Вы еще молоды, Евгений

      Моя мама всегда была против насилия. «Любой конфликт можно разрешить словами», — говорила она. Они часто спорили с отцом из-за этого. Он недолго размышлял о том, нужно ли ему ехать на войну. Для него никогда и не было другого варианта. Мама плакала, уговаривала его остаться, а отец лишь улыбался и говорил, что обязательно вернется. И это было единственное обещание, которое он не сдержал. Он погиб в самом начале войны. Мне всегда хотелось верить, что он умер, как герой, сражаясь за Родину и людей, которых любил, но правды я не знал. Даже если генерал, сообщивший маме эту новость, и сказал ей причину смерти отца, она никогда не рассказывала мне, а я боялся у нее спрашивать. Я боялся, что малейшее упоминание об отце убьет ее окончательно. Она любила его невероятно сильно. Мне кажется, она перестала жить в тот самый момент, когда он погиб. Она протянула еще три года — хмурая, уставшая, бледная тень моей матери. Она жила ради меня, потому что я был единственным, что она еще любила в этой жизни, хотя каждый взгляд на меня причинял ей боль: я слишком сильно напоминал отца. Она постаралась вырастить из своего сына достойного человека. «Любой конфликт можно разрешить словами» … Возможно, всю свою жизнь я ошибался, полагая, что похож на нее. Она была добрее, честнее и лучше меня, но она была мертва. А я был сыном своего отца, который никогда бы не позволил безнаказанно ходить по земле человеку, обидевшему того, кого я любил. События разворачивались слишком быстро. Вот я держу письмо от Пьера Мартинеса, в котором он просит руки и сердца моей сестры. Я читаю эти строки, сквозь которые можно увидеть его мерзкую ухмылочку. Я узнаю, что его помолвка с Кристиной Оберн была со скандалом разорвана. В следующее мгновение начинают приходить другие письма, в основном от семьи Обернов. Письма с насмешками, оскорблениями, угрозами… Елена плачет. Я вышел из дома и заметил, что на улице еще темно — странно, мне показалось, что уже давно утро и прошло куда больше времени, чем пара часов. Хотя, возможно, уже успел наступить и пройти еще один день — я не знал. Я потерял счет времени. Я ехал в «Историческое общество». Почему-то я был уверен, что найду Мартинеса там. Вся эта ситуация была не более чем провокацией, но я не понимал, зачем ему это. Это было слишком низко даже для него, ведь Елена не была ни в чем виновата. Не мог же он всерьез надеется получить благословение моего дяди? В «обществе» было все так же тихо. Я старался ни одним скрипом, ни одним неверным шагом не нарушать эту тишину. Я медленно передвигался по коридорам «общества». Это место было моим вторым домом. Я знал, что случится дальше. Я предполагал, что это мой последний визит в «общество». Сейчас я мысленно прощался с этим местом, но не чувствовал никакой особенной печали по этому поводу. Наверное, глупо ждать особенных чувств от прощаний. «Нельзя понять, что теряешь, не потеряв этого окончательно», — это тоже были слова моей матери. Из одного из помещений института раздавались голоса. Я заглянул внутрь в надежде найти Мартинеса, но обнаружил внутри троих молодых людей. Кажется, все трое были удивлены моему визиту: я действительно редко общался с кем-то в «обществе», кроме Пьера и Евгения, предоставляя Мартинесу право раздавать указания младшим членам этой организации. Двоим из сидевших в комнате парней вряд ли было больше двадцати лет. Один из них был обладателем длинных черных волос, падавших ему на плечи, и густых бровей. Второй был полной его противоположностью: его волосы были светлыми, а брови практически отсутствовали. Издалека он напомнил мне Мартинеса. Кажется, сам парень тоже замечал это сходство, потому что носил такую же прическу, как и Пьер. Что уж говорить, Пьер был неким образцом для подражания у молодых парней. Третий присутствующий был старше остальных, ему было лет двадцать пять. Его коричневые волосы были коротко подстрижены, а щеки покрывала щетина. Я точно уже видел его раньше, но не мог вспомнить его имени, поэтому оказался в несколько неловком положении, когда он заговорил. — Добрый вечер, Александр! Мы не ожидали застать Вас здесь так поздно, — у этого человека, кем бы он ни был, был низкий красивый голос. — Добрый вечер, — как можно более вежливо ответил я. — Пьер Мартинес здесь? Парни переглянулись, и мне совершенно не понравилось, как они это сделали. — Да, он в библиотеке, — ответил черноволосый. — Мы сожалеем о том, что случилось с Вашей сестрой, — добавил старший. — Я уверен, что она достойная девушка, и глубоко презираю француза за то, что он оклеветал ее. Двое младших удивленно посмотрели на него, но ничего не сказали. Похоже, они были другого мнения. Мне стало противно от этой мысли, а вот поведение старшего вызывало уважение. Внезапно меня осенило. — Простите, мы, кажется, не знакомы. Как я могу Вас называть? — обратился я к своему ровеснику. — Петр Таль, — он протянул мне руку. — Хорошо, Петр, могу я попросить Вас пойти со мной? Таль удивленно посмотрел на меня, однако согласился. Мы застали Пьера в той же комнате, где я видел его в последний раз целую вечность назад. Могло сложиться впечатление, что он и вовсе оттуда не выходил. Даже книгу он, кажется, читал ту же самую. Устроить такой большой скандал, не выходя из комнаты — слишком даже для Мартинеса. Когда мы вошли, он поднял свои большие голубые глаза, всем своим видом пытаясь, видимо, показать свою невиновность. На меня его ангельский вид не действовал. — Пьер, я требую от Вас извинений за оскорбление, нанесенное моей семье, — твердо сказал я. — Разве любовь является оскорблением? — пожал плечами Мартинес. — Вы не смеете оправдывать свой поступок любовью! — воскликнул я. — Моя сестра только вышла в свет, этот случай оставит след на ее репутации. Пьер лишь снова равнодушно уткнулся в книгу. «Он меня провоцирует», — подумал я. Он хочет, чтобы я поступил так, как должен поступить, хотя я и не знал, зачем ему это. Что ж, я собирался дать ему то, чего он хочет. — Вы отказываетесь приносить извинения? Вы понимаете, что в таком случае я вправе требовать от Вас ответа за Ваши действия? Пьер молча кивнул. — Петр, не сочтите это неуместным, но могу я просить Вас быть мои секундантом? — спросил я. Петр слегка опешил от такого заявления, но согласился. Другого я от него и не ожидал. Мы вместе вышли из библиотеки, и я дал ему все необходимые указания по поводу дуэли, попросив устроить ее как можно быстрее. — Я должен буду переговорить с секундантом Пьера и потребовать извинений, — сказал Петр, — но я не думаю, что он захочет извиняться. Я кивнул ему, разрешая действовать так, как он сочтет нужным, и лишь попросив сообщить мне сразу, если в извинениях будет отказано. После этого я отправился домой. Было давно уже за полночь, и я порядком устал. Однако уснуть у меня долго не получалось. Я все думал о последних событиях, о предстоящей дуэли, о том, что станет с «обществом» в случае моей смерти. Меня не покидало зловещее предчувствие. Именно поэтому я не захотел видеть Евгения своим секундантом. Я знал, что погибну на этой дуэли. Я не мог допустить, чтобы на глазах Евгения погиб еще один друг. Я попросил Петра никому пока не говорить о поединке, и сам не собирался сообщать о нем. Даже Елене я ничего не сказал: бедняжка только что успокоилась, я вовсе не хотел, чтобы она начала заранее оплакивать своего защитника. Конечно, я не мог ожидать от Мартинеса такого же молчания и полагал, что утром о дуэли будет известно всему Петербургу. Что ж, значит, я разберусь с этим утром.