летом побеждает зелёный

Есть вещи, которые не меняются, да. Потому что ты из них состоишь. К ним всего лишь, как детальки конструктора, прибавляются новые, меняя внешний вид. Но по сути ты — это всё ещё ты. Тот же персонаж с первого уровня, просто теперь с новой бронёй. — И с людьми так же. Думаю, что с Чонсоном-хёном так же — я выбрал самый мрачный вариант, самый бесперспективный, выкинув все цветные карандаши, просто потому что так и не научился ими пользоваться. Но по-другому бы просто не смог.

«А теперь сижу и боюсь, что никогда не вырасту из всего этого»

— Нет, — крутит головой Чонвон. — Не так. На самом деле, я боюсь, что никогда не захочу стать старше и сильнее этого. Страшно когда-нибудь перерасти Чонсона. И всё это расстройство на фоне того, что хён тоже скорее всего будет любить в нём только ребёнка. Чонвон замолкает, как будто не договорил чего-то важного. Сонхун чувствует это, но не выбивает из него слова зазря. Не все люди были безразличны к Чонвону, когда он был маленьким — особенно завидев явные признаки депрессии, кто-то пытался помочь, но не мог. «У вашего сына, скорее всего, развивается депрессия», — словам учительницы начальных классов, комментировавшей рисунки Чонвона, мать лишь коротко кивнула, а дома… —…Напилась, — продолжает тот же рассказ Ян уже вслух, — и отвесила мне лещей за то, что усложняю её и без того не лёгкую жизнь. — Ты простил её?.. Сонхун спрашивает так, как будто это имеет какое-то значение. — Не простил, но и не злюсь больше, — безлико моргает Чонвон. — Плохо обращаться к мёртвым в неподобающем тоне, — вздыхает парень, — потому что они тебе всё равно не ответят. А в чём смысл злиться на того, кому не сможешь высказать всё в лицо и услышать ответ из серии «сам такой» или «прости»? Мёртвые не смогут тебе ответить, так к чему?.. Я даже не знаю, что она мне сказала бы, будучи живой. Может ей даже не надо моё прощение, и я об этом во всяком случае не узнаю, но. Мы с ней всё равно ещё встретимся, — хмыкает парень куда веселее, чем у него получалось все предыдущие разы, скорее, от давления иронии: если после смерти правда можно встретить всё то, что когда-то было с тобой одной кожей, никто не расстаётся навсегда, а потому ни облегчения от расставания, ни печали не получится испытать в полной мере, — просто немного позже. А до тех пор не желаю о ней думать. Может она вообще продолжает считать меня ребёнком без права голоса… — Интересно, если опустить все законы и разговоры о совершеннолетии, — размышляет Сонхун, услышав слова Янвона, — когда человек перестаёт быть ребёнком по-настоящему? — Для своих родителей — никогда. Разве не так это устроено? — хотелось бы и Чонвону знать. — Только вот я больше не сын. Получается, по сути не ребёнок. — Тогда я тоже. — У тебя разве нет родителей? — вскидывает он бровь. — Мне казалось, что тебя кто-то ищет. Судьба у каждого своя. Дети тоже попадают в дом малютки по разным причинам, в разные возраста — кто-то навсегда, а кто-то с перспективой вернуться домой: некоторых сплавливают туда на время все, кто хочет подзаработать денег и вернуться уже богатыми мамой и папой. Кого-то примыкает туда в подростковом возрасте, если не повезло попасть на спец.службы, лишающие непутёвых родителей прав. От некоторых насовсем отказываются молодые и не очень родители. А родители Сонхуна никогда бы от него не отказались. Они просто не по своему желанию ушли в место куда более далёкое, чем то, из которого можно когда-либо вернуться. Может быть, именно это — причина, по которой Сонхун предпочитает поезда и ненавидит автобусы с машинами. Дорога — скоростное шоссе в солнечную погоду — забрала у него всё. А рельсы со шпалами обещали помочь обрести что-то вместо, вернув его в Сеул. — Биологических нет. Но есть люди, которые меня любят, — Сонхуну неловко разговаривать об этом, потому что его вот-вот начнут жалеть, а это не совсем то, в чём он нуждается в данный момент. Он уже говорил, что ему не грустно по поводу того, как складывается его жизнь, потому что по ней он всё равно способен идти человеком. Хотя рядом с Чонвоном получить излишнюю жалость вряд ли удастся — поэтому с ним комфортно. — Но я понимаю тебя и твои опасения, — поэтому Паку куда важнее вернуться к разговору о страхах Яна, а не о своём прошлом. В конце концов школьник позвал его на кораблик, плывущий по Хангану, не просто так. — На дни рождения дети из приюта плакали, потому что они становились на год старше — а чем ты старше, тем меньше у тебя шансов на то, что тебя заберут. Забирают обычно совсем маленьких. Удивительно, но это касается и котят, и детей в одинаковой пропорции. Взрослые и правда отчего-то никому не нужны, хотя они нуждаются в любви не меньше. Вот никто и не хочет взрослеть. По крайней мере там не хотели. Однако на свои дни рождения Сонхун никогда не плакал, и всё благодаря Сону-хёну. И он никогда не задумывался о том, что хочет, чтобы его забрали, не ждал этого, но и не думал отказываться, — настолько был занят временем, проведённым с воспитателем, что не думал больше ни о чём. И это было к лучшему. Рядом с ним были разочарования и страдания, которых Хун мог не замечать, не примерять на себя, как чужие рубашки, которые передавались старшими воспитанниками младшим — из рук в руки. Он мог оставлять себе своё — вместе с ним в приют уехало достаточно вещей, которые когда-то купили покойные родители. Не имевший детства так же, как те, кто рос с ним плечом к плечу, Пак не чувствовал себя обделённым тогда и не чувствует до сих пор — его любили, как ребёнка. Потому теперь он хочет стать взрослым — тем самым крепким плечом для Сону-хёна, причём как можно скорее. Время уже пришло. Чонвон же намешал в себе оба полюса: с одной стороны боится, что никогда не вырастет. С другой — что вырастет не в ту сторону, противоположную от солнца; говорят, что даже подсолнухи иногда от него отворачиваются. Бракованные. Чонвон не знает, чего хочет, но явно боится стать таким же, если ещё не стал. И в семнадцать вроде как всё возможно: преимущество только в том, что в этом возрасте ещё есть шанс повернуть назад или вбок — одни словом, право на ошибку. Уповая на это право сейчас, Чонвон не хочет думать о том, что семнадцать ему не окажется вечно, а, как и любой человек, он будет совершать их и дальше. Но ему уже не будут прощать их вот так. Никогда. — Я боюсь не только повзрослеть, но и не повзрослеть тоже. Сложно видеть себя маленьким и бесправным, но в то же время невыносимо наблюдать за тем, как относятся ко взрослым и насколько с возрастом их жизнь дешевится на фоне детской. — Дешевится? — Смотри. Почему, когда погибает два ребёнка, в новостях акцентируют внимание на этом, а не на сотне погибших в той же трагедии взрослых? Почему жизнь «растущего поколения» оценивается сильнее? Разве настоящее менее важное, чем будущее? Если запороть настоящее, его может и не наступить. Детей жалко сильнее из-за того, что «у них вся жизнь впереди»? Но чем взрослый отличается от ребёнка? Это ведь один человек. Если представить, что тот же ребёнок рано или поздно вырастет и, погибни он в семь или погибни он в двадцать семь — на эту смерть отреагируют по-разному. Разве это справедливо? А это, повторюсь, один человек! С одинаковым набором талантов, генами, задатками и вкусовщиной. Ребёнок ничего не успел? — поджимает губы Вон, но после всё равно продолжает тараторить: — Успел, не успел, к чему все эти разговоры и споры? У него был нераскрытый потенциал? А кто сказал, что он когда-нибудь точно удачно его раскроет? Может, его лучшие годы приходились как раз таки на детство? Откуда кто вообще знает, кто и что успел? Разве можно судить только по возрасту? А если представить, что у какого-то взрослого было позднее цветение и он тоже ничего не успел? Никогда не любил и не был любимым? Ребёнок не успел ничего точно так же, как мог «отставший от ритма взрослый». Чем эти вещи отличаются, когда жизни ни в одном возрасте не будет достаточно? А детская площадка, которую ты уже упомянул? Почему, — акцентирует на этом слове внимание, чуть ли не взвывая с вытянутыми скукоженными пальцами Чонвон, — на детской площадке лежит более мягкий пол? Разве детям больнее, когда они падают? Кричать громче — не значит страдать сильнее: кожа у всех одинаковая. Испуг тоже. А взрослым даже нельзя всё это выразить. Чонвон так терзается этими сомнениями, потому что ему семнадцать. Он уже не ребёнок в полной мере, но и не перешёл в возраст взрослого — застрял где-то между и чувствует боль обеих сторон, но счастья ни с одной из них. Не было детской непосредственности и взрослой свободы. Была детская бесправность и взрослая ноша отчаяния. Он знает, что обязательно вырастет взрослым, который ничего не успел, потому что время, в которое Ян имел право жить беззаботно — он уже безвозвратно упустил; причём не по своей вине. И парню ещё ужаснее от мысли, что с годами его будет некому искренне пожалеть. Чонвону хочется задиссить детей, хотя он сам ребёнок, потому что в семнадцать он чувствует ту тонкую грань, на которой стоит — ещё помнит привилегии детства, но уже сталкивается с жесткостью взрослой жизни. Чонвон может увидеть разницу перед собой, на живом примере в виде своего хёна. И ему жаль ещё и Чонсона, потому что он больше не может наслаждаться подобными послаблениями, ошибок ему уже не простят: уход с утренника, уход со двора, уход с выпускного, уход из семьи. Это всё тот же уход, но другие масштабы. Давление ответственности — и он больше не свободен, даже когда хочет быть с Чонвоном искренне, не может прийти лишь к нему. Машина, техника, акции, общий, далёкий от совершеннолетия ребёнок, может не до конца закрытый кредит за квартиру, пускай он много зарабатывает — бизнес тоже во многом строился на поддержке жены. В то, что он бы сделал это, — ушёл к нему, — располагай свободой, которой не имеет, Ян искренне верит. Чонвону жалко себя, потому что вскоре он станет таким же, придётся что-то решать. Сейчас скажут «бедный, ему ведь ещё даже нет восемнадцати», а потом… Потом нет. Восемнадцать — и в миг уже не бедный. Как он и сказал Сонхуну в форме гораздо более грубой: «в идеале каждый ребёнок, который выращен в чистоте, заботе и любви — оказывается здесь, во взрослом мире, для того, чтобы в конце концов стать смешанным с грязью реальности». Его тоже будут унижать, как бы он ни защищался, им тоже будут пытаться завладеть, проявляя жестокость, довлея, а его тело воспринимать, как вещь для удовлетворения чужого. Каждый сталкивается с этим в той или иной степени, и необязательно даже подаваться в проститутки. Разве долгий брак чем-то от этого отличается? Другой человек буквально имеет на тебя права. Чонвон никогда бы не хотел жениться. И к чему эти мыльные пузыри, кричащие о том, что это не так, и что в своё время он тоже остепенится? Этого же он и боится. — Я не говорю о том, что не надо заботиться о детях. Я спрашиваю, почему нельзя так же заботиться о взрослых? — и в голосе Чонвона слышится такое сильное разочарование не только в этом вопросе, а в жизни в целом. — Почему нельзя ценить все жизни одинаково, коли мы все всего лишь люди? Взрослых тоже нужно защищать. По одиночке люди слабы. И из уст того, кто застрял в возрасте где-то между, это звучит справедливо. Янвона разрывает в разные стороны, а потому он не спешит всё бросать и бежать — так уж получается, что нового направления никуда не настроено, а потому и резкий рывок в случайном несёт риск привести его в полную темноту. Он совершенно не знает, что делать дальше, но. Да. Чонвону нужно собраться. Сейчас всё не так уж и плохо — надо потерпеть, пока туман рассеется хоть немного дальше собственного носа: пока жена Чонсона надумает, что что-то не так. И не предложит ему выйти вон первой. Тогда там, на обочине жизни, Чонвон и подберёт его снова — как Чонсон когда-то подобрал его на такой же, остановив машину. — Дети слабые и не способные на самостоятельность, а потому всегда нуждаются в помощи, — пытается ответить на это хоть что-то Сонхун, который никогда не думал о таких вещах с ракурса Чонвона, но здравый смысл у него в глубине твердит, что не всё столь просто. Но осуждать Янвона за подобные высказывания всё равно не получается — каким-то тридцать третьим позвонком Сонхун его всё равно понимает; в глубине души. Словно знает всю жизнь. И знал бы ещё столько же. — А причём здесь жалость к их гибели? Смерть и боль всех уравнивают. Всех жалко, когда люди умирают не своей смертью. — Всё равно дети маленькие и беззащитные. Это нормальная реакция любого взрослого — больше жалеть их, невинных. — То есть тебе тоже больше жалко детей, потому что они невинные? — Ну… — А если ребёнок — ребёнок, но не невинен? Даже не так, — резко крутит головой Вон, осекаясь, чтобы переиначить: — Невинный или нет — это совершенно не важно, потому что все дети вырастут и неотвратимо перестанут нести ту самую «неприступность». Что ж, Сонхун. Они прекратят быть ценными? Убить или быть убитым — законы этой жизни, пускай речь не всегда о смерти. Те, кто выбирают второе — не способны продержаться долго и зайти далеко: их просто раздавит. Если мы живём в мире, в котором всем нам, выжившим, рано или поздно суждено стать виноватыми, какая тогда к чёрту разница, что когда-то были чисты? Всё чистое и так рано или поздно запачкается. Пачкайте же поскорее, чего тянете? — Когда умирает ребёнок, — говорит Чонвон, — страдают родители, потому что он был нужен только им, — и закусывает щёки изнутри, — а когда взрослый, — тяжело выдыхает, — есть вероятность, что его смерть принесёт боль большему количеству людей. Потому что за жизнь он успел взять на себя гораздо больше ролей, чем только чей-то ребёнок. Разве в таком случае его смерть… Не более трагична? Может быть, у него были свои дети. Как когда-то умерли родители Сонхуна. Пак даже с трудом вспоминает, что во врезавшейся в автомобиль с его семьёй машине тоже был ребёнок — и про него писали намного больше статей, чем о погибших супругах и оставшемся наедине с миром сыне, которому не было даже года. На то тот самый оставшийся сиротой сын, Сонхун, никогда не обращал внимания, потому что газеты с новостью о событиях на автобане Кёнгидо почти никогда не перечитывал, но. Будто разблокированное воспоминание — оно всплывает перед глазами, смешиваясь с голосом воспитателя. В одну из их недавних встреч Сону-хён говорил, что за рулём — теми самыми виноватыми в аварии — были его родные, ссылаясь на жестокое совпадение. Мол, его приход в тот же дом малютки, в который попал Сонхун, тоже был случайным. Но если в другой машине с родственниками Сону был ребёнок, который погиб, получается, что у Кима когда-то был младший брат?.. Или кто? Сону-хён убеждал в том, что в приюте выделял Сонхуна на фоне других из чувства вины и стыда за своих пьяных родственников, которые были виноваты в трагедии, но что, если в нём Ким всё это время видел… Своего младшего родственника, погибшего вместе с остальными родными? — Может быть, у него, того взрослого, были свои дети, — продолжает возмущаться Чонвон на фоне, — может, у него тоже до сих пор есть родители и для них он ребёнок? Для кого-то он всё ещё ребёнок, слышишь? Для своих родителей дети остаются детьми до конца жизни. И пока ты плачешь по маленьким детям, где-то плачут родители, для которых их взрослые тоже всё ещё дети. Им ты тоже скажешь, что «вашего ребёнка нам жалко меньше, потому что он уже вырос и прошло время его ценности»? Так? Сонхун молчит. — Смерть детей всегда была больше освещена в СМИ и вызывала больше эмоций… Но все взрослые когда-то были детьми. Все взрослые где-то ими остаются до самого конца. Даже если это место исчезает навсегда со смертью их собственных родителей. — А представь если бы ты, — усмехается Пак, не зная, что мог бы добавить, потому что в какой-то момент просто решает, что с такими, как Чонвон, во-первых, спорить бессмысленно, а во-вторых — он правда не знает, что правильно, — в прошлой жизни умер, будучи ребёнком, и в этой говоришь такие вот вещи. — Веришь в прошлые жизни и всякую мистику? — И что с того? Ты же веришь в ханганское чудовище. Чонвон прыскает недовольством. — Ну так что? — повторяет Сонхун. — Если в своей прошлой ты сам умер, будучи ребёнком? — Это значит только то, что я это принял и смирился, — ковыряется в пальцах старшеклассник на фоне воды, волнующейся сильнее подле бортиков корабля, — и ни на кого не держу зла за то, что со мной случилось. Тогда я, получается, как ребёнок, познавший смерть, имею право говорить об этом вот так, — хитро косится на Хуна парень. — А вообще… Мир жесток и отвратителен. Даже если есть тот, кого ты любишь — с ним всегда может что-то случиться. А если и не случится, то кто-то из вас по-любому умрёт первым. — Очень оптимистично, конечно. — Поэтому я просто хочу умереть раньше всего обещанного и никогда не сталкиваться с этим, — отнекивается Ян, будто сдаваясь заранее. Корабль тем временем продолжает плыть вперёд, оставляя позади центр города и огромную полоску кильватера — пенящейся под двигателем воды. — У тебя когда-то были мысли о самоубийстве? — Почему это звучит, как деловое предложение? — не к месту кокетничает Чонвон, из-за чего Сонхуна почти разрывает на смех, но он сдерживается из приличия. — Давай серьёзно, а. — Да, — вместо тысячи долгих ответов. — Но проблема в том, что оно не исчезло целиком, и я не знаю, как мне очистить свой разум. Иногда просто хочется, чтобы кто-то забрал меня из своей же головы — подарил сон и покой. Я устал без всего этого, — говорит Чонвон, так и переклоняясь через перила кораблика, пока смотрит на блеск близкой к ним реки. Они проплывают под одним из мостов, впервые вдвоём глядя на воду не с высоты, а уже здесь, внизу. — В такие моменты… — размышляет Сонхун, задумываясь о самоубийстве, о котором никогда не мечтал так же, как не мечтал об усыновлении, потому что мысли о хёне давали ему слишком большую мотивацию продолжать жить, никуда не стремясь. Бежать, срываясь, ему было некуда, пока Сону-хён находился рядом. Пока мысленно он находится рядом до сих пор, вызывая на устах умиротворённую улыбку. — Просто подумай, что наступит день, когда ты выдохнешь с облегчением, и сможешь проговорить это вслух в разговоре с кем-то. Например, со мной, когда мы с тобой встретимся на этом же месте, в центре реки — спустя годы, став классными взрослыми: «как же хорошо, что раньше я не наложил на себя руки, когда так сильно этого хотел». Наступит и такой момент. Обязательно наступит. Раз в жизни они бывают настолько разными, в отличие от смерти. Говоря с Чонвоном, он способен представить, как говорит то же самое и своему старшему, ведь наверняка он тоже часто задумывается о том, что хочет умереть — его жизнь располагает к подобным наклонностям. Благодаря старшекласснику Сонхун сможет лучше понять воспитателя, и потому очень благодарен Чонвону за разделённую откровенность. «Никто не будет тебя спасать, поэтому жить надо всем бездушным уродам надо на зло — хотя бы так, для начала. А потом помаленьку искать и другие причины продолжать — нанизывать их одну за другой, как бисер на нитку: и быть очень осторожным, чтобы не рассыпать», — так бы сказал Чонвон, если бы рядом с ним кто-то другой признался в подобных наклонностях. Но этого он не сказал бы самому себе. Рано или поздно Ян, возможно, правда закончит под мостом. И они с Сонхуном действительно встретятся через время на том же месте, вот только Чонвон будет смотреть на него из глубины воды, а Сонхун — с высоты перил корабля, пытаясь найти на месте своего отражения. Но случится это многим потом. На сегодня же Пак его спасает своей мотивацией жить — заставляет брать с себя пример. — Вот ты знаешь, что лимон выведен искусственно? — глупо хлопает в ладошки Пак, резко вспомнив какую-то хохму. — Люди создали его сами, потому что это гибрид двух плодов, а это значит, что жизнь, на самом деле — никогда не подкидывала нам лимоны! — Да ты что, — скептически шечет голову Чонвон. — У нас тут научпок? — Однажды ты обязательно будешь счастливым, — без всяких шуток закрыв все гештальты, говорит Сонхун, хотя сам от этого всё ещё далёк; Чонвон и то дальше. — Счастье это о смелости, — но Чонвон так просто не соглашается с этим, — а я был недостаточно смел всё это время. — Значит будешь. — Знаешь, что ещё сильно выводит меня из себя? — Что? — кивает ему Сонхун. — Мысли о смертности. Все мои мысли друг другу противоречат. Я не хочу становиться старше, но я хочу наконец-то повзрослеть. Я подумывал о смерти, но боюсь умирать. Потому что… Ты можешь представить, что это тело… — Чонвон непроизвольно опускает голову, чтобы посмотреть на свои пересушенные и чуть содранные ладошки, их растопырив, — которое ты кормишь и поишь всю жизнь… Однажды будет просто скелетом в гробу? — твердит он, расставляя покрасневшие на холоде пальцы пошире, пока небо над ними становится ещё беспросветнее — ему на смену приходят балки и перекладины моста, под которым они проплывают: теперь это они отражаются в воде вместо их с Сонхуном лиц, — что эта мягкая ныне кожа, — Вон, нечитаемо глядя в глубину той темноты, которая полнит балки моста, пока они ещё находятся полностью под ним, сам себя трогает по щеке, выглядя далеко не театрально навязано, а поистине трагически, потому что чувствует проговоренное по-настоящему: каждым участком своего тела, подушечками пальцев, — что она превратился в смешанную с землёй пыль. Я… Я не уверен, что хочу, чтобы так было, Сонхун. Поэтому, что бы ни говорил, и не решаюсь умирать. Хочется, чтобы всё, что происходит, закончилось. Но не хочется чтобы закончилось то, что может произойти. — Почему ты об этом? — Да так. Просто ассоциации. Чарующая, безусловно цепляющая и по-своему печальная в своих пейзажах река. Сонхун даже когда просто говорит о ней — чувствует влагу да зябкость в носу и по всей длине пальцев. Водяной холод пролазит даже под ногти, вызывая чесотку. И когда они проплывают под мостом, Чонвон едва ли трогает воду, проявляя полное бесстрашие перед ханганским чудовищем из легенд, словно всё ему нипочем — и сам монстр, и маньяки там всякие, и летающие чемоданы, а потому и Сонхуна он больше не боится. У него всё-таки получается прикоснуться к поверхности кончиками пальцев, пока Хун незаметно придерживает его сзади, чтобы Ян окончательно не рухнул. — Вот бы они придумали постоянный речной трамвай, — с опущенной вниз головой бубнит Вон. — Реально, — не отрицает Сонхун, держа за краешек одежды так, чтобы этого не было заметно самому старшекласснику, а то ещё гляди, и лягнет его. — Было бы славно кататься по реке, как на метро. — О, Ёидо, — указывает пальцем на остров, мимо которого проплывают, Чонвон, наконец, приосаниваясь. — Знаешь, чем он был знаменит раньше? — Количеством самоубийств на Мапо? — Ага, — кивает Ян, — а знаешь, почему именно Ёидо? — Нет. — Ёидо всегда был офисным центром города, — замечает Чонвон, вспоминая о том, что его Чонсон-хён тоже там работает, и именно из-за него он так хорошо знает про тот район: туда и ездил к нему постоянно первое время, караулил возле офиса, как какую-то знаменитость, чтобы подстроить якобы «случайную встречу» и провести с ним побольше времени хотя бы едя в машине; хён подбрасывал домой, а пока стояли в пробке — могли подольше поговорить. Или помолчать тоже. — Во время крупного финансового кризиса, вместе с обвалом биржи люди, столкнувшиеся с банкротством, просто выходили из своих офисов и шли к ближайшему мосту. Им был Мапо. Так и повелось, что сбрасывались в основном с него. И сбрасываются до сих пор. Началось с офисных работников, а продолжилось школьниками и студентами. Кто-то прыгал в воду целыми семьями: провалившие вступительные экзамены старшеклассники, не нашедшие работу выпускники университетов, разочарованные в несчастной любви молодые, потерявшие родственников старые. Матери тащили за собой детей, которых не могли прокормить — прыгали вместе. И все они умирали. Сонхун задумывается об этом, когда задирает голову и глядит на очередной мост с низости водной глади. На этот раз корабль приближается к перекладинам Мапо. Неужели он настолько высоко, чтобы было так просто распрощаться с жизнью, расшибившись о воду? Раз глубина реки приличная и удариться о дно при падении невозможно. Паку парадоксально трудно поверить в то, что умереть настолько легко. — Знаешь, мне всегда было интересно, от чего люди умирают, падая с моста в реку, — рассуждает Сонхун о самом популярном методе самоубийства, рассматривая отрывки ночного города. Даже как-то не верится, что этот сияющий даже в ночи огнями мегаполис может быть настолько жесток к своему населению. А ночь казалась такой нежной и мягкой… — С высоты расстояние до воды никогда не казалось настолько смертельным. Но как-то же они умирают. Но почему, к примеру, упав, нельзя просто всплыть и добраться до суши? Если представить, что человек в отличной спортивной форме и плавает хорошо. — Это ты про себя? — угадывает Чонвон, отрываясь от воды.

— Ну, допустим, — не отрицает Хун. — Я, конечно, не собираюсь прыгать. Просто при виде моста и реки, мне отчего-то кажется, что я мог бы выжить, но проверять не хочу. Мост выглядит низким. Почему тогда все остальные умирают? — А ты попробуй ещё раз посмотреть на него сверху, и высота ощутится иначе. Ты тоже бы умер, — сам себе кивает Чонвон, — и я объясню, почему. Начнём с простого. Высота моста варьируется от двадцати до сорока метров, — загибает пальцы парень, — это выше, чем ты думаешь. А при падении такой удар об воду ощущается, как такой же удар об асфальт. Мало, так скажем, приятным. Сначала в нашей статистике отсеиваются те, кто потерял сознание мгновенно — от того самого шокового состояния. Даже если войти в воду ногами, а не головой, и остаться в сознании — шок от погружения создаст тебе все условия, чтобы максимально затупить и наглотаться воды. Точнее, дело даже не в том, что ты затупишь — это за тебя сделает твоё тело, рефлексами. Продолжим тем, что, как мало бы человек ни весил, при наборе высоты его тело входит в воду с большей силой — погружается под водную гладь минимум на шесть метров. На этом этапе большая часть людей уже не всплывает, а продолжает идти ко дну, даже понимая, что происходит, и, может, сопротивляясь, но тщетно. От удара лёгкие сдавливаются, после чего непроизвольно делают лишние вдохи — и вуаля, ты уже наглотался и надышался воды. Ещё живой, но после погружения в воду ты в шести метрах от поверхности — думаешь, тебе хватит времени и сил всплыть наверх? — А если, к примеру, все эти этапы пройдены, и мне чудом удалось всплыть на поверхность? — проявляет верх очаровательной наивности Сонхун, но ни в коем случае не пытается преуменьшить опасность прыжка с Мапо, как явления, унёсшего столько жизней жителей столицы. Он лишь пытается понять. Почему так происходит, и почему люди умирают, сбрасываясь с мостов? — А дальше решают сезоны, — часто моргает Чонвон. — Сезоны? Свет, казалось бы, окончательно скрылся под перекладинами моста, но когда они проплывают где-то в середине падающей от него на воду тени, маленький зазор далёкого от ясного неба всё-таки показывается им снова — лишь затем, чтобы скрыться повторно, закрыв весь обзор ржавчиной и бетоном. — Вода в нашем Хангане не как на Мальдивах. И за исключением лета, во все остальные сезоны — безумно холодна. Сонхун опускает глаза на вновь засиявшую отражением фонариков воду вслед за Чонвоном, когда они наконец выплывают на поверхность: даже дышать как-то становится легче, когда они больше не находятся под мостом Мапо. —…Тело в такой охлаждается за секунды, так сверху ещё и накладывается ледяной воздух. Тут и без воды холодно, — продолжает убеждать его Чонвон, — а ты ещё и мокрый. Если ты чудом всплывёшь после столкновения, схожего с ударом об асфальт, оказавшись на поверхности ознакомишься с тем фактом, что до того, как трупно окоченеть — у тебя есть ограниченное количество времени. — Тогда я должен поскорее выплыть? — Зря ты думаешь, что оказавшись в Хангане его так уж легко переплыть, — морщит свой кошачий носик Чонвон, удивляясь тому, как активно Сонхун старается оставить себя, никуда не прыгнувшего, в живых — пусть только гипотетически, но на кой чёрт он сейчас этим всем занимается? Чтобы почувствовать себя безопасно? Всё, что угодно, лишь бы не принимать печальной правды о том, как многие в этой стране сводят счёты с жизнью? — Сил просто не хватит, как и времени до того, как тело откажет. По ней не скажешь, но в здешней реке очень сильное как для выдержки людского тела течение. А ещё, как ты успел заметить, она очень широкая. При взгляде на Ханган люди обманываются в том, что его реально переплыть, особенно глядя на него с берега — с одного видно другой. Но река не настолько мала, какой кажется на первый взгляд. Пересечение в вагоне метро тоже занимает какое-то время, — а это, на секундочку, колёса маханизма. Чего уж тогда говорить о человеческих руках? Сонхуну стоило заметить это сразу и понять, что на деле мало кто умирает от самого удара. Смерть в воде не мгновенная, и тем ещё более ужасна: захлёбываешься в шести метрах от свежего воздуха, или же того хуже — умираешь от холода уже на поверхности, бультыхаясь где-то посередине без возможности выплыть, хотя оттуда видишь обе стороны суши. И всё осознаёшь. Это безумно страшно и больно. Кажется, даже хуже, чем продолжать жить, того не желая. — Разве в Хангане совсем-совсем нет статистики выживших после падения? — Смертность больше 97 процентов, говорю же. — Но я слышал, что выжившие точно были. «Успокойся, Сонхун-а», — Чонвон так и не успевает сказать. Сонхун, достав одолженный подростком телефон (у Яна их было два, и Паку как раз достался тот, что б/у — с него и принимал звонок школьника посреди ночи), листает новости не первой свежести, но относительно недавние — среди них вскоре находит ту самую статью: — Вот она! — клацает он на расширенный запрос, по зелёной иконке нейвера. — «Человек, выживший после падения с моста Мапо».

«27 ноября 2018, час ночи и двадцать восемь минут».

«Человек «оо», сбросившись с моста Мапо в Сеуле, по случайности выжил после удара об воду и всплыл на поверхность, сохранив сознание, после чего позвонил в службу спасения» «Однако, столкнувшись с холодностью в голосе диспетчера, не поверившего в то, что он по-настоящему выжил после падения и звонит ему, держась на плаву посреди Хангана — потерял слишком много жизненноважного времени, которое у него было но наступления обморожения, — на улице стоял ноябрь. Кнопка вызова помощи оказалась нажата диспетчером слишком поздно, в результате чего был потерян золотой час». «К сожалению, прибывшая на место происшествия группа спасателей так и не смогла найти нуждавшегося в помощи, — на телефон он больше не отвечал, а выследить его место положение по джипиэс можно было только примерно; конкретное положение по самой реке обнаружить невозможно. Позже выяснилось, что сама спасательная операция длилась около 20 минут и завершилась досрочно. Кроме того, сообщается, что саму операцию пришлось проводить без информации, поскольку ответивший на звонок сотрудник не подтвердил ни точное местонахождение прыгнувшего, ни состояние его тела, проявив халатность». — По этому поводу даже был поднят какой-то скандал из-за безразличия диспетчера, — вскидывает обе брови Сонхун, ещё больше шокированный тем, что кто-то не просто прошёл все этапы — не разбиться о воду и всплыть на поверхность — а ещё и продержался приличное время до момента отключки в холоде, и не растерялся, сумев позвонить в службу спасения. Получается, что тяга к жизни у него всё-таки осталась. Насколько же ему было страшно быть одному по центру ледяной воды?.. Каково было так и не получить помощи? — Ещё люди сомневались, врал ли он о том, что выжил, — поддакивает Вон, дочитывая найденную Паком статью до конца. — Говорили, что звонивший, на самом деле, позвонил с суши до прыжка, а не из самой воды. — А ты думаешь, что врал? — Он мог выжить и прыгнув. — Как? Ты же сказал, что-… — обрывается Хун на полуслове. — Девяносто семь процентов — всё-таки не сто. — Ну как? — Говорят, это потому что он прыгал в ноябре, а в конце ноября люди в основном носят пуховые куртки. Лон-пединги. Если ты упадаешь с этого моста в пуховике, ты, скорее всего, не разобьешься об воду и даже не получишь особого шока, который сдавит лёгкие. Глубоко под воду тоже не опустишься. Вот все этапы и пройдены. Так ещё и всплывёшь из-за воздуха, который собирается в такой ткани. Это, считай, выполняет функцию подушки. — Действительно, — задумчиво потирает подбородок Хун. — Но он мало того, что не умер — так ещё и остался в сознании, пока не замёрз в воде до смерти. Если собирался умереть сразу, на что он рассчитывал, прыгая в пуховике? — вновь думает о чём-то абсурдном Чонвон. — Ну прости, что не все такие умные, как ты, — неловко потирает лоб Хун. — Прыгнуть с моста и не умереть — ситуация правда дерьмовая, но, как я понимаю, звонить в службу спасения не вариант. — Как мы поняли по статье, не вариант. — А что тогда делать?.. Если сразу не умер? И почему эти двое звучат так, как будто действительно задумали групповой самовыпил? Пускай даже гипотетически, сразу размышляют, как сделать так, что бы уж наверняка. — Есть ещё один способ умереть в реке, если не разобьёшься об воду, — Чонвон звучит так, как будто вот-вот скажет что-то очень мудрое. — Какой? Где-то высоко, проезжая по мосту над их головами, гремит состав, наполнения которого не увидеть с этого расстояния: может, это эхом разносится грохот грузовых поездов, а может это всего лишь вагоны, увозящие по домам последних ночных пассажиров. Но не Сонхуна с Чонвоном. — Тебя просто съест монстр, который водится в Хангане! Вот же маленькая стерва. Сонхун сейчас затыкает его рёбра пальцами до смерти, и ни с какого корабля спрыгивать в воду не придётся. Мост Мапо, на чьих балках висят таблички с названием и порядковыми номерами для каждой перекладины, медленно отдаляется от них, когда парни отплывают от него всё дальше и дальше. Это с него когда-то прыгнул тот человек из статьи, тысячи офисных клерков и целые семьи. Много-много людей. — Интересно, а рождаться страшнее, чем умирать? — поэтому и не странно, что Чонвона посещают такие мысли. Музыка, доносящаяся из динамиков — чем-то напоминает японское ретро времён 80х-90х — делает обстановку почти нереальной, как в каком-то сне или кино в жанре арт-хаус: потому что что-то несколько яркое и жизнерадостное играет на фоне таких их разговор, напоминающих о пожухших листьях — закате жизни. В такие моменты кажется, что на этом речном корабле ты плывешь как минимум целую вечность, глядя в своё отражение в воде и теряясь в размышлении о ней же. Глубины отсюда не увидеть, и, если действительно поверить в существование ханганского чудовища, становится совсем чуточку страшно, — Сонхуну даже инстинктивно начинает хотеться держаться от реки подальше. — Думаю, что да. — Почему?

— Потому что когда ты умираешь, ты идёшь в покой, а когда рождаешься — знаешь, что всё только начинается. Весь пиздец. Чонвон с этими словами наклоняет голову, чтобы опустить её на свои сложенные руки. — Да и… Остаётся только представлять, как красиво быть мёртвым. — А красиво ли на самом деле? — задаётся Сонхун этим вопросом как никогда серьёзно. Он не уверен, что мёртвые выглядят по-настоящему приятно, но многие, мечтающие пополнить их ряды, об этом редко задумываются. Потому что романтизация делает своё дело — мультики типа трупа невесты, «звонка» с относительно эстетичной длинноволосой школьницей в белом или чего-то такого… Не имеют ничего общего с реальностью. На деле нет ничего красивого в синих губах, грызущих тебя личинках и разлагающихся тканях. Нет ничего прекрасного в том, чтобы лежать в гробу без света и той самой музыки на фоне, в полной тишине и без ощущения ветра в волосах — без шанса увидеть небо ещё хотя бы раз. Нет ничего чудесного в том, что ты скучаешь по вещам, которые никогда не удастся вернуть. А для мёртвых таким становится всё. — Не знаю, — так и продолжая оставаться в с виду жутко неудобной позе, Чонвон пытается дёрнуть своими широкими плечами, пока дополняет: — Но надеюсь, смерть по ощущениям похожа на момент, когда ты засыпаешь в гостях и тебя переносят с дивана на кровать, — с этими словами он прикрывает глаза, вспоминая, каким по-домашнему тёплым ощущается этот момент в его жизни, когда он открывает их уже как после телепорта. Потому что пусть и не родители, но Чонсон делал так не единожды, когда Ян засыпал на диване в гостиной, а просыпался уже в постели, укрытый одеялом. — Хочешь умереть, чтобы это почувствовать? — с сомнением выпытывает Сонхун, уже будучи на готове «подзарядить» Вона жизненными силами, но всё-таки получает успокаивающее: — Не заслужил ещё, — и улыбку на это в ответ. — Чё лыбу давишь? Ты такой же. — Что тебя тогда держит? — Любовь к Чонсону, — поджимает губы Чонвон. — Я же уже говорил. Но я хочу, чтобы она меня наконец отпустила. — Думаешь, это когда-то сможет пройти? — Сонхун судит по себе, потому что его чувства привязанности к Сону вот не прошли по сей день, и он верит, что никогда не пройдут. — Первая любовь проходит, потому что это всего лишь химия и гормоны, а все они по правилам не долговечны. Это вселяет надежду. Поэтому я просто жду. — С каких пор ты отличник? — Просто интересовался таким, — скорее пытался себя обнадёжить. — И как получается? — Херово. — Вот то-то же. — Химия ваша — говно, — соглашается Чонвон. — Поэтому перейдём к математике. Ты, мой дорогой, так и не сказал, откуда у тебя деньги аж на два билета. Или ты думал, что я забуду об остатке твоего долга? — Всё элементарно, — шутливо вытягивает вперёд указательный палец Хун, но огреть им по носу ловкого Чонвона так и не получается. — Я просто начал работать, — сдаётся парень со своими дразнилками. — Поэтому вскоре всё тебе верну, до единой копейки. — Правда? — недоверчивым тоном тянет школьник. — Кем? Точнее, где? Сонхун не будет описывать в подробностях, что получил свои деньги, которые в него буквально кинули, от своего же воспитателя. — В проституции, — но честным останется до конца, потому что после таких диалогов, какие у них с Чонвоном, врать — это ещё большее безумие, чем сказать прямо. Без Сону ничего не имеет смысла по-прежнему, так с чего Паку придумывать и доказывать что-то другое? — Чего, блять? — Чонвон аж оборачивается, забыв о виде на город, в который упирался прежде, избегая взгляда Сонхуна. Теперь скорее Пак начнёт избегать его. В принципе, по реакции всё не так уж и плохо, как Сонхун того ожидал. Они даже оба остаются в пределах корабля, что было сомнительно в голове Пака, когда он тормознул на секунду перед озвучиванием. Чонвон, наверное, устал страдать, удивляться и орать. Но всё же: — Какой ещё проституции? Это ты сейчас так шутишь?.. — он говорит тихо, но будто только перед тем, как набрать разгон формулы-1. — Мой хён, как бы сказать… — запоздало решается всё-таки начать подбирать слова школьник. — Я же нашёл его, и как-то так получилось… — Как получилось?! — вот, видите? Уже идёт на повышение. Сонхун запоздало готовит ушные перепонки к кровотечению. Ох, лучше бы Чонвон не слышал продолжения. Пак сам помнит всё только отрывками, уверяя второго школьника в том, что ничего серьёзного пока ещё не случилось, а Хуну заплатили только за обнажёнку. Попозировать перед камерой было не так уж и сложно. Но ведь ключевое слово «пока». Перед Сону-хёном, конечно, было очень стыдно раздеваться до гола. Неловко, учитывая, что он смотрел на Сонхуна через объёктив и идеально всё видел, не теряя ни одной детали, ни одной мышцы и изгиба. Неловко было затем ещё и слышать, как щёлкает фотоаппарат, но покровители Кима оценили снимки нового «работника» на ура, после чего скинули первые «чаевые». За такую внешность на рынке могли бы забрать с потрохами, вот Пака и оценили высоко. Так сказать, за цифровой контент, — пока что Сону-хён позволил зайти только на ту территорию, без взаимодействий с другими людьми. Вот надо ли было вообще начинать этот разговор, если Чонвон буквально: — Ты совсем ёбу дал?.. — готов рвать волосы у себя на голове: — Сонхун, по-моему это уже слишком! — скалится он как гиена, вцепляясь ногтями в свою же голову. Хорошо, что пока что не в голову Пака. — Даже для тебя? — Даже для меня! — и после долгого хождения по кругу в пределах палубы, игнорирующий усиливающуюся музыку, которая теперь начинает звучать скорее издевательски, Чонвон, агрессивно размахивая руками так, что скорее огреет себя самого, снова заканчивает на: — Это не то болото, из которого можно вылезти. Он утянет тебя за собой. — Хён не плохой человек. — Хрен твой хён! Что неплохие люди забыли в проституции? Даже я туда не дошёл, как бы меня ни колотила жизнь! — плюётся слюной школьник, не в состоянии до конца поверить в услышанное. — Я уверен, что у него были причины. — Выбор есть всегда! — И какой сделал ты? — Ограничился одним человеком по крайней мере, — скукоживается Ян, хмуря брови так, что горки образуются вплоть до переносицы. — И не надо пытаться называть это одним и тем же. Плохих людей не исправить. Он замирает подле противоположного бортика, распугивая притаившихся до конца поездки иностранцев. — Плохих полностью не бывает! — Он буквально заставил тебя… — Никто меня не заставлял! — По твоему мнению между «заставил» и «вынудил» есть большая разница? Таких людей, как твой хён, надо отсеивать с порога, а не бежать за ними через всю страну! — машет руками Ян так, что вот-вот взлетит. — Даже мой старпёр не настолько придурошный, единственный его грех — это полная семья, в состав которой не вхожу я! Думал, у тебя такая же ситуация, начал жалеть, но теперь ты говоришь мне что-то про наркотики и покупку тел? С ума сошёл? Спасибо, конечно, за то, что речь Чонвона заметно понежнела, но он всё ещё хочет умыться в Хангане после услышанного. И желательно всем телом целиком. И ещё желательнее — не один. — И что ты мне предлагаешь? Вычеркнуть хёна только потому, что он попал в передрягу? — искренне не понимает Сонхун, чего Чонвон добивается такой реакцией. Пак сам не замечает, как начинает орать на той же высоте, на которой орёт Чонвон. Жаль как-то, что они по-прежнему по центру реки, и выгнать их отсюда ни у кого не получится. — В такие передряги попадают люди, которые стоят этого! — Расстрелять его что ли теперь, раз ему не повезло? Я хочу дать ему шанс! — Дай его себе. А того человека уже не спасти. К чему ложиться с ним в один гроб? — Знаешь, Чонвон, я скажу на твоём языке, чтобы ты лучше понял, — стоит на своём Сонхун. — Но есть же такое, что на смертные казни не соглашаются, сколько бы ни спорили и не обсуждали самые умные люди страны? — Причём здесь, блядство, ебучие смертные казни? Что ты притягиваешь за уши смертные казни к проституции, Сонхун, ты вообще себя слышишь?! — Просто послушай! — тянет на себя одеяло Пак, но Чонвон всё-таки на время затыкается, ёжась от холода, а потому Сонхун даже успевает перейти на сторону ветра, чтобы закрыть его своей спиной. А не продолжить слушать такого человека мало возможно. — Это столь же абсурдно, как-то, что я пытаюсь вылечить кого-то вроде хёна своей любовью, но логика та же. Не казнят даже Чо Дусуна, предоставляют ему защитников и охрану, так чем мой хён провинился сильнее, чтобы не получить и того?.. Чонвон продолжает смотреть с оскалом, потому что ему сложно принять нечто подобное, но всё-таки слушает: — На смертную казнь не идут, — слова Пака, — оставляя в живых последних подонков, хотя «смерть за смерть» кажется более, чем справедливой. Но что тогда от всего этого останется? Ничего, кроме смерти. Вот и я чувствую… Что если буду отвечать на жестокость жестокостью, этот порочный круг никогда не закончится, а хён только лишний раз убедится в том, что был прав в том, в чём он совершенно не. В том, что мир бывает только плохим и жестоким. И что и зло, и добро — одинаково наказуемы. Пока Сонхун говорит всё это, у Чонвона только заедает в голове детская песенка с придурковатым голосом, которая идеально описывает ситуацию: «я не могу! разорвать его! и выкинуть! в окно..». Что ж, Сонхун и правда не может. Смог бы не отказаться от своего старшего Ян, будь на месте Пака? Чонвон не в силах полностью поставить себя на место старшеклассника, потому что не способен представить Чонсона в столь уязвимой позиции — если бы сдался в проститутки и сидел на наркоте, это был бы уже не тот Чонсон, которого Ян знает. Потому что запомнил этого человека сильным и волевым, тащащим на себе всё и не дающим слабину нигде. В этом был весь он. Поэтому подставить роли не получается даже гипотетически. Чонвон бы просто не влюбился в человека наподобие Ким Сону, как это сделал Сонхун. Может быть, Чонвон любил Чонсона в том числе за тот самый гнев, который двигал его вперёд и не позволял оказываться в столь унизительных позициях — отчасти восхищался старшим и уважал его за то, что он выбирал себе всегда только самые сильные роли. — Не хочу, чтобы Сону-хён считал мир плохим, даже если он на самом деле отвратителен. Для меня он не стал таким только благодаря хёну, который защищал меня в детстве. Разве он виноват, что в своё время у него не было такого же защитника, какой был у меня? А разве мы знаем, каким бы стал я, если бы рос в условиях, как у хёна? — Сонхун…— пытается вразумить его Ян, но тщетно: Сонхун продолжает бегать за ним по кораблю, даже когда тот пытается уйти от школьника и разговора с ним, но в итоге сдаётся, останавливаясь у очередных перил. Пора сходить с корабля — прямо в воду. — Я же стал спокойным и оптимистичным человеком, — в этом Сонхун точно не преувеличивает: оптимизма в нём даже больше, чем нужно, — у которого было безопасное место, где дарили любовь, поэтому я так ни разу и не ощутил, что был чего-то лишён. Мир не казался мне несправедливым. И я не чувствую страха при жизни, не боюсь расти и двигаться вперёд, не боюсь наступления завтра, а с нетерпением его жду, — буквально до той степени, что готов рвать рубаху на собственной груди, Сонхун звучит убедительно. Особенно на фоне Чонвона, который всего перечисленного боится. — Чтобы увидеть, что ожидает меня на той стороне. Потому что во времена, когда мне так нужно было брать пример с других и учиться дарить тепло, хён показал мне цену нежности и заботе! Теперь, когда он сам в них разочаровался — я вернулся к нему сквозь время. Как акция, на которую потратил последние деньги, а она взлетела только через долгое-долгое время и теперь тебя осчастливила. Сону тоже вложился, и я не должен, я просто… Хочу оправдать его вклад. Показать, что любовь никогда не пропадает зазря, что она, подаренная тобой кому-то, способна к тебе возвратиться. Напомнить о себе, как о лучшем, что есть. Я хочу быть достаточно сильным, чтобы выдержать бурю — и позволить ему победить то, что было оставлено раньше, другими. Сонхун поворачивается к Чонвону, с уверенностью глядя в глаза, в которых постепенно гаснет возмущение. — Поэтому я не брошу хёна, — потому что понимать Сонхуна, пока он говорит так, становится проще. Хоть и всё ещё неправильно. — Чем его ещё лечить, как не любовью? — Ты пострадаешь сам, — качает головой Чонвон, не оставляя попытки протестовать. — В этом возрасте уже нет… Я почти совершеннолетний. — Сонхун! Пострадать можно в любом возрасте! — В эти годы у меня достаточно разума и энергии, чтобы всё выдержать. — Но зачем? — Знаешь. Я не откажусь от него из-за временных трудностей. Человек не заслуживает быть выброшенным только потому, что у него тяжёлые времена! Он нуждается в помощи. Ян даже вспоминает картинку, которую когда-то давно видел в интернете: как человек сидит на жопе на мелководье и плачет от того, что якобы тонет, хотя в любой момент может подняться и помочь себе сам. Это он и приводит в пример в их с Сонхуном склоке: — Он тонет в полупустом резервуаре, и давно мог помочь себе сам… — У него связаны руки. Корабль как никогда кстати пришвартовывается, позволяя Чонвону в прямом смысле избежать дальнейшего разговора о хёне Сонхуна — сам заливал в уши со своим хреном не настолько упорно, но малолетка напротив заставил поверить в то, что любая ситуация может иметь развитие в разы хуже твоей. Да… Наркотики и проституция… Увольте — Чонвон столько в жизни не выпил бы. Только сейчас, сшагивая с шаткого мостика обратно на землю, он может почувствовать, что паршиво ему не только на душе. Что странно, потому что на самом корабле оно так не ощущалось. Чонвон хмурится, но вскоре понимает, в чём дело. Его тошнило всё это время не от их диалога, а от качки. — Тебя тоже мутит? — интересуется он у подоспевшего Хуна, когда тот слезает с корабля вслед за ним. Пак молча кивает. — Ну. Походу нас всё равно штормит, так почему бы нам не надраться? Всё равно голова уже кружится. Хуже не сделаем. Но действительно ли не сделают? Не проходит много времени, и вскоре Сонхун повторяет за Чонвоном — пригубливает целую бутылку, никуда не переливая по капле. Не вспомнит, кто им вообще это продал и платили ли они вовсе, или же просто поступили, как последние отморозки — но ведь всего лишь одна краденная бутылка соджу не сведёт им счёты с жизнью?.. В полупьяном состоянии думать об этом уже не приходится. — Почему именно он, что ты так в него вцепился? — спрашивает Ян уже более развязанным ритмом, когда расслабляется под влиянием алкоголя, ковыляя по плохо освещённой улице. Было бы справедливо спросить «а ты почему в своего?», но Сонхун не атакует в ответ. — Потому что он моя семья… А семью не судят. — Он тебе даже не кровный родственник. — Он был мне семьёй гораздо раньше, чем стал кто либо ещё, — Пак ни то потому, что немного пьяный, ни то потому, что правда так считает, выражается прямо: — ты теперь тоже моя семья. Заплетающимся языком. — Принудительно сделал меня избранным? — кряхтит Чонвон, когда его пытаются потрепать по волосам, притягивая к себе за плечи: не в романтичном жесте, а скорее используя, как подставку для локтя — разница в росте решает. Сонхун уверяет, что не пьян, но сам на ногах еле стоит. — А что, если он сам по себе плохой человек? — Но человек не может быть плохим или хорошим. — Ещё как может. — А если для тебя он хороший, но для других плохой. Как ты его назовёшь? Ян только хмурится: — Чёрт его знает. — Я просто хочу сделать так, чтобы Сону-хён стал собой, которого я знал. Потому что я знаю, что он может вести себя по-другому. Сонхун не дурак, он просто чистый ребёнок, да ещё и имеет достаточно сил, чтобы сохранять оптимизм; пускай на задворках сознания может видеть, как всё устроено на самом деле. Но его желания размягчают его — делают слишком наивным, а потому и уязвимым. — Плохие вещи приукрашают и выдают за хорошие! — Может и так, но. Я хочу показать ему, что бывает по-другому, чтобы к нему вернулась утраченная вера в человечество. Иначе этот замкнутый круг, где злом отвечают на его зло, никогда не закончится. До сих пор хён слишком далеко зашёл. — А если он и тогда не поймёт?

— Тогда я и подумаю, как мне уйти. А вообще, это так не работает: требовать от человека, чтобы он со всех сторон был хорош. Достаточно и того, что он хорош по отношению к тебе. — Знаешь, что общего у твоей зависимости к Сону и у наркотических веществ? — То, что их нельзя бросить? — Нет, — качает головой Чонвон, не имея возможности расслабить лицо, — то, что ты уверен, будто сможешь бросить их обоих в любой момент. Но это не так. И чем дальше ты будешь заходить, тем сильнее увязнешь, — его произношение совсем истончается, становясь едва ли разборчивым от сонливости и опьянения. — В людях хуже, чем в наркотиках, потому что аналога наркодиспансера для тяжело влюбленных не придумали. Но когда ты опомнишься, дороги назад уже не будет, — качает указательным пальцем Чонвон, вытянув его перед лицом повисшего на себе Хуна. — Зыбучий песок твоего упрямства затвердеет, похоронив тебя в себе. Сонхун только пожимает плечами и проходит мимо, отпустив свою подставку — первый ступает на спуск за камнями, ведущими вниз, пока Чонвон увязывается за ним, едва ли не спотыкаясь и чудом не угождая в реку; Пак рефлекторно его ловит за руку, подтягивая на себя. — Послушай меня! Я видел уже много таких, и они все считали себя и свою психику бессмертными, как и ты… — Чонвон продолжает держать в руках бутылку крепче и лучше, чем самого себя. — Ты пойми… — вздыхает Сонхун, — если я наберусь сил, то обязательно брошу всё, что мне вредит, — о, где-то Чонвон уже такое слышал. — Но если я брошу Сону-хёна, да ещё и сейчас — этим я наврежу себе гораздо сильнее. Я буду жалеть. Потому что никогда не прощу себе расстояния. Отталкивая меня он только притягивает, но кем я буду, когда уйду первым, хотя первым же к нему и пришёл? — Ммм… Есть идея! Один хороший способ, как его разлюбить. Представь, что он кричит маме, чтобы она принесла ему водички. Отпустило? — Хён не может. У него тоже нет родителей, — хмурится Сонхун. — Тебе то самому это помогает? — Да не шибко в принципе. Даже если представить, что Чонсон кидает в свою жену нестиранные носки, хотя он так скорее всего не делает, меньше от этого его любить Чонвон не станет. — Ладно. Тогда… — продолжает перебирать варианты школьник. — Тебе вот совсем не страшно, что другие люди подумают о твоей ситуации? — Нет. — Тебе так всё равно на чужое мнение? — Я просто понимаю, что не могу это контролировать. То, что другие люди плохо или неправильно о тебе думают — это их проблема. А для меня главное, что я на стороне хёна. Они ничего о нём не знают. И вообще, прежде чем кого-то судить — надо пожить в его шкуре. А поскольку это как минимум невозможно и уже со старта лишает всякого смысла критиковать, — вздыхает Пак, несвойственно себе высоко задирая голову, — пусть все критики завалят своё хлебало. Сонхун отбирает бутылку и делает ещё парочку крепких глотков, чтобы набраться смелости и спросить у Чонвона о том, что парень сказал ему ещё в их первую встречу.

«Хочу, чтобы человечество вымерло»

— Лучше ты мне расскажи, почему хочешь, чтобы человечество вымерло? Я думал, ты хочешь покинуть этот мир один. И ответ оказывается донельзя прост. — Потому что я не хочу уходить один, словно какой-то слабак… Люди говорят, что это инфантильный подход, но лично Сонхун видит в этой мысли только трагедию. Другие не осознают, насколько плохо всё может быть в чьих-то глазах. Жизнь тоже, как и люди — не плохая и не хорошая. Для каждого она своя, и пока добра к одним, жестока к другим. Но Сонхун вступает Чонвону как глоток свежего воздуха. Насколько важно иметь друзей, которые не имеют на тебя видов и ничего не требуют? Сонхун показывает на своём примере. Он ему — своеобразное безопасное место, где поймут и не обидят. Потому что по-настоящему любящим и любимым, в свою очередь, не остаётся ничего, кроме как обижать. Чонвон не зря обнадёжился, что проведёт Новый год не один. Пьяный или трезвый, теперь у него есть Сонхун — друг или никто — теперь у него есть Сонхун. И он не умрёт в одиночестве, как и от одиночества — тоже. Они бродят вдоль края реки и продолжают пить. Сонхун, кажется, даже теряет один из своих кроссовок, неумело делая вид, что всё в порядке, пока едва ли ковыляет по земле своей замёрзшей ногой. Как и игнорирует тот факт, что их с Чонвоном жопы за эти несколько часов успевают побывать абсолютно во всех краях прибрежной части города: и на лавке, и на земле, и чуть ли не в воде, и на периллах, и на качелях в речном парке. Мир запоминает их тени активно двигающимися у воды, как будто сейчас июнь, а не самый конец осени — и они стоят у порога потепления, а не похолодания. Пару раз чуть ли не падая сам, Пак умудряется словить и Чонвона, который, видимо, всё это время стремится своим носом к воде, а когда понимает, что его спасли и пытаются обнять (похоже, на Сонхуна так влияет алкоголь), вместо слов благодарности засыпает парня напротив бранью, напоминая о том, что «вообще-то я люблю Чонсона-хёна», чтобы получить на это единственное «я знаю» и такое же «а я люблю Сону-хёна» и ответное напоминание об осведомлённости. Они, чуть ли не устраивая марафон вдоль всего побережья реки, совсем теряют счёт времени, готовые прошагать весь Сеул. И сил на это, как будто, хватит, пока они вместе и могу говорить обо всём на свете. Однако заканчивает пятая точка Сонхуна на автобусном сидении, и, почему-то, когда он открывает глаза — на улице по-прежнему темнота, а Чонвона рядом уже нет. Он, наверное, ушёл к своему Чонсону, — думает Пак, пускай блэк-аут в голове только начинается в этой точке и уже не позволяет вспомнить, в какой момент они с собутыльником сели в разные автобусы. Не то чтобы Сонхун когда-либо отличался зависимостями или же прочими пристрастиями к алкоголю (к нему был скорее равнодушен), но сегодня, видимо, в порыве спора, напился в пух и прах. До такой степени, что сел в последний за сегодня автобус, который привёз его в противоположную от места ночлега, то есть воновой квартиры, сторону. К району Сону. Отсюда, правда, нужно пройти ещё несколько кварталов и подняться на холм, но одно другому не мешает. Ни факт того, что Сонхун еле стоит на ногах, ни факт того, что идти домой он сегодня не собирается — даже если хён его к себе не пустит и придётся ночевать у него на пороге, как собака, которую выгнали на улицу в зимнюю ночь. Конец ноября ничем от неё не отличается. Голова кружится. Стылый ночной воздух помогает алкоголю чуть выветриться, вселяя уверенность в движениях, и, игнорируя момент излишней смелости и уверенности, которую добавляет градус (ни то горки, по которой идёт подросток, ни то лишнего процента в крови) — в целом Сонхун может поверить в то, что поразительно быстро трезвеет. Вместо приветствия на входе во дворы он видит лишь: «Влюбляйся, но никогда не люби», — фразу, что встречает его на одном из заборов.

«Не повторяй старых ошибок».

«Отбрось грабли». Весь бетон в граффити. Великие умы не появляются на телевидении и не сверкают гласными в книгах — пишут цитатами на заборе, и оказываются слишком точны, чтобы никто с ними не поспорил. Всё только что и учат не вставать на те же грабли, ведь им самим так лучше. Да и то быть может вряд ли. Надписи от заборов, до асфальтов и дверей подъездов снова и снова заставляют Сонхуна вспоминать Чонвона. Он тоже много чего советует, но что-то ему подсказывает, что от следования выученным правилам совсем не становится счастливее сам. Лёд тает, что-то новое рождается в Сонхуне, потому что хочется действовать наперекор всем озвученным и прочитанным советам. Что-то яркое, живое в нем — распространяется и течет по тротуарам, но наверняка останется на дне. Разговор о смертях на Хангане многое переворачивает в восприятии жизни. Почему-то Сонхуну после общения с Чонвоном, который устал жить — хочется жить ещё больше, чем раньше. Спешить делать это рядом с Сону-хёном, пусть даже на этих серых, плохо освещённых улицах. Можно было бы их осветить и расскрасить, разве нет? Почему ещё люди любят зарисовывать стены и заборы спальных районов? Почему никто не стирает их письмена? «Я тоже однажды уйду с этих улиц, и у них обо мне останется никакой памяти»

«Разве что если я не разрисую их в стрит-арт, за который посадят»

«Или не сломаю сталь за забором, который ещё не скоро починят» С людьми это работает так же. Надо внутри них что-то ломать или портить, чтобы запомниться. Если хочешь запомниться навсегда. Необязательно по-плохому, просто надо что-то поменять. Сонхун станет для Сону-хёна лучшей в его жизни переменой. Подросток проходит мимо фонарей, одного за другим, поднимаясь всё выше по склону и видя горящий вдалеке город. Правда, отсюда уже не увидеть Хангана. Фонарей тем временем становится всё меньше у него на пути, а улочки становятся всё уже, темнее и круче в поворотах, — так и не знаешь, поджидает ли тебя кто за новым углом, но Сонхун, словно пытаясь слиться с окружающей средой, мимикрируя, натягивает капюшон до упора, скрывая юность своего лица. В таком виде заметно лишь атлетическое телосложение, сильную сутулость и походку вразвалочку. Если к нему кто и подумает пристать, то испугается явно не Пак. Однако многое выпадает из ожидаемого расклада. Сверяющийся по табличкам с адресами, на подходе к дому Сону подросток останавливается, когда до нужного адреса остаётся совсем ничего. Какие-то жалкие цифры. В отдалении Сонхун может разглядеть знакомый силуэт — узнаёт его из тысяч и миллионов не только по плохо прокрасившимся в коричневый розовым прядям. Знакомый лик стоит в центре группы из порядка пяти мужчин, единственный из них освещённый светом одинокого фонаря — наверное, хён успел добежать до него быстрее, чем его догнали в переулке. Но, увы, в отличие от остальных, именно к этому источнику света не приделано ССТВ-камер, которых достаточно в этом районе, как и не стоит никаких спасательных кнопок на столбах. Район, в котором живёт Ким, сам по себе так себе, но чем выше по склону — тем меньше важных для жизни удобств. Хотя бы таких, как приборы для вызова помощи. Самое худшее в этом всём — то, что Сонхун может примерно распознать лица мужчин вокруг Сону, как знакомые — минимум двоих из них он уже видел неподалёку от дома хёна, может, даже выходящими из его подъезда. И именно о них Пак думал, когда обнаружил в квартире старшего остатки «клиентской базы». Может, все те бутылки со шприцами и остальное — принадлежали не ему? — Я же говорю, что сегодня у меня не рабочий день! — А разве во время работы ты делаешь что-то такое уж сложное? — так и не выпуская сигарету из зубов, хмурится крупный мужчина, за которым становится почти не видно Кима, стоит только ему сделать шаг ближе. — Да-да. Сколько можно отдыхать, Сону-я? — переговариваются они пока что спокойно, явно не желая, чтобы соседи вызывали полицию. — Мы по тебе соскучились. — И доплатим с лихвой, — дополняет один из них. — Меня это не интересует, — качает головой парень, отступая назад, но они продолжают его преследовать расслабленной походкой, так и намекая, что не побегут за ним, если побежит сам Сону: всё равно доберутся до его дома рано или поздно, а снаружи не останутся и без приглашения. Они же там уже не единожды бывали, как гости. Пускай не всегда званые и желанные. Очевидно, что Сону знаком с ними не понаслышке. Самым правильным решением в жизни Сонхуна было бы элементарное — не лезть сюда, но.

«Он относился ко мне так, как умел, потому что мир относился так к нему, но если я продолжу отвечать ему той же стороной монеты, которую ему показали — он совсем прекратит верить в существование противоположной. А убедится в том, что был прав, дорисовывая миру тёмных красок, и совсем прекратит надеяться на то, что может быть как-то по-другому.

А я так не хочу»

Сонхун всё продолжает думать о своём, с точки, в которой стоит, не слыша подробностей диалога. Но зато видя, как некомфортно себя ощущает его старший, а те бугаи явно не понимают слова «нет». Вокруг головы хёна покачиваются сухие ветки деревьев, по бокам стоят высокие каменные заборы соседей, из-за которых никто даже не увидит, что живая душа посреди улицы, в шаговой доступности — нуждается в помощи. Всем будет плевать, даже если услышат его крики, и Сону это наверняка знает, а потому кричать даже не думать. Смысла нет. На фоне толпы мужчин взрослый по паспорту Ким выглядит как никогда хрупким, маленьким и абсолютно беззащитным — сердце Сонхуна, по-прежнему младшего на десяток лет, обливается кровью. Хуже всего осознавать, что ты ничего не можешь сделать и никак не способен помочь. Хотя, если так задуматься — почему это не способен? На таком приличном расстоянии Сонхун может разглядеть, как его Сону-хён напуган, а подросток… Не намерен стоять в стороне. — Эй, там, — к удивлению звучит не из уст окруживших парня мужчин, а именно изо рта Сонхуна, который окончательно теряет свой страх. Однако дело не в количестве выпитого алкоголя, — в том, что он поступил бы так и на трезвую, и на полностью сознательную голову. Он бы переубивал всех к чёртовой матери, веся чуть больше шестидесяти килограмм (высокий мешок с костями), будучи один против пяти и совершенно не умея драться на уровне взрослых, потому что петушиные бои школьников на фоне настоящих чуть ли не прожженных бандитов, способных бить по-настоящему жестоко и, что главное, до смерти — детский лепет. Лучше поздно, чем никогда — Сону замечает Сонхуна, когда мужчины чуть подвигаются, чтобы обернуться на звучание хриплого голоса, и тут же удивляются тому, насколько неожиданно молодое лицо у его обладателя, когда то выглядывает из-под ткани капюшона. По лицу Сону не скажешь, что он рад присутствию Сонхуна или же обнадёжен перспективой спасения. Кому кого теперь придётся спасать?.. Сомнительно, что из всех, кто мог бы ему помочь (а Ким не ждал помочь совершенно), шатен ожидал увидеть здесь именно знакомого себе подростка. «Уходи отсюда», — понимая, что здесь совсем скоро случится, шепчет Сону в последние секунды до того, как станет слишком поздно, но его голоса парень уже не слышит. Ибо для Сонхуна уже стало. Он не поступит умнее, чем мог бы. Уже нет. Если бы под вопросом стояла безопасность хёна, Сонхун бы полез в эту драку даже ценой собственной жизни. Что он делает прямо сейчас, нарываясь на неприятности — все, принадлежащие Сону — чтобы забрать их себе. — А ты кто такой, а? — кривит лицом мужчина, обративший на подростка внимание первее остальных. — Тоже клиент? — Допустим, и что с того? — Пак пытается звучать уверенно, пока слышит, с каким скрипом сжимаются его собственные кулаки. Шевелятся желвками, мутнеец широкие зрачки, заплывая темнотой. Злость закипает, как вода в кастрюле на кимчи-ччиге. — Тебя случайно не учили слову «живая очередь»? — на слово верит ему один из клиентов, возражая разве что тому, что паренёк, кажется, ломится без очереди. — Ким Сону, знаешь ли, популярен в наших кругах. Ни у кого не возникает сомнений, что услугами Сону могут пользоваться и молодые, столь смазливые люди, как стоящий перед толпой, безоружный парень в капюшоне — в конце концов в том, что молодому телу нравится второе молодое, нет ничего такого, но. Это не значит, что он получит какие-то привилегии на фоне остальной клиентуры. Мужчины могли бы поставить его на место, но пока что дают шанс вразумиться самому, напоминая о простых вещах: подожди, пока с ним закончим мы, и будешь следующим. Мысль об этом делает больно, — Пак не желает думать ни о чём и ни о ком, коли они делают всё это с его старшим. Даже если Сонхун станет последним подонком — только он может находиться рядом с хёном. Спать у него под кроватью, как домовой, прятаться в шкафу, как скелет, ползать в его ванной под плиткой, как чешуйница, ходить за ним по пятам, как призрак, или же в ожидании проводить часы на коврике для ног, как последняя псина. Но не они. Никто из них. Алкоголь прибавляет не то что смелости — её и прежде хватало — а чего-то наподобие переоценки собственных способностей. Зря Сонхун так сильно верит в себя — это играет с ним злую шутку. Всё происходит быстро, беря своё начало с того, что мужчины, завидев упёртость Хуна и тот факт, что сдвигаться с места и позволять бугаям уводить Сону за собой он не намерен — медленно теряют интерес к своей прежней жертве (не навсегда, к сожалению). Тут же разворачиваясь к подростку, один из них, подоспевший, начинает на удивление мягко пинать ладонью его плечо (пускай пока что не бьёт), тем самым делая на Сонхуна крупные шаги и пытаясь разбудить в нём хотя бы инстинкт самосохранения, который мог бы заставить подростка попятиться и в конечном итоге сдаться, если жизнь ему дороже всего прочего. Как считают эти мужчины, умирать за секс с Ким Сону в первых рядах — так себе идея. Но в том, что именно это его ждёт, если парень не отступит вовремя — придётся предупредить, так сказать. Но Пак не прислушивается к этому намёку и просто останавливается, замирая, как вкопанный, даже когда его шпеняют, по-хорошему предлагая свалить. Что ж, значит будет по-плохому. И отныне на него, парня с таким-то уровнем ничем не подкреплённой наглости, обращают внимание и оставшиеся четверо. У Сонхуна ни ножа, ни пистолета, — только кулаки, что сомнительны против целой группы взрослых тел. Сону, оставшемуся позади с мешком продуктов в руках, нет смысла куда-либо бежать, так как мужчины, скорее всего, из той самой сферы, и знают не только где он живёт, но и где мог бы спрятаться, — всё равно из-под земли достанут. Времени объяснить это Сонхуну, как и то, что они никуда не спешат, а разобравшись с ним снова вернутся к своей цели — нет. Жертвы глупого подростка, к сожалению, окажутся напрасными. Это можно предсказать уже сейчас. И Сону остаётся лишь наблюдать за тем, как его предсказание поэтапно сбывается. Первый удар совсем скоро приходится в сонхунову челюсть, но почему-то боль не ощутима им до конца — о произошедшем догадывается только тело, и то, запоздало. Выброс адреналина делает своё, заставляя Сонхуна не бежать, а нападать в ответ. Как минимум потому, что его отбрасывает чуть ли не на асфальт по инерции, но на ногах подросток, которого явно щадили, когда прописывали впервые — умудряется устоять. — Ого, ничего себе, какой крепкий, — хохочет ударивший его мужчина, разминая кулак для новой порции. Это позволяет ему наброситься на одного из бугаев в ответ (почти сразу становится понятно, что это было ошибкой, но не Сонхуну, а наблюдающему за этим Сону, который почему-то не спешит убегать), но тут же столкнуться с тем фактом, что изначально его противник был не один. Завидев упорство подростка, подключаются и все остальные, вместе с Паком забивая и на негласное правило «нельзя нападать на одного толпой». Этим можно всё, чего Сонхун, может, и учёл, но сделал неправильно выводы. Слово за слово, и контроль полностью теряется — начинается то, что уже невозможно остановить. Численность, опытность и агрессия мужчин не оставляют подростку шансов. Отпечатки грязных подошв везде — на лице, на животе, на надтреснутых рёбрах. От очередного пинка по голове, как готов поклясться Пак, он видит звездопад в пустой коробке. В его картине мира звёзды всё угасают и падают с потолка, названного небом, пока сегодняшняя дата угрожает стать украшением на надгробии. Город вдалеке и заводской дым из пригорода так и остаются будто бы нарисованным, мигающим запоминается единственный в переулке фонарь над несколькими головами, одна из которых жутко неудачно ударяется об асфальт, треща с пошатывающим кости отзвуком. Цепляясь за взгляд, из всех на линии жилого здания остаётся горящее окно — одиноким. Но Сону-хён не будет таким никогда, пока Сонхун жив. Вот он и не умрёт сегодня. Особенно жалко то, что станет с Сонхуном после, потому что не должно такое красиво лицо превращаться в то, во что превращается под чужими рифлёными ботинками. В кровавое месиво. Пак не уверен, что он до конца осознаёт происходящее, когда на него, с разбитой головой, уже не способного что-либо сделать — ни ударить в ответ, ни защититься — продолжает сыпаться бесконечное количество тычков. Хотя ему едва ли не выбивают зуб, заставляя сплёвывать кровь на асфальт и скручиваться в попытках прикрыть жизненноважные органы. Мужчины продолжают наносить удары, уже не глядя куда, когда все пятеро бьют поваленное на землю тело ногами, пусть сами получили столько раз, сколько было возможно, пока Сонхун тянул к ним свой кулак. Так и не скажешь, что это его били, пускай тем всё закончилось, потому что Пак тоже вмазал им за своего Кима. Хотя бы немножко. Сонхун откашливает более крупные сгустки, когда резкий удар попадает ему в солнечное сплетение, и вскоре его болезненные стоны превращаются в предсмертное кряхтение, если судить только по звукам. Сону, прежде потерявший всякий интерес к окружающим его вещам, впервые за долгое время испытывает настоящее чувство страха и сожаления по чужой глупости. А потому и не выдерживает в стороне больше ни секунды, хотя будь он в себе — в покое и безразличии — не шелохнул бы ни пальцем, ни связкой, рассчитанной на крик, до самого конца. Ким пару раз оглядывается, снова набирает побольше воздуха в поиске людей, которые могли бы откликнуться на его прежде никак не озвученный голос. Ради одного себя он никогда бы не позвал на помощь. — Прекратите, вы убьёте его!

Помогите!

Кто-нибудь!

Помогите!

А сейчас, наплевав на всё, Сону истошно орёт на фоне, пока осознание времени окончательно теряется за Сонхуном, потому как следом за голосом Кима доносится ещё и звучание полицейской сирены — оно остаётся где-то вдалеке, и Пак не уверен, что доживёт до момента, когда машина доедет до этого места. Перед глазами всё кружится, а в груди надрывно дерёт — картинка доходит до мозга с сильным запозданием, отстаёт от звуковых эффектов, и Сонхун окончательно теряет связь с телом, ощущая себя, как в кино. Спасибо хоть, что помимо чёрно-белого остаются цвета. Так Сонхун может увидеть крас(н)оту заплаканных глаз Сону, оказывающихся прямо перед собой, лучше. Как и собственные залитые кровью, наплывшей со своего разбитого лица, ладони. Перед полной отключкой.