Вы еще молоды, Евгений

      После того как Александр ушел, Евгений еще долго думал о его словах. Он пообещал Лисянскому поговорить с Анастасией и не собирался нарушать это обещание. Евгений понимал, что Александр был абсолютно прав, но что-то все-таки мешало Евгению взять жизнь в свои руки. Было ли это чувство вины и мысль о том, что всем, кого он хоть немного любил, он в итоге приносил несчастья? Возможно. Однако нарушать данное обещание было слишком даже для Евгения, поэтому, когда дверь за другом закрылась, он отправился приводить себя в порядок. Таким образом, утром следующего дня он выглядел достаточно хорошо, чтобы отправиться к Анастасии. Дождь, шедший всю ночь, к тому времени прекратился. На улице по-прежнему было пасмурно, а улицы тонули в лужах, но солнце слегка выглядывало из-за туч. Онегин счел это хорошим знаком. Карета быстро довезла его до поместья Анастасии. Он несколько боялся не застать графиню дома. Для него этот визит был важным шагом, и Онегин не думал, что сможет решиться на него повторно. Он осторожно шел по саду графини, стараясь на запачкать светлую одежду, когда краем глаза заметил темное пятно справа от себя. Пятно и оказалось графиней Фрезен, сидевшей в маленькой беседке в собственном саду. Она снова носила закрытое черном платье, ее волосы были собраны в строгую прическу. Сейчас она напоминала ему ту девушку, которую он встретил в «Историческом обществе» полтора месяца назад: закрытую, холодную, недоступную. Не в женщин-загадок ли влюблялся Евгений? Но Анастасия больше не была для него загадкой, а все же он не стал любить ее меньше. — Евгений, какая неожиданная встреча! — в ее голосе не было ни намека на теплоту. Евгений испугался, что она не примет его объяснений, что отвергнет его, не захотев не только его любви, но даже его дружбы. Но все же он стоял в ее саду, и отступать было поздно. — Здравствуйте, Анастасия, — он постарался, чтобы его голос звучал уверенно. — Я хотел поговорить с Вами. То, что я хочу сказать Вам, следовало сказать давно. Вы заслуживали большего, чем нескольких холодных слов, и я должен был тогда хотя бы попытаться объяснить Вам… Но сделанного не воротишь. Я здесь, чтобы исправить ошибку — если еще могу, конечно. Когда Вы спросили меня, как я отношусь к Вам, я вовсе не хотел Вам врать, но пытался защитить Вас, боялся причинить Вам вред. В этом была моя ошибка. Сейчас я говорю Вам правду, а Вы вправе сами решить, как поступить с этой правдой. Я люблю Вас. Онегин медленно приближался к ней, пока говорил: он хотел, чтобы Анастасия его услышала. Сейчас он стоял совсем рядом с ней и мог во всей красе видеть ее реакцию. Первые несколько секунд вообще ничего не происходило, ни один мускул не дрогнул на лице непреклонной графини. Она только продолжала смотреть Евгению в глаза. Возможно, она пыталась понять, не врет ли он. Евгений выдержал ее взгляд и заметил, что глаза Анастасии уже не были такими холодными. Черты ее лица смягчились. Она сказала только «И я люблю Вас, Евгений», но этого было более чем достаточно. Евгений осторожно взял ее за руки, как будто боясь спугнуть сладкий сон. Она была здесь, с ним, и она его любила. Онегин еще никогда не чувствовал себя таким счастливым. Знал ли он вообще до этого момента, что такое счастье? Он сделал то, что уже давно должен был сделать. Он поцеловал Анастасию.

***

Как я и предполагал, Пьер отказался извиниться. Дуэль была назначена на утро следующего дня. Петр сообщил мне эту информацию в полдень, оставив меня наедине с незаконченными делами. Прежде всего я решил поговорить с дядей. Я не хотел заранее волновать тетю с кузиной, но обязан был объяснить ситуацию человеку, который заменил мне отца. Я застал его за письменным столом в его комнате. Он выглядел хмурым и напряженным, как и вся семья Франтц сейчас — спасибо Мартинесу. Лена напоминала мрачную тень, пугливо передвигающуюся по дому. Я представить себе не мог, что с ней сделает моя возможная смерть. Я и не хотел представлять. — Дядя, могу я поговорить с Вами? Он повернулся, и я заметил, какое у него уставшее лицо. Он сильно переживал за дочь. Я вдруг подумал, что если бы я не вызвал на дуэль Пьера, то это пришлось бы сделать ему. Мой дядя выглядел хорошо для своих пятидесяти лет, но это не значило, что его здоровье было таким же хорошим. Дуэль означала бы для него верную смерть. Даже более верную, чем для меня. — Моя дуэль с Пьером Мартинесом назначена на следующее утро, — я старался произнести это медленнее, чтобы дядя точно осознал сказанное, но не был уверен, что у меня получилось. Он посмотрел на меня тяжелым взглядом. Он ничего не говорил. — Моим секундантом будет Петр Таль, — продолжил я, не желая слушать напряженное молчание. — Я мало знаком с ним, но он кажется мне достойным человеком. Я снова прервался, наблюдая за его реакцией. Дядя был очень рациональным человеком, не любившим тратить времени и слов впустую, но сейчас его молчание было неправильным. Всю вокруг было неправильным. Я не мог этого терпеть. — Я должен был вызвать его, дядя! Он поступил с моей сестрой ужасно, и это случилось на моих глазах. Я виноват в случившемся не меньше его, я должен был ее защитить! Дядя продолжал молча смотреть на меня. Затем — все так же в тишине — он встал, подошел ко мне и обнял. Я никогда бы не подумал, что этот человек может быть сентиментальным. Я знал, что он любил меня, но он был не из тех, кто открыто выражает свои чувства. Это объятие дало мне понять больше, чем все слова, которые он мог бы сказать. Может, поэтому он меня обнял? Так было проще. И правильнее. Наконец, он отстранился, все еще держа меня за плечи и смотря мне в лицо. Мне показалось, что в его светлых глазах стояли слезы. — Когда твоя мать умирала, — медленно начал он, — она попросила меня защитить тебя. Она была бы против того, что ты собираешься сделать. Но если ты считаешь, что так правильнее — иди и стреляй. Возьми мой пистолет. — Дядя… «Историческое общество». Я бы хотел оставить его Вам и Елене, если оно ей когда-нибудь понадобится. Позвольте Евгению Онегину и Анастасии Фрезен работать там. Не думаю, что у меня будет время написать завещание… — Не думаю, что оно тебе понадобится, — слабо улыбнулся дядя. Шансы пятьдесят на пятьдесят: я неплохо стрелял, Пьер тоже. Все должен был решить случай. Но я не хотел, чтобы дядя надеялся на лучшее. Не хотел даже попытаться его успокоить. Мне было проще уйти, сказав лишь только то, что должно было быть сказано. Уйти, не прощаясь. Я не решился взять Евгения секундантом еще и по этой причине. Я не знал, куда попадет пуля, если она попадет в меня. Хуже всего, наверное, будет умирать у него на руках: тогда мне придется что-то сказать, и позаботиться о том, чтобы это были не самые глупые последние слова в мире. Господи, о чем я думаю? Я не сказал ничего и Анастасии, хотя она и была самым близким мне человеком после семьи. Она попыталась бы меня остановить, она не слышала бы никаких аргументов, она, чего доброго, отправилась бы к самому императору с жалобой на меня, рассчитывая спасти мою жизнь. Мою жизнь могла спасти только удача. Я хотел, чтобы так было. Я не хотел писать прощальных писем этим двоим. Мне это казалось бессмысленным: все, что я не решился сказать при жизни, было неправильно упоминать после моей смерти. Наверное, они бы со мной не согласились. Наверное, они хотели бы, чтобы я оставил письмо, которые для них выглядело бы, как послание с того света. Я не хотел этого. Один раз за этот бесконечно долгий последний день в моей жизни я сел за стол с намерением что-то написать. Я очнулся спустя какое-то время в полной темноте с таким же чистым листом бумаги. Я отложил его и лег спать. В этот раз сон пришел сразу — возможно, мой организм понимал, что этот сон может стать для него последним. Проснувшись, я первым делом посмотрел на часы. Было еще очень рано, но уже пора было собираться. Я оделся и взял пистолет. В моих планах было тихо выскользнуть из дома, пока никто не проснется и не заметит меня. Я знал, что дядя не станет никому говорить о дуэли без моего желания, поэтому в моих интересах было исчезнуть как можно тише. Однако в гостиной внизу меня встретила Елена. Она смотрела на меня красными заспанными глазами, а потом разрыдалась и бросилась ко мне. — Ты не должен этого делать! — кричала она. — Не смей, даже не думай! Я того не стою, никто не стоит твоей жизни! Алекс, я знаю, что не смогу жить без тебя. Если ты умрешь, я покончу с собой, слышишь? Не ходи туда, пожалуйста, Алекс! Она то говорила шепотом, то срывалась на крик. Она плакала у меня на руках, а я пытался ее успокоить, поглаживая по ярко-рыжим волосам — они путались у меня в пальцах. Она вся дрожала, и я боялся, что она перебудит весь дом. Я не знал, откуда ей было известно о дуэли, и не знал, что сказать, чтобы ее успокоить. До поединка еще было много времени, но все-таки она меня задерживала. Я любил ее, но мне было слишком больно смотреть, как она плачет. — Тише-тише, — говорил я. — Я никуда не пойду. Вот видишь, я уже возвращаюсь в спальню. И ты иди спать, тебе точно нужно выспаться. Я врал ей, а она, кажется, мне верила. Она не была настолько наивной, и, мне кажется, ей просто хотелось мне поверить. Впрочем, я никогда не врал ей до этого. Быть может, как и моему отцу, мне было суждено не выполнить только свое последнее обещание?