгкую, но в то же время самую тёплую одежду из гардероба — Чонвон в накидку, которую почти никогда на памяти Сонхуна не менял, и Сонхун в свою толстовку, которая ни черта не греет. На берег они сойдут уже снеговиками, так что зря Чонвон угрожал Чонсону-хёну тем, что растает в горячей воде и его объятиях. В этом сезоне и в городе с рекой Хан этого у него не получится. — Красиво здесь всё-таки, — делает вывод Ян, пока ловит себя за тем, что никак не оторвётся от разглядывания города со всех сторон. Города, который бесконечно сопровождает отражение будто бы параллельного мира — искривлённое и перевёрнутое, но всё ещё узнаваемое — второй Сеул нежно рисуется на гранях стремительной воды. — Я смотрю на Ханган, и кажусь себе таким маленьким… — Значит это всё-таки был комплимент реке? — Ага. Они наблюдают за тем, насколько ничтожно медленно мимо них проплывают горы и многоэтажки, стоящие в самой близкой к берегу зоне, как будто это не подростки плывут на лодке, а земля двигается в противоположную им сторону. Замирает только река. Тысячи огней продолжают гореть несмотря на то, что стрелка близится к полночи, а сюда Сонхун приехал на последнем автобусе. Потому что Чонвон позвал. «— А пойдём в парк аттракционов? Хотя нет. Лотте пиздец дорогой, — звучит так, как будто человек, затеявший побег от того, на чьих деньгах жил, резко начал на всём предусмотрительно экономить. — Пошли лучше просто на лодочке покатаемся? — однако Чонвон меняет свои решения со скоростью перепланировки будущей жизни. — А нет, подожди… Схера ли билет столько стоит?! — Я заплачу за тебя. — С каких пор ты у нас богач? — Да так… — в подробности о том, где взял свои первые деньги, Сонхун желает лишний раз не вдаваться. — Я же всё равно тебе должен был возвращать. Вот и буду. По частям». На этот раз они встречаются уже не случайно столкнувшись в метро, пока вагон проезжает над рекой или непосредственно у самой реки, а договорившись по телефону; вот номер и пригодился за чем-то кроме вымогания денег — стоит отсыпать Чонвону отдельную горстку поздравлений. Только сейчас становится понятно, чем он научился за детство: насмотревшись на то, как коллекторы ведут себя с тетей и матерью, мальчишка сам же им уподобился, вымогая деньги у своих должников, правда, в отличие от страшных бугаев, Вон скорее давил на жалость. Ну и пореже — на шантаж. Кто же знал, что со своим чемоданом Сонхун окажется исключением? Время было позднее, когда подросток позвонил другому подростку, да и часы езды в транспорте до назначенного места — это вам не хухры-мухры для сонного человека, но не то чтобы у Пака был шанс отказаться. В какой-то момент в Сеуле его в раз связала целая куча обязательств, на некоторые из которых он совершенно не рассчитывал по приезду из Ёсу. Но если от Сону-хёна убегать не хочется, то в случае Чонвона Сонхун просто никуда не убежит, пока не вернёт деньги. Ему некуда, по крайней мере пока он живёт в его квартире. Откуда раздобыл те копейки, на которые втихаря (Чонвон этого пока что не узнал и для него это вскоре окажется сюрпризом) под завяз забил мальчишке холодильник, Сонхун ему ничего не рассказывает и вряд ли расскажет ближайшее время. Потому что разговор сложится о случившемся с Сону и о том, что предупреждение Чонвона о «молись, чтобы тобой крутили не вокруг члена» исполнилось, как ведьминское предсказание, Боже ж ты мой. Сам Сонхун тоже всё гадает, когда же Чонвон объяснит, что послужило причиной столь позднего звонка и просьбы срочно встретиться, потому как в спонтанных поступках узнать прежнего школьника было весьма сложно. Чонвон не был похож на человека, который может просить что-то для себя и своего морального благополучия, так что разумеется, Пака поразил его выпад — способность показать себя слабым тоже, потому что прежде слабым в глазах Янвона был только сам Сонхун.

ранее.

После повторного круга уже на кровати, Чонсон засыпает рядом с Чонвоном впервые за долго время, словно давая безмолвное обещание остаться с ним до утра; Ян думает о том, что мог бы нарушить его первее, пока есть такая возможность. В середине ночи, когда они оставляют весь свет выключенным, а старший засыпает, сопя у обнятого мальчишки над ухом, Чонвону не хватает усилия закрыть глаза. Ощущая спиной, как вздымается грудь хёна, ему остаётся только смотреть на циферблат в центре балки перед балконом, и думать. Думать, думать и думать. Пока ещё не настолько поздно надумать что-нибудь поумнее того, что водилось в его голове прежде. И когда Чонсон-хён засыпает так, что его, наверное, не разбудит даже ядерная война, Янвон делает что-то гораздо хуже, — набирает номер парня, который всё это время оставался у него дома. «— Ты что, спал? — Что за странный вопрос ближе к полуночи? В отличие от тебя я не страдаю бессонницей. Спал бы ещё несколько суток подряд, если тебя вдруг волнует, достаточно ли мне сна, — доносится хриплое и усталое, но не раздражённое спустя порядка пятнадцати тянущих уши гудков. Его можно понять: последние дни надеяться на безопасный и полноценный отдых не приходилось, а тут в распоряжении оказалась целая кровать, на которой можно раскинуть руки. — Что-то случилось? — тут же интересуется разбуженный. — Долго объяснять, — говорит Чонвон в трубку, когда, выйдя на балкон в одном халате и закрыв за собой дверь, чтобы Чонсон-хён не услышал, пытается привыкнуть к безумно сонному тону Сонхуна. — Но мне кажется, что если сегодня не сбегу от него хотя бы просто подышать — я убью себя. Отсюда видно Ханган, а Ханган всегда позволяет Чонвону решаться. «От кого от него?» — Сонхун так и не спрашивает, надеясь на то, что во всяком случае Вон всё равно расскажет обо всём при личной встрече. — Понял. Куда мне приехать?»

Вот так Сонхун купил билеты, взошёл на корабль с автопилотом, где нужно было сканировать штрих-код самостоятельно, чтобы открылись ворота, и с учётом того, что на сегодня рейс был последним — вдвоём с Яном Пак оказался наедине; за исключением каких-то заблудших иностранцев, которые с горем пополам — ушли на другую сторону палубы, из-за чего их было больше не видно. Теперь эта развалюха казалась парням их приватной всратой яхтой. Кроме шуток, здесь оказалось гораздо атмосфернее, чем Чонвон ожидал. — Если честно, это было моей маленькой мечтой — покататься на корабле по реке. — Серьёзно? Почему ты не исполнил её за прошедшие семнадцать лет? — Да так, — вздыхает Чонвон, специально отворачиваясь так, чтобы не смотреть Паку в глаза, — не с кем было, — звучит гораздо тише, словно в надежде, что этих слов не услышат. Они потратили лишние полчаса на то, чтобы вдоволь поспорить, и между походом в Лотте и поездкой на кораблике, чей маршрут пролегал в пределах Сеула, то есть по километрам протяженности Хангана, решить, что пойдут к реке. И сходу Сонхун чувствует, насколько подавлен его мохнатый (учитывая, во что превращаются волосы Вона от влаги) друг, пялящийся в реку, как в зеркало, хотя в такой же мутной воде, как его лик, вряд ли что-либо отражается. Сонхуну точно не послышалось, когда на той стороне трубки показалось, что за спиной Чонвона стояли битые часы непрерывных рыданий и, скорее всего, шпарящий кожу контрастный душ. Этакая едва ли ощутимая, мало приметная неустойчивость в голосе — ещё не дрожь, но уже что-то между — отлично схватывались Паком налету. Потому что он привык к голосу Чонвона, когда он другой. После недолгой тишины Ян всё-таки спрашивает, так и норовя начать тот диалог, на который не решился бы Сонхун, первым. — Как жизнь? — Я думал это ты мне должен рассказывать, нет? Раз ты притащил меня аж на реку, чтобы о чём-то поговорить. Школьник хмыкает себе же под нос, пока кожу продолжает лизать ветер, который в центре реки бьет серьезными порывами, то и дело заставляя двоих ёжиться. Удивительно, что развлекательные корабли вообще ходят поздней осенью, хотя по-любому не должны делать того же в особенно холодную зиму. — И правда. Ладно, ты прав, Пак Сонхун. Вместо тысячи слов Чонвон протягивает Сонхуну фото под чехлом. — Его зовут Чонсон. Кого?.. — И что?.. — стоя, как истукан, неловко промаргивается Сонхун, когда они уже прилично отплывают от своей точки отбытия. — Это мой ответ на вопрос как моя жизнь, — чётко расставляет всё по полочкам Ян. — Вот так, — пока постукивает отросшим ногтем по изображению со взрослым мужчиной, — выглядит моя жизнь. И из-за неё я тебе позвонил посреди ночи. Чтобы поговорить о ней же. Мог ли Пак подумать о таком сходу? О том, что Чонвон, который протестовал против существования «старпёра» Сонхуна в первых рядах, мог всё это время находиться в идентичной с ним ситуации? Вряд ли. Это вносит новые краски и акценты в понимании того, почему Ян так привязался к Паку и сам помогает ему: жильём, едой, прощением долга, непрошенным советом и пинком под зад, который всё равно не работает. Сам Хун вообще не думал ни о чём, кроме того, что Чонвону срочно нужно поговорить, пока ехал сюда. В настоящем Сонхун обескураженно принимает кусок макулатуры(стоящий в глазах Чонвона явно как целое состояние), разглядывая чужую внешность — острые черты, точёный подбородок в 120 градусов и отчётливую переносицу. Причём здесь этот мужчина, если Чонвону семнадцать? Недостаточно взрослый, чтобы сгодиться ему в отцы, но в то же время… Всё медленно, но верно становится понятно само, потому как Сонхун сам недалеко от него ушёл. — Ваши имена похожи, — единственное, что может сказать на это Пак. И Чонвон слабо кивает: — Мы встретились в 2018 году, когда мне было семнадцать. Над головами не видно звёзд — город их полностью засвечивает, но если очень долго всматриваться, то можно заметить очертания почти таких же тёмных облаков, как само небо. Корабль с двумя старшеклассниками плывёт по воде медленно, точно так же, как они. И получается, что если в воде отражается Сеул, то в Чонвоне с Сонхуном — находит своё отражение небо, полное облаков чудаковатой формы? Чонвон даже не хочет на них смотреть, потому что тогда придётся снова тягать Пака за рукав, и, тыкая в небо, говорить: «смотри, это облако похоже на козявку!». И слышать ещё более глупое: «то есть на тебя?». Птьфу. — А общих фото у вас нет? Пока они разговаривают, из развешенных повсюду колонок начинает играть музыка - доносится относительно слабо, но что Чонвон, что Сонхун могут её слышать, посматривая на маленькие волны, словно расходящиеся из-под тронувшегося корабля в такт. Похоже на что-то вроде Джаза. Ещё и подсветка горит, но не в той части, в угол которой забились два школьника. — Нет. У него есть жена, и мы не рискуем ходить куда-то или фотографироваться вместе. — Где вы тогда встречаетесь? — В отелях, в моей квартире или у него дома. — Понятно… — Если бы он был моим полностью — я бы не сумел положить его к себе в карман и всегда держать при себе. Хён бы туда просто не влез. Но так, — будто в сомнении облизывает пересохшие губы Вон, а голос его слышится чуточку более угнетённым; скорее таким, чем счастливым, — я всегда ношу его с собой. Везде. Почти с первого дня, как понял, что люблю его. А носит ли под чехлом Чонвона Чонсон? — Ты любишь его? — нагибаясь так, что рост запросто сравнивается с воновым, на границе ни то с удивлением, ни то с неверием переспрашивает Сонхун. И отчего-то Чонвон ему улыбается, складывая глаза полумесяцами — по ходу приближения лиц ещё и часто-часто моргает, подыгрывая: ничего романтичного нет, потому что оставляя глаза открытыми, с такого расстояния всё, что видит Сонхун — это белки и глубокие карие, которые смотрят на него врастопырку. Но в то же время блестят, как сама река. А может и тысячи звёзд, прямо сейчас не видных за облаками. И что его так поражает? На фоне эстакады, мимо которой они проплывают, последнюю пробку отстаивают направляющиеся по домам автомобили, ослепляя сиянием посреди ночи. — Мне повторить? — Просто слабо верится, что ты… — бегая глазами так, как будто они — это рандомные удары молнии по земле, Сонхун пытается подобрать слова, но снова спотыкается об то, что всё звучит как-то несуразно. — Ладно, я… То есть, я не это хотел сказать! — Я не настолько хрустящий сухарь, каким могу показаться, — по-кошачьи прищуривается Чонвон, всё-таки встречаясь своими глазами полумесяцами с тем, кто приблизил своё лицо излишне; поэтому они оба тут же друг от друга отшатываются. С виду Ян Чонвон сухарь, а на деле хлебный мякиш? Так-так-так. Или сухарь с мягкой начинкой? Сонхун вот считает, что он сам — начинка с сухарём. — Сколько ему лет?.. — Тридцать с лишним. — Насколько много там лишнего? — Тридцать шесть. — Это же почти сорок! — А сорок это почти пятьдесят, а пятьдесят — это полжизни. А полжизни это уже смерть. Это ты собираешься сказать? — закатывает глаза Ян, скрещивая руки на груди. По ощущениям Чонвона, этот диалог у них уже был, вот только роли были другими — сейчас всё наоборот. — И ребёнок у него тоже есть. Но он милый. Мы все знакомы, — а как тебе такое, Пак Сонхун? Дети пугают, не так ли? Особенно, когда они у твоих любимых людей, но не от тебя. Да, если что, судя по его обомлевшему выражению лица, Сонхун действительно испугался, только представив весь этот ужас — что вообще переживает Чонвон, в чьи глаза он смотрел, как в невинные и наивные, но в то же время принадлежащие тому, кто знает о жизни больше, чем должен?..

Как бы его ни шокировал, для Яна лучше обсуждать такие вещи с Паком, а не с кем-то другим — он понимает их как никто другой, потому как раздвойся Чонвон и заведи диалог со вторым собой, случилась бы драка, причём закончилась бы она без выживших. Полетели бы клочки по закоулочкам, ибо никто бы не уступал до последнего: и не ввязавшийся в передрягу Чонвон называл себя дураком, и ввязавшийся — тоже называл бы себя придурком. Разница только в приставке. — А жена? Жена тебя тоже совсем не смущает?.. — осторожно пытается спросить школьник. — Он не любит её? Никогда-никогда не любил? Его заставили вступить в брак с ней? У вас есть какие-то обстоятельства, которые вынуждает оставлять всё, как есть? — и ещё куча других сценариев. И почти все не мимо, но разве теперь это важно? Сонхун всё накидывает варианты, словно уговаривает Чонвона сказать, что всё не настолько плохо, но. — Нет таких, — слишком просто как для уровня драмы, который задал Пак, отвечает школьник. Сонхун представить себе не может, как бы почувствовал себя, состои Сону-хён в браке. Он даже не знает, что хуже, честно говоря: спустя годы найти своего человека принадлежащим индустрии проституции, или же принадлежащим другому человеку. Ответ покажет, эгоист ты или в своём уме, и в случае Пака результаты неутешительны. Не стоит сразу кидаться в парня тапками и устраивать ему вход на инквизицию без регистрации. Просто, если так подумать, из проституции пытаются выйти, от наркотиков бегут, даже увязнув в их воздействии. А кто захочет пытаться что-то делать, чтобы уйти от супруга или супруги? Ради чего, если в обществе брак поощряется? Если хёну Чонвона «и так нормально», то никогда его он целиком не получит. Так и продолжит носить «в кармане», уговаривающе себя радуясь тому, что в противном случае его старший никуда бы больше не влез. В своей ситуации Сонхуну есть смысл стараться, чтобы вытащить воспитателя из его болота за шкирку и спасти от плохого, но был ли бы этот смысл, если бы Ким жил счастливой супружеской жизнью, если бы у него были дети? Сейчас Сонхун силится стать героем, спасти его от печали, а будь его ситуация, как у Чонвона — оказался бы худшим злодеем, рушащим чужое счастье. Хотя оба они поступают одинаково — от сердца. И желают одного — к сердцу. — Неважно, — чуть помолчав, пожимает плечами Чонвон, снова увёв взгляд от Сонхуна на воду. — Любовник от слова «любовь», а жена — аббревиатура от «нахуй же надо такое». Сонхун не сдерживает смеха. — Хорошие у тебя аргументы. — Поэтому мне его тоже жаль. — Если так подумать… Ты так долго скрывал это от меня! — запоздало возмущается Хун, но сам чуть ли не растягивается на перилах края корабля: они оба, должно быть, ощутили себя персонажами Титаника и сейчас начнут друг друга ловить под одну из самых знаменитых песней Селин Дион. Йооооо… Хир… Из нафинг ай фир. Чонвон вот-вот прыгнет первым, а Сонхун споткнётся, пока будет его ловить, и вместо того, чтобы удержать, занырнёт следом. А потом их съест ханганское чудище. — Я только одного не могу понять — к чему ты так осуждал меня, сам будучи в той же шкуре, а? Какой же ты, всё-таки, эгоист, — ломает всё воображение Сонхун своими жалобами не по делу. — Сам развлекаешься, значит, а мне не даёшь. — Пойми меня правильно, я просто не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки, — гордо задрав подбородок, но всё равно не став выше Хуна, отвечает ему Янвон. — Я всё-таки далеко зашел со всей этой историей и вряд ли сумею отменить всё сейчас, а вот на тебя я пытался повлиять, потому как видел: ещё был шанс передумать и не заваривать всю эту кашу со стариками и женатиками. Но ты же меня не послушал? — Так ко всему прочему ты ещё и жадный! — будто реагирует конкретно на упоминание каши Сонхун. — Прекращай свои обвинения! — Вы спали вместе? — в переключении тонов с повышенных и обвиняющих резко на настолько серьёзный, сама тема разговора меняется так резко и стремительно, что Чонвон мог бы подавиться воздухом, но, учитывая, что именно эту проблему и хотелось обсудить хоть с кем-нибудь (иначе Чонвон бы просто сошёл с ума), Ян только спокойно ему отвечает: — Разумеется, — словно ему за это совсем не стыдно, хотя Чонвону плохо от одной мысли о том, насколько же далеко они зашли: с середины берега тебе не кажется, что, куда бы ни пошёл, развернувшись или ускорившись вперёд, идти придётся одинаково долго. Только вот назад дороги нет, потому что да, они спали, причём: — Неоднократно. И почему это звучит, как что-то очевидное? Стоит не сбегать ещё и от того факта, что сексуальная привязанность существует, и уйти от того человека, с которым ты постоянно спишь — ещё сложнее, а Чонвон всё никак не может прекратить, потому что: — Сегодня тоже, — поразительно трагично улыбается парень. — Начали за здравие, закончили за упокой, только у нас наоборот. Мы трахаемся даже после ссор, хотя после них особенно ярко. Я думал, что умру, пока кричал на него в истерике, а потом думал о том же, пока кричал уже от удовольствия. — Зачем же такие подробности, — едва ли сдерживает Сонхун свою излишне рано вылезающую от лёгкого отвращения носогубную складку. — Иногда мне кажется, что его возбуждают мои слёзы, — тем временем остаётся на своей волне Янвон. — Начинает… Хотеть успокоить?.. — подбирает слова Пак. — Ну или я просто выгляжу возбуждающие, когда плачу, — утыкается в него взглядом с серьёзным лицом. — Потому что каждый раз, когда он меня обнимает во время истерик, я чувствую стальной стояк в его штанах. У всех мужчин, которые сверху, так? — Не могу тебе сказать, — окончательно теряется Сонхун. И правда не к тому за советом обращается его спутник. Как же хорошо, что они едут на последнем ночном рейсе от одного края реки до другого — с противоположной стороны города, и вокруг нет никого, кто мог бы услышать их разговор. Уединение и блеск воды на фоне добавляют вдохновения раскрыть душу пошире, надеясь на то, что плевать в неё некому. — Почему ты плакал?.. — А ты разве не плачешь? — Редко. — Ну вот и я тоже, зато как метко. Да и моему старпёру нравится за таким наблюдать. Почему бы и не поплакать? — Чонвон-а… — Ну что такого? — рассказывать, насколько сильной была последняя истерика, школьник вряд ли намеревается. Однако Сонхун может почувствовать. Почему-то все его слова о старшем поражают, и будто меняют восприятие Чонвона Сонхуном. Вот так за одну ночь Хун и узнаёт о своём «друге» больше, чем мог бы, проведи с ним плечом к плечу целую неделю. — Тебе нравится близость с ним?.. — и этот вопрос не должен быть воспринят, как что-то неуместное, потому как Сонхун, несмотря на то, что согласился на нечто столь ужасное, как сотрудничество с Сону-хёном в той самой сфере, по-прежнему невинен. Он девственник, который всё ещё пытается ухватиться за крупинку информации, чувстуя себя тем, кто стоит у порога крупных перемен. Это должно вскоре случиться, пускай старший не спешит ломать Пака столь стремительно, он и сам не прочь изогнуться. А Чонвон — тот самый человек, который может чувствовать что-то похожее, но, в отличие от Сонхуна, находится чуть ли не в конце своего пути — это что касается его личной истории. Хотелось бы знать заранее, каково это — быть близко с тем, кто остаётся единственным, кого ты видишь перед собой даже на фоне миллионов. — Моему телу нравится, — честно отвечает Янвон, — но я испытываю дикое чувство вины. А ещё немного отвращения, но не к нему, а к себе. Иногда я не особо хочу этим заниматься… Но только так я могу удержать его рядом. Разве не так? Сонхун обращает внимание на осунувшуюся физиономию Чонвона, и не может остаться в стороне: — Но я хотел бы делать с Сону-хёном всё — и это тоже. А ты разве не хотел того же со своим? — он правда не понимает, как устроены эти вещи. Как может не хотеться того, с кем ты сердцем к сердцу? — Я хочу неопошленной любви, понимаешь? — пытается объяснить ему Ян. — Уверен, что близость важна, но мы не занимаемся ничем, кроме неё. А мне хотелось бы разделить с ним много, — Сонхун видит, как пальцы Чонвона сами покрепче сжимаются на перилах, пока он говорит о том, в чем наверняка непросто признаться; как минимум сильно бьёт по его гордости. Потому что Чонвон сам всё прекрасно понимает, однако понимание почему-то не предостерегает от последствий. — Даже те фотографии… Мне правда хотелось бы хоть одну парную. Неопошленная любовь — что-то сложно описуемое, пускай мне нравятся его касания, и я часто жажду их, но если представить, что мы больше никогда не сможем заниматься сексом… Останемся ли мы вместе? Будет ли ещё что-то, что глубоко нас связывает? Я знаю, что ты по-другому ведёшь себя со своим старшим, и в отличие от меня с моим — вас с воспитателем многое связало ещё со времён того лягушатника. Как минимум общее прошлое. А я для своего — просто мальчик, с которым он изменяет жене. Она — главнейшая фигура в его жизни. Не я. Сонхун молчит. Шум воды где-то внизу говорит за него. — То-то же. Просто «я» — с голой душой, а не телом, никому не нужен. И хоть он меня никогда не заставлял, как ещё я мог его удержать? Раз хотел, чтобы он остался рядом подольше.

— Поэтому ты плакал? — Да. И ещё много причин. Но все они о нём. — Ты должен был сказать ему… — Он и так меня не любит. Зачем бы я был нужен ему ещё и без этого?.. Мне было страшно, пойми. А тебе не было, поэтому ты меня не пони-… — Ты, — Сонхун крепко обнимает, потому что в эти секунды слова как никогда сильно застревают в глотке костью, отказываясь выходить наружу, вот ему и кажется, что это сигнал проявить своё сочувствие через неловкое действие — главное, что можно сделать для Янвона, самому чуть ли не плача, — не заслуживаешь такого… Потому как состояние подростка удаётся прочувствовать на самом себе. — Свои границы я умел защищать, — шатен почти никак не реагирует на тот факт, что его крепкие плечи не тщетно пытаются сжать со спины, успокаивая, — но только не перед ним. Моё истинное нутро спряталось от напора чувств. — Мне так жаль… — На самом деле я хотел, чтобы он избил меня. Обвёл мелом и выкинул тело где-нибудь за шоссе Ёмчана. Чтобы я остался в его памяти, но при этом был свято уверен в то, что он подлец, и потому я никогда к нему не вернусь. Чтобы я захотел вырвать его с корнем, но, увы…. Он так ни разу не дал мне повода, — Сонхун может ощутить, с какой силой под его руками вздымается обвитая грудь, но не от силы нажима — даже на столь пропахшем свежестью речном полотне школьнику пониже тяжело дышится. — Хён очень хорошо ко мне относился, и в этом вся беда моей невозможности с ним расстаться. Но всё ещё умудряется не плакать, — Сонхун вскоре не выдержит и расплачется вместо него, хотя пока ещё не начал. — Что такое любовь, Чонвон? — спрашивает Пак, когда отпускает второго подростка, делая от него всего один шаг в сторону. — Для тебя. — Любовь… — ненадолго задумывается Ян, бегая глазами по миллионам невидимых точек и отчего-то часто моргая, как будто вот-вот расплачется, пусть и натягивает мину равнодушия на себя обратно. — Это что-то огромное. Большое и невероятное. — Ты романтичнее, чем я думал, — хмыкает Хун. — Но я вот считаю, что всё проще. — В смысле?.. — Любовь — она проще. Потому что она… Везде. Вокруг. — Так вот, почему тебе так просто живётся даже в невыносимых условиях, — намекает школьник на чужую жизнь под мостом, вспоминая как минимум тот факт, что на днях этот неудачник ливал от ищущей его полиции. — Ну не то чтобы просто, — качает головой Хун, не заметив подтрунивания. Его вниманием снова завладевает вид на реку, будто гипноз. — Но я справляюсь, думая об этом. Я вижу любовь даже там, где ей будто бы нету места. Будто надеюсь, что она там появится от одного моего доброго взгляда, — потому что Пак верит, что злые люди, творящие плохие вещи — состоят из горя. Кто-то однажды поступил так же и с ними. Добро ведь передается так же, как зло — из рук в руки. Хисын, живущий под одним из мостов, под которым парни вскоре проплывут на корабле, так говорил. — Знаешь, я тут подумал, — потягивается Чонвон, сам как заспанный кот, пускай сна ни в одном глазу. — Вообще о многом подумал, и не только сегодня, а на протяжении долгого времени, — все те поездки в метро были потрачены на бесконечную жвачку рефлексии. — И надумал, что мужчины отвратительные, их поведение к женщинам, к себе подобным. И женщины, которые всё это терпят, позволяя так с собой обращаться — тоже отвратительные. Вот те на. А что тогда остаётся, если Чонвон хочет любви, но из себя его выводят оба существующие пола? — Весь мир людей отвратительный, — невозмутимо продолжает Вон, не смущаясь ни тому факту, что ветер начинает перебивать его голос, ни тому, что Сонхун смотрит на него неотрывно и чуть шокированно; стоило привыкнуть и перестать удивляться его громким заявлениям, потому как Янвон говорит пока думает — не перед и не после. И порой может вкидывать неожиданные вещи, которым сам потом удивляется. Но пока он продолжает с уверенностью: — Ненавижу их и не хочу к ним причисляться. Женщины страдают сильнее, потому что большинство мужчин заинтересовано в них. Но по большому счёту, вне зависимости от пола, все, в ком заинтересованы имеющие власть (деньги, статус или чью-то любовь) — начинают страдать от проявления этого интереса. И без этого интереса страдают тоже — это называется невостребованностью. Но почему же абсолютно все вещи в этом мире упираются в «ебабельность»? Все возраста красивые, но именно молодых приятнее иметь. Почему нельзя просто быть свободным и самому решать свою судьбу? Сонхун не совсем понимает, о чем говорит Чонвон, когда буквально в одном высказывании перепрыгивает с одного на второе. Что беспокоит его сильнее всего? Собственный пол? Собственное положение? Возраст? Какая-то несправедливость? На всё ответ мог бы быть один: — Пойдём в монастырь, Чонвон-а. — Там свои проблемы. И если бы всё закончилось на том, что они вдвоём посмеются над этим диалогом — мир будет идеален; но этого не случится. Проблематика отношений с людьми намного старше от степени искренности любви — всё равно никуда не девается. И ничего не смущает Чонвона сильнее, чем это, пускай он постоянно ищет всё новые причины, которые могут мешать ему оставаться с Чонсоном.

— Я не сбегу от своего старпёра. Не смогу пока что. — Тебя всё же смущает его возраст? — А как такое может не смущать? Взрослые мужчины ещё хуже тех, что помоложе, — и в этом вся правда. — Разве они не такие же люди со своими чувствами? — Не тогда, когда ты почти на два десятка младше. — Почему?.. — Они тебя сексуализируют и постоянно стимулируют заслужить одобрение — это может стать причиной и сексуальных расстройств в том числе, — пожимает плечами Чонвон, пока опирается на бортик, — я слышал об этом в подкастах. — И что там говорят? — Просто дело в том, что когда ты встречаешься с человеком намного старше тебя — приходится растягивать психику до его уровня. И тут уже всё зависит от её гибкости: разница будет в любом случае, но это работает, как со шпагатом. Если твоей природной растяжки или подготовки достаточно, чтобы следуя за кем-то, делать шаги намного шире привычных — будет тяжело, но не невозможно. Степень «тяжело», как понимаешь, тоже разная. У кого-то порвутся связки в попытке сделать столь широкий шаг вслед, у кого-то не хватит длины ноги. И обвинить старшего человека в том, что он не спускается до твоего уровня — бессмыслица, потому что как водопад падает вниз, возраст плывёт только вперёд. Автобус с маршрутом в один конец уже проехал твою остановку, он не вернётся назад, и за ним останется только бежать. И не догонишь, даже если будешь поспевать поначалу, пока он не разогнался достаточно. Его семнадцать, такие же, как твои, давно остались позади — ты не можешь просить его к ним вернуться, сравнявшись, даже если ради тебя. Подождать тоже. Это невозможно. Это не плохо и не хорошо, факт того, что тебе придётся очень нелегко. Только ты можешь к нему подтянуться, шагая шире и быстрее. Но надо ли тебе такое, и если надо, то зачем? Подписываться на это или нет — только твой выбор, право, которое ты имеешь. «Ты только не обижайся на взрослых, которые тебя предупреждают: они всего лишь хотят, чтобы ты знал, чем всё чревато и почему не все вещи оборачиваются так, как ты хочешь», — заканчивает Чонвон будто бы и не своими мыслями вовсе, а цитатой одного из ведущих. — Как и то, что старший в паре не может сделать ради тебя всего — совершенно не значит, что он тебя не любит; ему же надо и себя как-то держать на плаву. В этом, наверное, основная проблема разницы в возрасте. Она заключается в том, что даже всеобъемлящая взаимная любовь, бывшая всему на свете лекарством, в итоге вас не спасёт. Как будто Сонхуна напугает перспектива не быть спасённым — он сам здесь существует, чтобы спасать. — Но я понимаю Сону-хёна ещё лучше, когда думаю об этом. Потому что когда-то ему тоже было семнадцать. Чонвон лишь тяжело вздыхает. — Зачем за кем-то гнаться? Разве плохо не догонять? Да и с чего ты взял, что совершенно все взрослые уехали от тебя далеко, пропустив остановку? Возраст не показатель ума да зрелости. И если ты считаешь, что найдешь по-настоящему взрослого, который будет всё за тебя решать, и что есть люди, которые ничего не боятся, то ты ошибаешься, — пытается вразумить его Сонхун. — Конечно же с таким мышлением будет тяжело. Проще думать, что таким, как сейчас, ты будешь всегда, а лучшего времени для действий и роста не появится. Но дело в том, что на каких-то остановках вы действительно будете не поспевать друг за другом, но на каких-то сравниваться вновь. Снова отставать и встречаться ещё и ещё. У каждого свой опыт — иногда, вне зависимости от возраста, сходный. — И что мне теперь делать с этой информацией? — Не знаю… Ян не уверен, что всё из-за того, что он ищет настоящего взрослого в толпе детей переростков. Просто чонвоново тело вот уже от Чонсона зависимо. И даже когда тот ничего от него не просит, Ян по привычке начинает хотеть сам. Красивее одеваться ради него. Иметь фигуру лучше ради него. Ухаживать за кожей. Быть лучшей версией себя, хотя главного никогда не изменит, при наличии не сохранит и не удержит — он не будет оставаться этим милым щекастым мальчиком, похожим ни то на котёнка, ни то на овечку, вечно. Конечно, есть люди, которые занимаются собой ради себя, и это хорошо — и это правильно. Но, честно признаться, Вон бы этого только ради себя не делал, а уже давно скорее бы сгнил в сточной канаве, пока его оплакивало бы разве что ханганское чудовище. Это всё Чонсон виноват — в том, что мальчишка до сих пор жив и потому обречён страдать. И, увы, все эти перемены «к лучшему» совсем не на благо. Последние полтора года он буквально выпрыгивал из штанов и продолжает делать это до сих пор, чтобы продолжить ему нравиться, игнорируя тот факт, что все стареют — желая начать привлекать ещё сильнее. Стать лучше его жены. Держать подле себя крепче. Но так и не повзрослеть. — Если так подумать, то он не идеал и не мужчина мечты, — задумывается Чонвон. — Я даже могу сказать, сколько всего противоречивого вижу в нём, когда он контактирует с другими людьми. Но со мной он другой… В итоге получается что-то спорное. Если делить его на флаги, хм… — начинает мычать школьник. — Он не зеленый, но и не красный. Может быть, что-то между? Старшеклассник, попавший в эту яму, как котёнок в колодец из грустной детской песенки, даже не может выбраться сам, хотя понимает всю трагичность своей ситуации — в ней никто ничем не поможет: ни другие, ни он сам себе; лапки же соскальзывают. Лестницы внутри этой ямы не было и нет. И он просто должен наблюдать за тем, как сначала первую, а затем и вторую ногу в этот колодец к нему спускает Пак Сонхун, ввязывающийся в то же дерьмо и кричащий «лалала» с закрытыми ушами, лишь бы не слышать криков и предупреждений от уже упавшего Чонвона: «остановись, не повторяй моих ошибок»! Стоит признаться, что остановиться невозможно. Влюблённые глаза отказываются воспринимать флаги. Красные в том числе — для них это розовый. Милый цвет. —…Ты как бы понимаешь, что в норме вообще зелёный, но ведь розовый — это всегда что-то безобидное. Разве нет? — Осознание, — пытается утихомирить его Сонхун, — это уже половина пути к решению проблемы. — Успокоил, — фыркает Ян. — Мне вот не стало легче ни на йоту. — Есть что-то конкретное помимо его жены, что тебя гложет? — оплата проходит и вместо того, чтобы предложить Чонвону прекратить ныть, но ничего не менять, Сонхун услужливо выкатывает ему вариант высказаться до победного. — Мне страшно, что он разлюбит меня окончательно, когда я стану взрослым. Таким же, как он. — Из-за того, что ты изменишься? — Да. — Но ты же всё ещё будешь Чонвоном, — накрывает поразительной истиной Сонхун; а Чонсон бы такого Чонвону точно не сказал. — Разве во всём этом он не любит именно тебя? И правда. Но проблема в том, что мальчишка подле Сонхуна толком-то и не знает, кто такой этот «Чонвон». Что делает Чонвона Чонвоном? В чём он сохранит себя, пронеся сквозь года? Где он настоящий, а где придуманный Чонсоном? Где созданный и слепленный под него? Ян изо всех сил старается, чтобы вспомнить, каким он был ещё до приобретения «людского опыта», в ходе которого жизнь умеет почти только ломать. А не был ли он сломанным с самого начала? Но тогда бы она не сделала ему ещё больнее. Семья закалила позднее? Чонсон довёл слом до конца? Кто во всём этом виноват, если обвинять себя самого рано или поздно устанешь? Надо ли искать виноватых вообще? Разве их совсем-совсем нет во Вселенной? Но кто-то же должен отвечать за весь этот бардак! Если подумать подольше, то можно найти много точек на карте своей маленькости. Он не мог простить маму за то, что она стёрла все фотографии с его кнопочного телефона, чтобы потом сдать тот на лом и почти ничего не заработать. Маленький Чонвон любил раскидывать вещи в каком-то своём стиле и ещё больше любил, чтобы никто не лез в его бардак. В голове или комнате — неважно; пусть своей собственной комнаты не было. Но наверное, речь всё-таки была больше о голове. Особенно учитывая, что Чонвона не покидало ощущение, что его беспорядок не уважают и не воспринимают, не позволяют ему быть, хотя он никому не мешает — заставляло чувствовать, что он висит в воздухе, как привязанный шарик на веревке, и вот-вот сорвётся. Упадёт или в небеса, или ко дну. Спустя годы необходимость поддерживать своеобразный «бес»порядок осталась, хотя к ней прибавилось чистоплотность и любовь к уборке. Беспорядок Чонвона обернулся в человеческое имя — он превратился в одинаковый со своим первый слог и принял мужской облик. Чонсон. — А что, если взрослея, я буду меняться? — Конечно будешь, но разве это плохо? — Но если я буду меняться так, что перестану быть собой? Тем собой, которого можно любить. Что, если рано или поздно от того меня ничего-ничего не останется? Ни крошечки?

— Такого не бывает, Чонвон-а. — Откуда нам знать? — Я вспоминаю детскую площадку возле своего старого дома, из которого мы уже давно переехали, — поправляет растрепанные волосы Сонхун, представляя на месте кильватера слезы, оставшиеся на его детских щеках: много рыдал во время каждого переезда, потому что привязывался к каждому временному месту, как к постоянному: может, так получилось и с Сону-хёном, вот только отвыкать от него Пак не намерен. — Там был мягкий асфальт, и я до сих пор его вспоминаю, думаю: ах, как жаль, что на обычных дорогах нет такого же. Потому что я падаю, как и тогда — по сей день одинаково, но мне больнее теперь не потому, что я начал падать как-то иначе или стал намного тяжелее, а потому, что асфальт больше не мягкий, но… В жизни оно так не работает. — А как тогда работает? — Знаешь, тебе хочется верить, что когда ты взрослеешь, всё вокруг тоже становится другим, но это не так. Может, я и не мудрый старик ста лет, но как минимум твой одногодка, и могу поделиться тем, что ощущаю, будучи того же возраста, — честно говорит ему Сонхун, — но со своего ракурса. Взрослея, ты не меняешься, а приобретаешь новые качества, но по сути остаёшься всё тем же человеком — со старым фундаментом, на котором возводятся новые этажи. И они могут противоречить друг другу. В плюс к той базе, что уже имеется, оно нанизывается, как бисер. Поэтому, кто бы что ни говорил — есть вещи, которые останутся в тебе навсегда, потому что всегда там были. Но только оставшись собой ты позволишь им жить и проявляться. Это же… Как фундамент самой высокой многоэтажки — не изменится, какой бы высокой она ни становилась по ходу страительства. Его можно убрать, только целиком всё разрушив. Поэтому не надо бояться, — слабо улыбается ему Сонхун. С взрослением на человека нанизывается новое. И он остаётся всё тем же, с прежними плюсами и добротой. Просто бывает такое, что на них теперь ещё и появляется что-то нехорошее. И так получается, что обе его стороны — и старая, и новая — проявляются в зависимости от ситуации и людей, которые пробуждают в нём определённые качества. Факт остаётся фактом — люди состоят из разных сторон и разные вещи дают им выход. Поэтому Сонхун верит в благоразумие Сону, закопанное где-то глубоко внутри, раз он когда-то был способен на тепло и любовь, — даже после всего пережитого и увиденного. — Даже не знаю, — трёт сжатыми кулачками по-прежнему опухшие глаза Чонвон. — В детстве я рисовал в чб и рвал на себе волосы от невыраженных чувств, мне нравилось изображать стрелку часов на разных высотах, потому что так время шло быстрее. В этом ли настоящий я? Ещё когда Чонвону было лет семь и он ходил в начальные классы, — всегда рисовал в красках ч-б, за что его ругали учителя. Они же считали, что отсутствие красок в жизни ребёнок — это не «порядок». Спустя десять лет Чонвон стал чистоплотным, поддерживал маниакальную убранность в доме, но уклад ума не изменился: он до сих пор остро реагировал на то, что кто-то лез в его порядок. Раскидывать, а потом собирать в идеально складную форму — без первой части этой рутины никогда не получится успеха финальной. Когда его загоняют в невыносимые условия или к чему-то принуждают, он становится истеричкой. А Вон не хочет быть таким. Но в этом ли он настоящий? — Я сокрушался из-за того, как ненавидел цветные карандаши, выкидывал пачками, а потом их жалел. Я думал, что изменился, но испытываю те же эмоции и чувствую, что если отпущу контроль — они вылезут наружу. Но я никогда не умел рисовать цветными и не желал учиться. Это всё, что я о себе знаю. Есть вещи, которые не меняются, да. Потому что ты из них состоишь.