летом побеждает зелёный

Всего лишь девять часов вечера.

Этот день когда-нибудь заканчиваться собирается или нет? Ключи звенят в замке, и вот, перед тем, как их безразлично кинут на тумбочку — поменянный дверной пароль пиликает после повторного щелчка при закрытии; она блокируется на дополнительные защелки, и от непривычки высокий юноша даже удивлённо смотрит на тот факт, что двери целых две. Сонхун находит всё новые причины для заминки, и медлит перед тем, как пройти вглубь помещения. — Что ты встал, как вкопанный? Разувайся и проходи, — нетерпеливо торопит его Чонвон. Ещё стоя на пороге Сонхун, непроизвольно делает поклон в девяносто градусов, так и не сумев сразу выпрямиться после попытки разуться. Получается застыть над обувью в виде приветствия, как если бы зашёл в какое-то священное место типа храма на горе, хотя здесь нет ни малейшего источника света. Именно на что-то священное эта квартира похожа, раз настолько шикарна — несмотря на витающее в воздухе чувство одиночества, которое улетучивается почти в тот же миг, как нога Пака переступает порог. В отличие от Чонвона он, когда по делам покидал свой дом в Ёсу (в который со школы возвращался раньше родителей) — всё равно оставлял свет, чтобы приходить не в кромешную тьму. Но ни то у Чонвона в привычках наслаждаться адреналином, когда с освещенной улицы попадаешь в полный мрак, (гадать, а один ли ты в этой квартире до сих пор: для любителей тру-крайма то еще фетишное хобби), ни то… Чувствительность к свету? Или ему реально всё равно. На себя или на свой дом, или и на одно, и на другое. Судя по виду квартиры не скажешь, что старшеклассник хотя бы на чём-нибудь экономит. Сонхун, который за время жизни в Сеуле, пусть оно было недолгим, успел понять, каково это, еле сводить концы с концами — едва ли сдерживает рот закрытым (он периодически раскрывается, как скрипучая дверь от сквозняка) при виде подобной роскоши. Чонвону уж точно — по виду его жилища — не знакомо чувство нищеты или бедности; но такие выводы Хун делает только потому, что пока ещё плохо его знает. Ян изначально был беднее церковной мыши. Вон лениво проходит вперёд, каким-то удивительным образом в полном мраке, в котором сам Сонхун мог бы споткнуться и что-нибудь себе сломать — тоже ни черта не видя, по памяти нащупывает выключатель и наконец заливает коридор светом не полной мощности. — Ты обычно сидишь в темноте? — Как ты догадался? — Уже выучил все углы, чтобы в них не врезаться? Или у тебя глаза с функцией ночного зрения? — Кто знает. — Вампирюга. Чонвон довольно хмыкает, приняв это за комплимент, и ему остаётся только кивнуть в сторону гостиной, всё стремясь отодрать Пака от входа; он стоит у двери, как прилепленный к их доскам гвоздями, только ещё и пятками к полу, как будто каждый раз на низком старте силится рвануть обратно на улицу. Не съест же его Чонвон — как минимум уступает физическими данными, чтобы повести себя, как средневековый тигр. Если и так, от него осталась только кошка. — Не люблю нарушать покой, раз он уже царит. Не включаю обычно даже по возвращению, — объясняется Ян, неловко бегая глазами; не очень хочется выглядеть странным и уж точно напрямую признавать свою депрессию. И нежелание выходить в мир, показываясь ему на глаза, в том числе, — но вот, решил тебя не пугать. — Насколько я могу остаться? — осмотревшись и, видимо, поняв, что это вообще лучшие условия жизни из тех, которые ему могли бы предложить даже за большие деньги, Пак довольно быстро переключается, стоит ему немного расслабиться. А Чонвону что? Он никуда не торопится и никого больше здесь не ждёт. Точнее, не так — ждать больше некого. Вот. Нет временных рамок ни там, ни здесь. Даже лучше, что Сонхун пришел сюда первее других возможных замен и занял собой пустое место: прежде знакомые углы в миг перестали казаться настолько же острыми, словно напоровшись на них можно умереть от моральных травм, а просторы той же кухни по пустынному безлюдными. Наконец они освободились от флера забытости. Чонвон снова кому-то нужен, как минимум как хозяин этих просторов. — До тех пор, пока не найдешь другой вариант, — пытается говорить Ян так, будто делает одолжение Паку, а не наоборот — он ему. Хотя кто кого больше спасает в данной ситуации ещё надо хорошенько подумать. У Чонвона же, по сути, при отказе от Чонсона не остаётся ровным счетом ничего. А теперь, может, появится один экземпляр Пак Сонхуна; не так уж и плохо. Сонхун, передвигающийся маленькими шажочками, как будто на него вот-вот из одного из темных углов выпрыгнет коллега Чонвона (то есть бабайка), находит новое место для успешного прироста к полу ногами, и замирает как вкопанный в огромной гостиной. Чонвон тем времен пытается попутно подобрать разбросанный мусор, оставшийся после него перед выходом. Не стоит думать, что брюнет, с вылетающими из орбит глазами наблюдающий за габаритами чужой квартиры и прикидывающий примерное количество комнат, рос бедно: воспоминания о детском доме полностью потонули на фоне щедрости принявшей Пака семьи, которая была обеспеченой и добротно жила по меркам портового города, но. Рассматривая дорогие лампы и всю гарнитуру, Сонхун понимает, что всё познаётся в сравнении. Порой люди так заняты выживанием, что у них попросту не остаётся времени на анализ своих травм и на попытки расстроиться по их поводу — у тех, кто зарабатывает себе на жизнь тяжелым трудом, элементарно меньше времени на депрессию. Это, конечно, не значит, что её совсем нет, просто многие факторы вынуждают отвлекаться от более глубокого погружения. Вовсе не попытка притеснять людей, у которых всё есть, просто что-то подсказывает Сонхуну, что.. Для печали у этого школьника времени валом, поскольку он ничем, по сути, не занимается — это чувствуется; даже если в прошлом он вдоволь настрадался, это не перекроет недостаточность настоящего. У Пака по крайней мере есть цель (Ким Сону, какую бы дичь ни творил — как свет в окошке, до которого Сонхун лезет с обратной стороны здания, стучась в стекло чужих квартир в поисках нужной), в то время, как у Чонвона слишком много пустых мест, которые заполняются не тем. Бесконечная какая-то грусть существует сама по себе — а повод о ней вспомнить всегда найдется. Шутки о самоубийстве шутками, а вдруг свет был выключен потому, что Чонвон всё-таки не собирался возвращаться домой, закончив всё на мосту?.. В этом квартире будто бы совершенно нечего делать, а тоска от скуки. Хотя утверждать, ничего не зная, тоже глупо — фактически Сонхун ничего не смыслит об этом школьнике. Дальше того, что он сам ему о себе рассказывал и показывал — лишь знаки вопроса; мало ли сколько раз ещё Хун ему удивится и сам его удивит. — Ого… — продолжает естественный процесс вдоха и выдоха Пак при виде панорамного окна, вид из которого открывается чуть ли не на весь город. На половину Хангана как минимум. На парочку мостов. — И это ты завешиваешь шторами? Что-то настолько красивое? Сонхун в чем-то прав: Чонвон боялся, что он закончит в панельных домах, в которых родился, но, к сожалению, закончить ту же жизнь в шикарной многоэтажке по типу той, в которой они прямо сейчас находятся — оказалось чем-то почти таким же. На всё Вон, в отличие от Хуна, реагирует без восторга, потому что проблема не снаружи. — Я это каждый день вижу, — скучающе отворачивается старшеклассник, пытаясь стянуть с себя верхнюю одежду в виде джинсовой куртки из тугой ткани; наверное, не особо удобная. — Ничего нового, кроме оживленной трассы над рекой и пробок на ней же там нет. Это надоедает со временем. А вода… Ну что с неё возьмешь? Каждый день и так маячит перед глазами. — Что и ожидалось от ханганского чудовища, рекой тебя не удивишь. — С каких пор ты называешь меня ханганским чудовищем? Тогда ты… Ты! Будешь морским чудищем из Ёсу! — Да пожалуйста. Куда Ханган и без тебя… Куда море и не я? — У меня смешанные чувства по отношению к воде. А ты что… Завидуешь? Что прозвищами разкидался? Всё это время Хун стоит настолько прилепленным к окну, что даже не смотрит в сторону Чонвона, очарованный видом. — Откуда у тебя столько денег на такую квартиру? У тебя богатые родители? — вместо подтверждений или опровержений не выдерживает Сонхун, потому как он бы ещё мог понять, если бы Ян жил с мамой и папой в подобных хоромах, но он же… Один. Чонвон, чуть опешив, уже в одной белой футболке поворачивается к нему медленнее ожидаемого, окидывает взглядом, и, устало изогнув бровь, выдает нечто столь базовое на его взгляд: — Или я просто шлюха и сосу член, но за дорого. — Чонвон-а… — Сонхун буквально умоляет не быть таким, пока с трудом отлипает от стекла с захватывающими видами на Ханган — на такое до конца жизни не насосешь; потому что в этих всех приколах, обижающих себя же самого, нет настоящего Вона. — А что? Ты тоже так можешь. Но я не рекомендую. Эти деньги того не стоят. Чонвон лишь пожимает плечами, не уточняя, что в его шутке от шутки только доля, просто без уточнения, что он рад делать подобные вещи с тем, кого любит — и принимать подарки не за это, а просто по факту своего существования. Сонхун ещё слишком многого не знает. Всё не так плохо. Чонвон не на социальном дне — он во всеотбывании своего выбора, пока тот действителен; почти как в тюрьме, но в другую не хочешь. Если так подумать, то Чонвон не нужен лишь бы кто… Из грехов у школьника был лишь тот факт, что он ничего не умел и не имел особо много шансов чему-то научиться, но всё равно же! Он не какая-то содержанка и большую часть своей сознательной жизни пытался выкарабкаться из нищеты сам, будучи далеко не ленивым парнем — совершенно не ждал какого-нибудь принца на белом коне или богатую нуну, которая смогла бы вытащить его из дыры, где не посчастливилось родиться; просто само собой получилось так, что в дальнейшем ему повезло по-настоящему. Чонвон сам до сих пор отлично помнит это чувство, как из забитого стрит-артом метро, пропахшего бедностью, впервые выходит на поверхность в районе высоток (раньше в этом районе было делать нечего, вот он и попал сюда впервые) и долго не может привыкнуть к боли в задранной шее, потому как прежде не доводилось разглядывать то, что его окружает, с таким интересом и восторгом. И он помнит, как на карте его судьбы с этой станции метро на желтой ветке начинается абсолютно новая жизнь. Потрясающие виды на Ханган — и дорога, ведущая в место, которое станет новым домом. В котором он вечно будет ждать только одного человека. Чонвон ничего не сделал, чтобы оказаться в сказке с жанром «из грязи в князи», но этот жесткий переход из холода в тепло, из индустриальной части города в центр богатого прослоя, умеющего отдыхать, из заводов по будням и воскресеньям на парки в ленивую субботу и ещё более не соответсвующий своему названию, ленивый понедельник... Он перестал считать и называть дни недели, когда за сорок минут поездки от Ёндынпо до своего нынешнего района прошел путь от голода до изысканных блюд. От зябкой дрожи до мягких объятий. Переворот был безумно резким и в первое время затуманил его рассудок комфортом настолько, что Чонвон не успел понять, чем всё это может быть чревато, а уж тем более однажды надоест. На тот момент подобное казалось невозможным, вот не избалованный жизнью мальчик и смог отказаться от самого двоякого и сомнительного её подарка: палка была о двух концах, но Ян отреагировал на сам факт того, что у него не было ничего, а теперь будет хотя бы палка. Плевать, с какими концами. Быть при деньгах и защищенным оказался ни с чем не сравнимым чувством после семнадцати лет скитаний и тщетных попыток пробиться хотя бы на уровень «нормы». Пока все стартовали с нуля, Чонвону приходилось тратить все силы на то, чтобы выйти из минуса на нейтральную строчку — но вот, в миг его подкинуло будто бы на вершину мира, причем без особых усилий. Потому что, опять-таки, всё познаётся в сравнении, и люди, у которых всё базовое было по праву рождения, никогда не поймут, почему на каком-то этапе Чонвону стало настолько чудесно. В целом он никогда не искал того, кто устроил бы ему безбедную жизнь, ему не нужен был живой кошелек или какой-то старик при смерти, который мог бы оставить огромное наследство на костлявые плечи Яна. Он не кладопоисковик, а лишь человек, который искал медь (в виде заработка десятка тысяч вон), а нашёл золото — любовь, которая делает больно, но в то же время кормит; совмещает в себе несовместимое. Всё же… Вон не смог бы принимать подарки или иного рода подачки от кого-то кроме Чонсона. Словно это само по себе что-то противное, когда не по любви. У человека есть пирамида из простейших потребностей, которые обязаны быть удовлетворены по ходу возрастания: еда/вода/пища/кров/сон, базовое чувство безопасности, стабильности, сохранности здоровья, и так далее. Чонвон начал с того, что у него не было ничего. Но всё равно — со временем приятное чувство «у меня все есть» приелось. Люди безумно жадные существа, которым всегда мало. Стоит только получить немного любви, как хочешь ещё больше: вместо одного «я люблю тебя», о котором раньше ни мог даже мечтать, желаешь слышать тысячи за день. Стоит только начать. Сонхун сейчас тоже может утверждать, что ему достаточно просто быть рядом с Сону-хёном в любом виде, но как долго ему будет этого хватать? В какой момент но сам захочет больше? В каком моменте ему станет мало того, что есть? Это как в случае считающих, что им достаточно только разбогатеть для полного счастья, но как только всё наладится, как они хотели, им снова чего-то не будет хватать. Всю жизнь Ян был уверен, что его главная проблема — яма бедности, в которой застряла его семья, родившаяся и умирающая меж панелями спальных районов. Разбогатеть было действительно достаточно, но только на первое время — вот и Чонвон в конце концов привык к полному холодильнику, к тому, что ему не нужно смотреть на ценник в магазинах, не нужно сверяться с чеками, экономить или считать коммуналку. Чонсон бы все решил, кроме главного. И теперь Чонвону, который поначалу не мог просить его о большем, перестало хватать чисто человеческого. — В душ пойдешь? — Хотелось бы. — Полотенце на верхней полке слева. — А щётка есть? — В стакане сбоку, розовая. — Это твоя? — Нет, для гостей. Вот оно, как незаметно становятся сожителями. И неясно, насколько ещё Сонхун здесь задержится, но Чонвон не против и нескольких месяцев — лишь бы до конца зимы — переждать самое тяжелое и темное время вместе. Признаться честно, щётка для гостей выглядела под стать тому факту, что в доме школьника гостей не было — она не пользованная, запакованная, но проблема не в ней, а в стакане, в котором она стоит; там скопилась не вооруженным глазом заметная пыль, а значит никто ничего оттуда не вытаскивал и не менял довольно долгое время. — А сменная одежда? — сначала Сонхун кричит прямо из ванной, но после всё же удосуживается выйти наружу, чтобы повторить свой вопрос раз в десятый, разбудив задремавшего Чонвона; впервые только в чьём-то присутствии сон посетил его снова, хотя он же казался худшим наказанием, пока не приходил вот уже вторые сутки. Чонвону было достаточно просто слышать, что кто-то кроме него передвигается по квартире, шуршит одеждой, шаркает тапками и скрипит дверьми, чтобы не сойти с ума окончательно. Если кого-то такое проявление присутствия раздражает, то Чонвон в нём последнее время нуждается. Чтобы каждую секунду кто-нибудь находился в одном с ним доме и заявлял о том, что он здесь, а Ян не один. Иначе он не сможет спать, как и не мог до этого без Чонсона снотворного. — Моя на тебя будет мала, — поводит бровью парень, со скрипом (не мебели) поднявшись со спинки дивана. — Хотя нет, подожди… У меня есть другая идея. Причем довольно плохая, но ни Сонхуну, ни самому себе Чонвон об этом не скажет. Не признается. Вряд ли Сонхун особо стесняется, потому как, чтобы забрать предложенные вещи, выходит к младшему уже без верха — наверняка успел раздеться, но вовремя вспомнил, что менять снятую грязную одежду не на что. Пак точно воспринимает Чонвона, как какого-нибудь одноклассника, с которым с детства делишь один бассейн или одну раздевалку перед и после физры (когда от вас обоих ужасно несёт) — никаких комплексов. Перед Чонвоном не возникает волнения, как и не хочется выглядеть идеально настолько, как того же хочется в присутствии Сону-хёна; когда старший смотрит, органы Сонхуна сплющиваются под вид блюдечка с золотой каемочкой, которое можно разве что преподнести возлюбленному, и превращаются во что-то единое, болючее и не оставляющее права на изъяны. Чонвон — это другое. Не интимное и не исключительное. Он из тех, с кем можно говорить о сущем абсурде, и при этом не услышать осуждения и не осудить самому. Поэтому романтика неоткуда взяться — Ян и Пак словно знакомы всю жизнь. С ним, пускай знакомы не так долго, комфортно и отчасти удобно, словно можно показывать все свои стороны, даже если речь идёт о снятой без двойных смыслов футболке. Пускай Сонхуну есть, чем хвастаться — он не такой человек; своей красоты как минимум не знает. Да и у жителей Ёсу наверняка чуть иначе очерчены границы — живущим у моря не зазорно раздеваться по пояс, если у них постоянно жарко и они с утра до вечера плескаются в воде? Что, опять Ян со своими стереотипами? Сонхун, во всяком случае, не выглядит ни смущенным, ни стесненным, ни заметившим на себе пристальный взгляд Чонвона. Видеть другие (именно сформированные, а не у тех же одноклассников-недорослей) мужские тела прежде не доводилось, поэтому что-то в Янвоне после попытки отвернуться в первый раз, заставляет его взглянуть на складывающего сменную одежду Сонхуна во второй, чтобы сравнить рельеф на его теле с тем, к которому привык у Чонсона. Боже, да Ян же жизни за пределами своего Пака толком не видал. Они оба объективно хороши, но отличаются телосложением, начиная от роста и продолжая мускулатурой. Вот, оказывается, насколько разными могут быть два мужчины. Тот, кто всю жизнь копал по земле и тот, кто чуть ли не человек амфибия из приморья — понятно, что они росли в разных условиях: один бегал как угорелый, пока другой греб полжизни; жить захочешь и не только заплаваешь. Чонвон пытается врасти в диван задницей, пока его пропитанная одиночеством квартира, как он того и хотел, наконец наполняется звуками чьего-то присутствия — кого-то кроме Чонсона. На Яне ни капли из душа, зато он слышит, как струями вода сочится из-за прикрытой двери. Разнообразие ещё никому не вредило.

— А почему ты здесь так поздно?

— Ну… У меня теперь нет определенного места жительства.

— То есть ты теперь бомж?

— Иногда мне кажется, что так всё было бы проще, но пока что нет.

Диалог, произошедший ещё на мосту, обернулся ярко вспыхнувшей в черепной коробке лампочкой; ей удалось перебить великий блэкаут в голове Чонвона и осветить собой ближайшие поселения — света хватило на новые перспективы. Может, удастся всё-таки пожить подольше? И в миг не всё так безнадежно. Поступал бы он так, подпуская кого-то к собственной квартире, если бы не та ссора с Чонсоном? Наверное, да, потому что в глазах Янвона в Сонхуне нет ничего по-личному особенного, что могло бы вызвать беспокойство, но Чонсон же об этом не знает, а значит он бы очень злился, если бы просто взглянул на них со стороны — одних в подаренной им же Чонвону квартире. А злился бы? Говорят, что ревность — это плохое чувство, но в то же время её отсутствие указывает на недостаток любви, если не полностью её опровергает. Чонсон бы ревновал? Если люди любят, то, как правило, хотят, чтобы их любимое принадлежало только им. Это нормально. Чувство собственничества — всего лишь часть природы, а природа это не только зеленая трава и коровки в рекламе milka, но ещё и множество безобразных образов, с которыми, увы, не поспоришь. Только равнодушные не ревнуют, просто не все любящие позволяют себе показывать весь спектр чувств, боясь отпугнуть или самим выглядеть невыгодно. Чонвон, сгорающий от ревности, но так ни разу и не выпустивший её наружу, уверен, что она должна присутствовать, и теперь думает, что нужно спросить об этом Сонхуна, коли он заделался амбассадором чистой любви без подмен понятий. Чонвон вот считает, что Пак бы сильно злился, увидев кого-то рядом со своим воспитателем; и предположение верно. Как же этому говнюку, хёну Сонхуна, повезло-то, а. А вот если бы у Чонвона было такое, он бы уже был суперменом! Всё же это нечестно. Тот факт, что Чонсон у Чонвона первая любовь, а Чонвон у Чонсона… Очередная. Может, это не было бы так обидно, если бы Ян был уверен, что станет последней, но кто когда-либо давал гарантии? Они стоят у своего финала. Примерно так, стоя на мосту вдвоем, Чонвон узнал, что Сонхун теперь что-то вроде бездомного — спасибо большое опытным сыщикам из глубинки: таракана из-под плинтуса достанут, хотя он никого, бедолага, не трогал. « — Ну давай, скажи мне честно. Просто возьми и озвучь: можно у тебя переночевать или нет? Я же вижу, что тебе некуда идти, кроме места под мостом. Ты же только что оттуда вышел?» — можно было дразнить подобным образом, играясь с чувством независимости и гордостью Пака, но Чонвон сам нашёл себя нуждающимся и сдался первее, когда всё-таки пошёл на опережение и предложил Сонхуну остановиться у себя. От сбежавшего из Ёсу подростка ни инициативы, ни просьб не дождёшься, коли твоя проблема одна и не поддаётся исправлению. Ты не Ким Сону. И всё тут. Инициативы от Сонхуна не будет ни-ког-да. В конце концов, денег на мотель у Пака не было, как и на ещё одну пачку рамёна, поэтому на предложение Чонвона он согласился с огромной благодарностью. Чонвон сделал это… Отнюдь не по доброте душевной, хотя она тоже сыграла свою роль, как и тот факт, что Сонхун, не являясь ему ни другом, ни любовником, в то же время умудрялся не быть ему полным незнакомцем. Привести его в квартиру лучше, чем в бегстве от одиночества сделать то же самое с человеком, которого случайно увидел на улице; хотя в чем разница, если его же Ян не единожды видел на мосту? Пока Сонхун в который раз за этот сумасшедший день (аж в третий) принимает душ, пытаясь смыть с себя не так грязь, сколько потрясение — Чонвон поднимает свою тушу, чтобы добраться до кухни и что-то ему сварганить. Получается худо-бедно накопать ингредиентов для сэндвича и достать почти что свежий поккымпаб (из жаренного риса с кимчи) — только затем, чтобы не выглядеть странным извращенцем, который предлагает двусмысленные «поесть рамён на ночь и пойти». Куда же, если они уже пришли? Игра слов играет с людскими чувствами. Ничего такого, просто гостеприимство и тот факт, что… Замысел Чонвона позвать Сонхуна пожить с собой не был так уж бескорыстен — скука, а скорее душащее до отпечатков невидимых ладоней на шее одиночество и желание как-то забыться перед мыслью о том, что впервые в жизни (и дай Бог в последний — значит же удачный) придется отпустить Чонсона восвояси. Позаботиться о ком-то кроме него с его сыном. На двадцатой минуте чужого заплыва в душе (уж неясно, с кем там Сонхун соревнуется, но в скорости он явно проигрывает), Чонвон цыкает мыслям о том, что человек амфибия из Ёсу не изменяет своим морским привычкам. Может Пак, на самом деле, вообще русалка, претворившаяся человеком? Ян, играя в фантазера, кое как раскладывает низкий столик (от силы двадцать сантиметров над уровнем пола) с щелкающими при выпрямлении ножками (тот, который почти никогда не вытаскивал, ведь у него не было гостей помимо Ники и Чонсона), и, кряхтя, вдобавок к прежде выуженным из холодильника угощениям пытается навалить своему гостю целую миску супа из-под какой-то полезней фигни; уже сам не помнит, с чем его варил, но разнообразие, идущие мимо пибимпаба какого-нибудь или поккымпаба не помешает никому. Чонвон просто тащит наружу всё то, что без дела застоялось в холодильнике (есть самому не хватало аппетита, а половиной из присутствующей еды нельзя было бы накормить привередливого поросёнка-Рики), в котором он же копается в позе трубочиста. Похоже, Ян решил взять от ситуации максимум и заодно скормить всё Сонхуну, пока не испортилось — всё равно он сейчас во всех смыслах нуждающийся: и в месте для ночлега, и в еде. И от лишнего избавится, и человеку поможет — чудно же. Сонхун по возвращении из душа уплетает всё без лишних комментариев про «не хочу» и «не буду», — показывает давно забытое удобство. И всё пока Чонвон агрессивно пытается не смотреть на то, что домашняя одежда Чонсона (которую Ян хранил в доме, чтобы по приезде к младшему Сон-хён не тащил с собой чемодан) мала Сонхуну не только в плечах, но и в длине рук с ногами; штанины едва ли доходят до щиколоток. Пак совсем не относится к идеальному типу и ничуть не лучше в глазах Чонвона, чем его Чонсон, но по общепринятым стандартам беглец из Ёсу определённо куда более смазливый типаж. Наверное, сильно нравится девочкам и каким-нибудь извращенцам своей молодостью и статью. Высотой роста, шириной плеч, как у пловца, длинным, густым черным волосам и в принципе строению мышц. Всё красиво. Дорогой старпер Ким Сону… Хватай Сонхуна, блять, и беги, пока предлагают! Или ты совсем слепой? Чонвон не относится ни к одному разделу — ни к девочкам, ни к извращенцам, что ж. Можно выдохнуть спокойно, потому что между ними никогда ничего не будет. Просто по сердцу елозит что-то странное, когда Ян видит Пака в одежде другого Пака (Господи помилуй, даже фамилии одинаковые, это же надо так? Благо, хоть на этом их сходство заканчивается), которую сам же отдал. Честно, Чонвон действительно не хотел бы приходить сюда снова. Отдался бы воде. Даже после вроде бы поворотного решения разойтись навсегда (которое пока ещё даже не озвучил перед старшим — смелости, как и моральных сил, не хватало), Ян не смог бы выбросить эти вещи или лишний раз к ним не притронуться: зная, что они есть где-то в шкафу, снова бы с ними спал в обнимку, вдыхая аромат и пропитывая своими слезами. Чонвон был слишком слаб перед всем, что связано с его мужиком. Поэтому пришлось отдать рубашку и штаны Сонхуну — его же не станет обнимать во сне; а такой вот барьер надежный как ничто другое. Свою отдать Хуну не получилось бы, поскольку она заметно мала — до такой степни, что вряд ли бы вообще на него налезла, не порвавшись по швам. А заставлять Пака ложиться спать в старой, пропахшей потом после долгого бега и хреново высохшего после душа тела — тоже не вариант. — Футболка пахнет… Каким-то брендовыми духами, — между делом очень точно подмечает Сонхун. — Кажется, дорогими. Ты уверен, что я правильно сделал, что надел?.. Что это ещё за нюхач завелся в доме Чонвона? Промолчал бы уже! — Откуда ты знаешь, как пахнут брендовые духи? — Ну… Просто предположение. Сонхун выглядит иначе, когда распарен в горячей воде и расслаблен, довольный едой — даже щеки становятся румянее в сравнении с той бледной поганкой, который он был минут тридцать назад, пускай и не терял оптимизма в голосе. Ах, как бы хотелось, чтобы Чонсон увидел его рядом с Чонвоном и понял всё неправильно. Чтобы увидел, как Чонвон пошел на крайности и даже отдал одежду хёна другому человеку, словно его запах, оставшийся на ней, ничего не значит; прямо как для Чонсона наверняка не значил подросток, пока сидел в шкафу. Хотелось бы дать ему повод, но Чонвон не будет играть на чьих-то чувствах вот так; ему просто нужен компаньон, чтобы пережить ещё пару морально невыносимых вечеров. — На мосту ты не выглядел настолько богатым. А дальше будет видно. — Порошок такой, — умело врёт Чонвон, не надеясь, что ему поверят. — И он стоит около десяти тысяч вон. Но Сонхун верит. — А с квартирой мне просто повезло, если можно так сказать. Они отвлекаются на еду, какое-то время продолжая жевать в тишине — в Чонвона так и не лезет кусок, поэтому он периодически поглядывает на по-собачьи голодного Сонхуна, который уплетает в обе щеки. Бедный. Наверняка скучал по чувству сытости. — Когда ты родился? — ясно ощутивший на себе столь тяжелый взгляд, Сонхун наконец-то додумывается до того, что, раз уж не платит аренду за временное проживание (тем более по словам Чонвона не ограниченное), должен хотя бы сыграть роль развлекателя для хозяина квартиры. — В начале февраля. — И тебе семнадцать, я правильно помню? Как и мне. — Верно. — Но твой день рождения уже прошел, и тебе только исполнилось семнадцать, а мне в конце года восемнадцать. То есть уже скоро, потому что в начале декабря. Значит, на пару месяцев я всё-таки старше тебя. — И что теперь? — Почему ты всё это время не называл меня хёном? — хмурится Сонхун, вспоминая о том, что у него, как бы ни унижался перед другим человеком, всё-таки ещё осталось самоуважение и желание называться хёном, коли он старше. — Считаешь, с деревенскими можно так себя вести?! — Как хочу так и веду себя, понял? Причем учти, ты сам назвал себя деревенским! — почти в качестве орудия пыток вытягивает вперёд металлические палочки Чонвон, из-за чего Сонхун шутливо отшатывается, с проигрышем поднимая руки над головой. — Понял, — и поспешно сдается, потеряв всякую серьезность. — Отлично, — довольно кивает Чонвон, сделав выражение лица удовлетворенного мафиози, хотя по-прежнему похож на школьника: страх вселяет только природно изогнутая дуга бровей, что проглядываются через слой челки. Они у него необычной формы: пока у всех прямые и милые, у Вона какие-то гусеницы. — Мне кое-что интересно. — Мм? — Как ты теперь самоидентифицируешься, раз не бомж? — будто бы хочет всё-таки как-то кольнуть старшего школьник, да тот всё никак не уязвляется. — Как бнсч. Если бомж — это человек без определенного места жительства, то это тогда что такое? — Бнсч? — еле выговаривает эту белиберду парень. — Как «без нужного сердцу человека». — Романтики пошли… — цыкает Чонвон, снова принявшись перебирать палочки, которыми вот уже минут десять не ест, в пальцах. — Ты перепутал век, пока рождался, хён. Не может быть. Он все-таки согласился называть Сонхуна хёном! Вот, каково это чувство — заслужить кошачье доверие. Пак ликует в глубине души, что плохо скрывается на его лице. Чонвон искренне завидует хёну Сонхуна. Как бы он хотел, чтобы его тоже так любили… Чтобы Чонсон записался к Паку на персональные курсы в формате 1:1 и у него поучился. Выучил, как показывать любовь от и до. Наверное, у него в перерывах между бранью на лице написано, что он думает о чем-то таком, тяжело вздыхая. — Ты же до сих пор любишь своего старпера? — как бы между делом вопрошает Чонвон, смотря куда угодно, но не на Сонхуна; вовремя вспоминает, что от вопроса «как дела с твоим воспитателем» Хун умело ушёл ещё на мосту. Ни секунды заминки, ни момента молчания. Ни одной искры сомнения. Как настолько коротко и уверенно может говорить: — Да, — но и на этом его язык не спешит развязываться. У Чонвона постепенно затекают ноги, на которым он сидит за весьма неудобным раскладным столом, Сонхуну — хоть что. Он над ним сгорблен, но все ещё настолько рад долгожданной свежей (мы ему правды не скажем) еде ещё настолько, что не замечает физических неудобств. — Ты сказал, что всё сложно. — Сложно. Чонвон сейчас разговаривает со стеной, которая отдает эхом каждое последнее слово, или что?! Как ещё подвести упертого Пака к теме, о которой он не желает говорить? Мало ли чего он там не хочет. Чонвон вот тоже много чего не желает видеть в своей жизни, но человек не может получать только хорошее — нужно разнообразие! — Он тебя не принял, верно? — Потому что… Я не опытный, — пытается обозначить Сонхун максимально коротко, а выглядит так, будто ещё чуть-чуть и промокнет своё лицо в супе, туда уронив. В принципе, встреча с воспитателем сама по себе ощущалась ещё хуже. — Ого… Я так понимаю, образовывать он тебя не собирается. Что будешь с этим делать? — Видимо, пойду по рукам, — якобы шутит Хун, пускай от его шутки реальность в шаговой доступности, — надо же где-то набираться опыта. — Лучше набираться его с доверенными лицами, — приподнимает всего одну бровь Вон, и Сонхун заметно на это реагирует. — Что ты имеешь в виду? — Я же только что видел, как ты переодеваешься. — И что? — Я ничего не почувствовал, — будто бы акцентирует на этом внимание, как на особенно важном, Ян. — Это значит, что мы оба будем в порядке. Хочешь… Попробовать? Попробовать что? О, Пак бы, как сильно ни тормозил по жизни, отнюдь не глупый ребенок и прекрасно понимает, на что намекает такой же малолетка напротив. Чонвон смотрит выжидающе, надеясь на нормальную реакцию, но в состоянии загрузки Пак не выдает ничего, что могло бы быть читаемым в плане эмоций. Поэтому Вон просто молча ждет, зная, что какого никакого, а ответа всё равно дождётся. Сонхун ненадолго задумывается, пожевав разбухшие после острого супа губы — наверное, там в составе был перец. Пак вспоминает о словах Хисына и о собственном твёрдо принятом за один день решении следовать за Сону-хёном до самого конца, даже если придется спуститься в настоящий ад — на дно котла, чтобы его оттуда достать. О том, что, раз готов вызволить и добиться возвращения настоящего хёна без страха обжечься, ему и без того предстоит поцеловать (а может, не только это) ещё многих людей, полностью от них отгородившись душевно. Чтобы не было больно, чтобы нигде не нарывало, ведь, в конце концов, всё это ради Сону. Возможно, Чонвон — это всего лишь тренажер, который сам же предлагает себя использовать. А почему бы не начать сложную дорогу с робких шажков? Привыкать к чему-то следует постепенно, вот и Сонхуну следует начать с малого, а не бросаться в пропасть с разбегу, раз он до сих пор настолько мал и неопытен для чего-то серьезного достаточно, чтобы сам Сону, наконец, признал его взрослым и перестал ссылаться на «ты не дорос и дорастёшь ещё не скоро». Обычно люди тратят на это всю молодость, спотыкаются, растут над своими ошибками — целуют сотни людей прежде, чем найдут того одного, кого поцелуют сто раз — на это уходят годы, но. У Сонхуна нет столько времени. Он попробует за три дня! Если подросток возьмёт дело в руки и начнёт готовиться заранее вместе с тем (да ещё и похожим на себя самого), кто не против ему по-дружески помочь… В таком случае не будет больно, ведь никто никого не обманывает, а говорит честно — и никто ни с кем не играет. Все преследуют исключительно свои интересы, так почему бы не… Всё продолжается тем фактом, что Чонвон не смело протягивает бутылку вина, оставшегося от Чонсона, намекая, а может и говоря прямым текстом (Сонхун уже не соображает, чтобы разобрать): — Придётся пить с горла, так лучше заходит. Наверное, потому что ты не контролируешь размер глотков, ну и ладно. Не считая сигарет, возлюбленный Чонвона был чист, как стеклышко — алкоголь не делал ему настроения; наркотики, вопреки доступности по бюджету, тоже всегда шли мимо. Пак был приверженцем полного контроля всего, что его окружает, а вещества и алкоголь заставляли отпускать ситуацию и забываться, нарушая его изначальную цель; он никогда этого не хотел, вот и избегал подобных удовольствий. Не избегал только изощренного секса с семнадцатилетним, но это опустим — раз целиком идеальных людей не бывает, где-то же должна прорваться червоточина. В целом он был примерным гражданином и (с виду) мужем, вел здоровый образ жизни и отлично управлялся с бизнесом. Когда Янвон говорит про него «идеальный», пусть и прикрывая глаза на некоторые моменты, он имеет в виду даже сферу здоровья — Чонсон поддерживает его так, словно умрет завтра. Старший совсем редко пил, а если и доводилось, то сухое темное, что полезно для тела в небольших дозах — в основном это происходило, когда оставался с Яном, но даже в состоянии алкогольного опьянения ни разу не буянил настолько дико, как это произошло на трезвую с женой во время той самой ссоры. Да, на трезвую осознанные люди определенно хуже. Дал бы кто Чонвону сил наконец прекратить это вспоминать. В попытках найти ту самую помощь в спиртном Ян делает первый глоток, и постепенно они с Сонхуном начинают пить из горла оба. Молча. По очереди. Сонхун после Чонвона, когда тот передает бутылку, и Ян, когда ему её же возвращает Пак. Словно пытаются повысить процент смелости вместе с градусом, стремясь забыть каждый о своём человеке. Но оба вспоминают о них лишь сильнее в присутствии друг друга. Наверное, всё ухудшает тот факт, что на фразу Чонвона «делай, что хочешь» и «можешь использовать всё, что увидишь в душевой» — Сонхун принял всё буквально и выбрал гель для душа, которым пользовался только Чонсон, когда приезжал. Это усилило тягу тела к телу — мозг удалось обмануть, убедив в том, что Чонвон приближается к чему-то настолько знакомому; получилось поверить целиком, стоило только прикрыть глаза.

Почему Чонвон на это пошёл, всю свою короткую жизнь будучи влюблён только в Чонсона?

Ответ стоит искать в самом вопросе: потому что всю свою короткую жизнь он любил только Чонсона. Разве это не обидно? А стоит ли лишний раз повторять, что это ещё и несправедливо, ведь того же в ответ Чонвон бы никогда не получил, даже если бы Чонсон захотел ему это дать? Потому что Ян не целовал ничьи больше губы, но должен же он попробовать для разнообразия? Даже если больно. Даже если пиздец как плохо от одной мысли. Ради галочки. Ради уравнивания счёта, даже если до 100:100 далеко как от 100:0. Чонвону нужна хотя бы чертова посторонняя единица в послужном списке! Удивительное дело, но Ян Чонвон желал наступить на горло не так Чонсону, как самому себе — и навсегда перечеркнуть ту фразу в своей голове, которая всадилась туда, как финальный гвоздь в могильную плиту, фундамент для всей разрушенной жизни: Чонсон первый и Чонсон последний. Так нельзя. Это себе же во вред. Чонвону тоже нужно иметь в своём запасе то, чем колоть старшего, чем напоминать о своем весе в мире и вызывать ревность — иначе почему только Янвон ревнует из-за жены? Почему только Чонсон нарасхват, а Вону будто бы и деться некуда? Ещё как есть куда! Да за ним чуть ли не толпа из возможных претендентов стоит, просто пока что невидимая. Пусть Паку тоже будет, к кому ревновать своего младшего. Пусть у него появятся поводы для переживаний, даже если он о них в итоге не узнает напрямую. Может, Чонвон совершает ошибку, но с Сонхуном идти на такое безопасно — он искренний и добрый ребёнок: ему до звания «фак-боя», как до Луны раком, у него нет причин пользоваться потребностью Вона в каких-то грязных пагубных целях, и он не заведёт это дальше, потому что у самого есть человек, которым полно сердце. И это делает Сонхуна надёжным вариантом. Чонвону, который честно признаётся себе в том, что не готов уйти от Чонсона по щелчку пальца (пусть готовится к этому в будущем) — позарез надо как-то нарушить это извечное правило, стереть его аксиомность хотя бы постепенно, шаг за шагом, чтобы в конце пути отпустить старшего. Ничего, если с одного наскока не получится. Процесс уже запущен, главное не упускать важные детали походу. Не пропускать даже столь неприятные этапы, как попытки присмотреться к существованию других людей. Это сложно поначалу, но однажды обязательно поможет Янвону, так что дело не только в детском желании вызывать чужую ревность; он всё равно не придёт к Чонсону и не скажет ему — «смотри, что я наделал, милый». Просто будет знать для самого себя и своей уверенности, молча. В конце концов, Сонхун вряд ли брезгует Чонвоном, раз не отказался с первого раза. Когда смелости немного прибывает вместе с алкоголем в крови, Чонвон позволяет Паку отодвинуть стол, а сам садится на всё том же полу напротив Сонхуна, заглядывая тому в глаза. Под попами приятно печёт, в плане — пол с подогревом делает своё дело, когда оказывается включен ночью, где-то на краю ноября. Стрелка близится к двенадцати часам, окна приоткрыты на проветривание, которое ничуть не уменьшает тепло в помещении: на паркете хочется растянуться, чтобы уже согреться целиком, но вот Сонхуну наверняка уже достаточно тепла после горячего душа. Где-то на задворках сознания Пака царит ощущение того, что приехал к дальним родственникам, оставшись наедине с чьим-то сыном-погодкой; а с ним, даже если плохо знакомы, всё равно интереснее общаться, чем со стариками за столом. И вот уже в середине праздника вы вдвоём покидаете застолье, чтобы поиграть на заднем дворе дачи. Примерно такое ощущение, как из детства. В Сеуле не хватает только моря — дома, в конце каждого праздника Сонхун шуровал к побережью, встречать рассветы. Это вошло в привычку, но если он действительно останется в Сеуле до конца вместе с Сону-хёном, вряд ли получится оставить это своей традицией. И всё равно он ответит «ничего страшного». В комнате царит смесь новизны и знакомости одновременно, потому что после столь тяжелого дня Пак наконец может ощутить ещё и безопасность. А вот Чонвон слегка теряется, когда спотыкается о родинки на чужом лице — у Чонсона таких нет, и на это смотреть непривычно, но всё равно порой проще, чем в глаза; в последних слишком много личного, а они с Сонхуном не в таких отношениях. Янвон не видел настолько близко к себе другие лица — дело двух минут, чтобы принять факт того, что они могут отличаться в ощущении под подушечками собственных пальцев. Но ведь чтобы понять это, к лицу Сонхуна придется прикоснуться, как к кнопке — ткнуть куда-нибудь в нос, в взбухшую после острого супа губу или обойтись лбом — главное, что решительно и указательным? Многое могло бы остановить от шага в мелководье — в нём разбиться проще. Зато помутневший рассудок, почуяв родной чонсонов запах и дополнительно обманувшись тем, что увидел знакомую одежду — дорисовывает черты возлюбленного на периферийном зрении, снося крышу подобной иллюзией, будто явью. Однако Вон намерен доказать своему мозгу, что на старшем клин клином не сошелся. Придётся набраться воли и посмотреть прямо в глаза, которые принадлежат не тому Паку, к которому привык и которого выучил вдоль и поперек; учить карту нового лица заново. — Они похожи на грязь. — А в детстве мой Сону-хён говорил, что на созвездия. — Банальное сравнение. — Думаешь, твоё интереснее? — звучит с сомнением и неким вызовом, пока Пак недовольно щурится. — Можем придумать ещё какое-нибудь, если тебе моё не нравится. Но не про созвездия. Оно жуть как устарело. — Например? — недоумевает Сонхун, но в то же время будто открыт к новым предложениям. — На что ещё могут быть похожи родинки? — Может хватит болтать и уже приступим к делу? — но при виде растерянности Пака и того факта, что не намного увереннее сам, Чонвон, первым приблизившись к его лицу не вплотную, всё же сдаётся и немного отстраняется, чтобы сказать: — В твоём случае, мм… Они похожи на вкрапления чёрных рисинок среди белых, знаешь, как в тех упаковках, которые продаются в круглосуточных? — А?.. — Или, — по-серьёзному глубоко задумывается Чонвон, — просто на тёмное зерно, рассыпанное по полу. Звёзд обычно больше, поэтому на твоем лице не они, а зёрна! А я тогда как мышь или Золушка, который в любой случае придётся собирать по крупице, — зрачки Яна сводятся ближе к собственной переносице, из-за чего он похож на дурочка ещё больше, когда приближается окончательно, чтобы, протянув палец, ткнуть в одну из родинок под глазом Сонхуна, — вот, одно зёрнышко, — и ту, что ближе к переносице, — второе. Третье, четвёртое, и… Сонхун же, в отличие от объявившего Чонсону протест своим поведением Чонвона — не старается вычеркнуть Сону из своей головы. И даже в момент, когда Ян оказывается совсем близко, не стопорясь при рассмотрении точек, как будто они единственное, что позволяет удержать образ Сонхуна перед глазами, не позволив прийти ему на смену Чонсону… Пак представляет на месте медленно соприкасающегося с его губами Сону-хёна. На месте Чонвона. Пока сам Ян всё пытается уговорить себя, что перед ним парень с реки, парень с моста. Да кто угодно — но не Чонсон, и это главное. А сердце только радо отдаваться воображению, не спрашивая ничьего мнения. Снова и снова перенося Чонвона не туда, где ему хотелось быть; но одно не обманешь другим. Лопнувшие белки в своих переплетениях видят только хорошо им знакомое. И кто тот идиот, который придумал закрывать глаза во время поцелуев? Тот же идиот, который при поцелуе держал их открытыми. Довольно быстро по поцелую становится понятно, что Хуну не хватило практики за жизнь — сказать честно, её не было вообще. Не то чтобы это возможно оставить незамеченным: Чонвон и без слов всё понимает, потому что всё, что происходит — это верхняя губа на верхней и нижняя на нижней. Но, поскольку у самого Яна достаточно опыта с бывалым Чонсоном, он в курсе, что так дела не делаются. Сонхун в курсе о процентах десяти от всего процесса, когда речь заходит о таких простых вещах, как поцелуи. Насколько тогда всё плохо в постели? Как он собрался покорять своего старпёра? У них же всегда стандарты выше небес, потому что за жизнь уж точно есть, с чем сравнить. Вряд ли старшему Сонхуна нужен девственник вроде него. Сонхун сам это понимает, и сохраняет в голове мысль о том, что, пускай ему до сих пор не удалось поцеловать Сону-хёна в губы — это, наверное, к лучшему. Чем если бы хён считал его неумелым глупым подростком (которым он и является), что непонятно за чем проживал свою юность, когда должен был её прожигать и набираться опыта, как все остальные нормальные юноши — пусть лучше воспитатель почувствует, что Сонхун сгодится на всё; по крайней мере покажется умеющим целоваться. Это уже полдела, потому что по поцелую можно понять, сходитесь ли вы вообще, хотя бы боком. И пока учиться приходится на Чонвоне, Паку следует лишь импровизировать. А Чонвону, конечно же, подсказывать — он сам не столь давно учился этому с нуля; благо, был хороший учитель. — Ты накладываешь губу на губу, — отстраняясь, убедительно заявляет Вон, схватив Пака за плечи. — Попробуй разнообразие. Поцелуй — это рост напора. Ты должен расслабиться и позволить ему пройти своё развитие. — Это как? — Боже, — вздыхает Чонвон, борясь с желанием сделать рукалицо; но ему следует проявить понимание к чужой неопытности — в конце концов такое же к нему проявлял Чонсон. — Я буду объяснять, а ты пробовать. Давай ещё раз. Чонвон у нас теперь тренер, видали? И Сонхун вновь приближается, борясь с крайней неловкостью. Чонвон специально не прикрывает глаз, чтобы нормально его видеть(и чтобы вместо него не всплывал Чонсон, где его не звали), контролируя процесс — и вот, снова его губы накрывают вторые; только Сонхун теперь тоже смотрит. Младший хмурится, снова сводя зрачки к переносице, чтобы смотреть Паку в оба. — Попробуй переключиться сначала на нижнюю, а затем перейти к верхней. Не просто приложиться симметрично — этого мало для того, чтобы называться опытным целовальщиком. Попробуй необычный подход. Ты должен его удивить. И представить Сону вправду достаточно, чтобы сделать всё, что говорят. Зрачок к зрачку — с этого ракурса даже немного смешно, но оба настолько серьёзно настроены в стиле «учитель» и «ученик», сосредотачиваясь на общей цели, что не хранят в голосе ни намека на хохот. — Вот так? — Сонхун не выдерживает паузу между вопросом и действием, потому что пальцы Чонвона, покоившиеся на его плечах, тут же сжимаются от неожиданности при повторной попытке, когда обе губы старшего оказываются на нижней. Чонвон чуть приоткрывает уста, и, поскольку его рот перекрыт не до конца, может передать желаемое словами, пока Хун от него не отлипает, ожидая дальнейших руководств: — Вот так, а теперь попробуй, мм.. — пытается подобрать вменяемое слово парень, — немного всосать нижнюю губу. И вроде бы дальше у Пака начинает получаться намного лучше. Чонвон периодически руководит процессом, останавливая Пака на полпути до жесткой отдышки, чтобы направить в правильное русло и прийти к красивому, эстетичному поцелую, а не простому лобызанию. — Вот так лучше? — Да. Попробуй ещё раз. Ещё раз.

Ещё.

Ещё разочек.

Да.

Именно так. К настоящему моменту помимо губ, носов и части скулы соприкасаются только коленки, сложенные в позу лотоса у обоих. Может, стоит положить руку на талию? Или лучше на подбородок? Как нужно наклонить голову? Только что Сонхун, кажется, случайно столкнулся с Чонвоном носами. Вот же гореучитель — за всеми телодвижениями такого ученика ему не уследить. Или это так дрелью огрело потому что зубами напоролся на зубы? И всё же стоит попытаться залезть в рот языком или это уже слишком? Наконец вносимых поправок становится гораздо меньше — Чонвон чуть приоткрывает рот, и оба чувствуют себя весьма странно, когда переходят к немного более взрослому поцелую. С языками. Пак чуть удивляется новизне ощущений, когда касается к языку Чонвона своим, а тот будто бы инстинктивно обнимает старшего за шею, наконец, отпустив вожжи, отдаёт Сонхуну власть вместе с разрешением практиковаться самостоятельно — прикрывает глаза. Учит целоваться так, как учил Чонсон — чтобы теперь полноценно верить в то, что целует его. Ян сдаётся перед попытками прекратить представлять правильного из двух Паков — того, к которому лежит сердце. И Чонвон даже не представляет, как развратно это выглядит со стороны, когда он настолько отдаётся, забываясь, с кем вместе он находится на полу. Позор, как же быстро удалось соскучиться по прикосновениям Чонсона — Янвону не хочется в это верить. Сонхун тоже прикрывает глаза, вопреки знанию о том, что Сону-хён давно перекрасился в каштановый — представляя его нежно-розовые волосы, запускает в воновы локоны свою пять; не оттягивает, а ласкает. Чонвон, удивляясь подобной нежности, реагирует телом, а не эмоциями — стонет в поцелуй, положительно поддерживая то, как Пак пытается вести, сам идя на поводу своих инстинктов; раньше казалось, что все они спят, но на этот раз здоровски помогло воображение и чужая поддержка. А может, вино?.. во всяком случае. Ни Сонхун, ни Чонвон не спешат прерывать это, даже когда поцелуй затягивается, а сам Ян медленно переходит с вертикальной позы в лежачую. Сонхун долго сомневается, стоит ли попробовать это сделать, но. Чонвон, как более опытный — делает первее, а Сонхун не сопротивляется. Только в попытках потренироваться быть «главнее» укладывает руку младшему на талию, неумело и чуть неуверенно притягивая его к себе ближе. Вон подсказывает Сонхуну, положив свою ладонь на его кисть — ведет конкретнее к своей талии, а не просто боку, позволяя ту обхватить и придерживать её же, пока они опускаются ниже вдвоём. Одновременно. Тем не менее со стороны это не выглядит, как растерянные попытки сделать хоть что-нибудь: к такому же старшекласснику у Пака нету никаких чувств, а потому и волнения, которое могло бы подтолкнуть его к совсем абсурдным ошибкам, нет. И вот, колено нависающего сверху Сонхуна уже с беспричинной уверенностью оказывается где-то между чонвоновых ног — само. Всё это получается легко и почти механически, пускай оба тела горят, пока головы представляют то, что хотят и чего им не хватает — у Сонхуна так легко получается, потому что он не влюблён. С Сону он так не смог бы от чувств, из-за которых, проще говоря, отупевает. С Чонвоном же… Ничего, кроме ярких картинок — у каждого в голове свой человек, который рисуется под закрытыми веками (зрачки под ними бегают в поисках подтверждения в реальности, заставляя веки дрожать даже закрытыми, порываясь открыться и увидеть желанное — но им его не дадут; глаз никто не откроет, ведь не желает прощаться со своими мечтами, разбивать их о жесткую реальность). Сонхун мысленно воссоздаёт перед собой образ Сону-хёна и представляет, что сминает его губы, пока чувствует себя как никогда уверенно сверху… Нет. Только простые реакции тела и до безумия рациональные размышления, сопровождающиеся чуть ли не математическими измерениями. Где должны быть руки? Под каким углом согнуть локти? Нужно прикоснуться к Чонвону как-то, чтобы увеличить чувствительность происходящего? В плане, чтобы не только губами? Но если правда отдаться процессу всецело, тело будто само чувствует, как ему стоит провести себя рядом со вторым. Нужно только отпустить себя, но Сонхун, кажется, немного с этим перебарщивает; Чонвон не исключение. Спокойствие порождает чуть более (не)вменяемые, а главное смелые движения, и вот, спустя минут десять углубляющегося поцелуя — состоящего из чистой механики — Пак уже может более менее поверить в то, что он умеет целоваться, как и другие обычные люди. А значит этого достаточно. Пускай это его первый поцелуй… Дальше дело за малым — мышечная память должна сыграть своё, даже когда он окончательно отупеет, снова оказавшись перед Сону-хёном. Чонвон настолько верит в то, что это Чонсон давит на него своим весом (оба Пака весят примерно одинаково, и обмануться получается легко), что забывает поставить точку перед осознанием: поцелуй затянулся и достиг своего апогея настолько, что если его сейчас не прекратить — дело дойдет до секса. Прости Господи. Сонхун почему-то не спешит останавливаться, увлекшись на удивление сильно. Он чувствует слишком много, пока представляет под собой, в своих ладонях вместо талии Чонвона — придуманного Сону-хёна в той самой безразмерной рубашке, в которой уже его видел. В той же чужой рубашке… Та самая ревность, пускай хорошо скрыта от самого же себя, заставляет пальцы на талии сжаться сильнее. И тут же Пак, будто по щелчку пальца — от стона Чонвона — приходя в себя теряет все воодушевление, стоит только наконец открыть глаза и увидеть перед собой не Сону. А мальчика с реки — с такими же прикрытыми веками и дрожащим в собственных руках телом. — Прости… — всё, что вырывается изо рта, когда Пак ни на шутку пугается тому, насколько увлекся. Рядом с настоящим Сону ему бы не хватило смелости вести себя так, но. Это хороший знак с другой стороны — раз Пак способен возбудиться хотя бы во время имитации, значит не всё с ним потеряно. Он здоровый парень и всё у него впереди. Осталось только начать справляться с волнением, которого всё портит. — Ничего, — крутит головой Чонвон, пытаясь как можно скорее сбить активно вздымающуюся в отдышке грудь, так и оставшись лежать на прежнем месте, на полу, пока Сонхун тоже там — только успевает перевалиться на другую сторону, слезая с младшего. — Ну что? Как по уверенности теперь? Сможешь поцеловать своего старпера и не опозориться? — нагло хихикает Ян, делая вид, что секунду назад ничего не произошло; мол, так и было задумано, все под контролем. Хотя ни черта подобного. Чонвон сам чуть ли не забылся — спасли только открытые глаза и чужая заминка, помогшие вернуться в реальность; всратое вино. Сонхун, лежа рядом обессиленной тушей, поворачивает только голову, провоцируя сделать то же самое и Чонвона, а при взгляде в глаза: — Думаю, что теперь точно смогу, — широко улыбается до полумесяцев, что сужаются на месте некогда круглых глазниц. — Спасибо. Они оба желали этого потому, что нуждаются в любимых людях, которые далеко (не только физически), и ничего более. Сонхун в Сону, а Чонвон в Чонсоне. Теперь, когда Пак находится с ним в одной квартире на не определенное время, Чонвон имеет надежду, что как минимум зимние праздники проведёт не один. Дело не в симпатиях или антипатиях — а в живом человеке рядом: при присутствии хотя бы кого-то, кто может тебе улыбнуться, стены более не кажутся такими серыми и бесцветными, а газировка безвкусной и без пузырей. Чонвон не считает, что это могло бы приблизить его к счастью, но, по крайней мере — отдалило от состояния несчастья. — Знаешь, Сонхун-хён, — говорит он, переводя глаза обратно к потолку. — Мм? — без ожидания какого-либо подвоха расположенно мычит ему в ответ Пак. Ян, кончено, не собирался в этом признаваться, но раз уж они настолько похожи… — Ты, конечно, охуеть какой придурок, раз ввязался во что-то такое. — Спасибо тебе за честность, конечно. Я уже об этом слышал, так что… — Но я говорю тебе это, — стыдливо вздыхает Чонвон, — потому что, похоже, абсолютно такой же, как ты. — И кого же ты представляешь? — с толикой недоверия интересуется Хун, перевернувшись на бок, чтобы лучше видеть лежащего плашмя Янвона. Вместо тысячи объяснений Ян выуживает телефон из кармана домашних штанов, и, приоткрыв чехол, вытаскивает оттуда фото, где изображен только один человек. Оно даже не парное, а просто, фактически, как с паспорта. — Его. Из идей не находится ничего лучше, чем включить телевизор — всем выигрывает тяжелую тишину. Благодаря какой-то странной передаче про городские легенды и призраков, которые по поверьям водятся только в Корее — какое-то время парни прекращают обсуждать жизнь, отвлекаясь на мистику на ТВ, а затем глаза закрываются как-то сами по себе. Поскольку пол с подогревом, они, оба утомленные собственными трагедиями, засыпают прямо там — подле друг друга, забыв выключить телевизор; верхний свет автоматически вырубается сам, поэтому остаются только блики от экрана. — «Человек-лошадь, ходящий по улицам после захода солнца, наделен невероятной силой. Говорят, что он может перенимать внешность тех, кого вы любите, чтобы сбить вас с толку и сожрать с потрохами», — вещает женский голос со стремной музыкой на фоне. Чонвон с полным пофигизмом проваливается в сон, ни на что не отвлекаясь, а так и держа фото Чонсона в своей лапке, забыв убрать его обратно под чехол, а Пак пытаясь избавиться от странного кошмара, путающегося с реальностью: во сне видит, как кто-то стучится по ту сторону панорамного окна и скребется в него же, но Хун не успевает испугаться, вспоминая, что квартира Вона черти знает на каком этаже. Сонхун просыпается и засыпает снова, как ни в чем ни бывало. Неважно, какие призраки могут скрестись в эту квартиру снаружи, поистине вселяющее стальной покой — осознание, что на эту высоту не взобраться преследовавшему Сонхуна следователю. У Пака, научившегося целоваться, слишком много планов на Сеул и Ким Сону. Пофиг на любые страшилки, даже если они реальны. Главное, что у мирно сопящего под боком Сонхуна Чонвона теперь есть, с кем встретить зимние праздники — с кем-то помимо Чонсона. А Сонхун… Сонхун обязательно вернётся к Сону. Только перед этим ещё немного потренируется.