Приходи в пять двадцать. Куда угодно, только не опаздывай.

— Тебе необязательно отвечать мне, — уверяет Хосок, шурша ветровкой в прихожей. — Я правда подумаю, — говорит Намджун, прислонившись к стене. — Мы можем не быть вместе официально. Но я буду рядом в любом плане, романтическом или дружеском. — Знаю, — кивает Ким, прикрывает глаза, потому что Хоби тянется за коротким поцелуем, и закрывает за ним дверь. Джун съезжает вниз по стене: Чон ушел в магазин минут на десять и совсем скоро вернется, а мужчина должен ответить на предложение об отношениях. Что ж, они переспали и этот факт никто не опровергает. Но значит ли это нечто серьезное? Намджун сам сказал, что происходящее будет именно таким лишь сегодня; он сделал это не потому, что влюблен, а потому, что первый раз в жизни захотелось хоть немного отдать другому себя. Ким не привык осознавать, что он принадлежит не только себе самому. Это для него дико, особенно после случившегося с бывшим. Однако Хоби хотелось доверять, ведь тот еще не разу не позволил усомниться в искренности. Но Ким не любит. Не любит так, как это делает Чон, не чувствует того же. Или Намджун старательно убеждает себя в этом. — Привет. Ты почему здесь сидишь, Джун? — Хосок заходит неожиданно, в темноту прихожей, освещённый холодным голубым светом из коридора. - Я купил нам токпокки, еще зерновой кофе, ты ведь только такой пьешь. — Спасибо, — заставляет себя подняться Ким. — Ага. Пойдем на кухню. Кухня. То место, откуда они начали сегодня. Намджуну хотелось бы здесь же и закончить. — На тебе лица нет, Джун. Не парься так над этим. — Ты, чёрт возьми, делаешь вид, что всё в порядке. Нахуя, если не всё в порядке? Всё настолько отвратительно, что меня сейчас стошнит. — Успокойся. Я просто считаю, что нельзя из-за этого так страдать. Если ты ответишь "нет", я приму. Конечно, это не значит, что мне плевать на любой исход событий, но у меня отсутствует право принуждать человека к согласию на отношения. — Почему ты всегда такой? Хосок, мы переспали, ты был прав, это отразится на нас. Но я не могу... У меня нет того, что есть у тебя. — Чего именно? — Сердца? Чувств? Я просто не могу любить так же, как ты меня. — А бывший? Разве ты не любил его? — Любил. — Значит и ты можешь любить. Просто на моем месте, видимо, должен быть кто-то другой. — Нет, Хоби, не смей винить в этом себя. Ты замечательный, это я такой... неправильный. — Давай забудем и больше не вернемся этой теме. Так будет легче нам обоим. — Хорошо. Хорошо, — сам себя успокаивает Джун и давится клубничным мороженым, которое притащил Чон. Он долго смотрит в одну точку и Хоби говорит, что тот может идти. Ким может, но боль внутри сковывает. Больно из-за себя и неспособности перебороть барьеры, собственноручно воздвигнутые несколько лет назад. Но Намджун находит в себе силы покинуть квартиру. Другого исхода событий не предусматривается — если младший хоть еще немного посидит с Хоби, то просто сорвется. Накричит, наговорит лишнего, снова понаделает ошибок. Поэтому Ким спустя пятнадцать минут захлопывает дверь собственного дома, отправляется сразу в ванную и смачивает лоб и виски холодной водой, чтобы хоть как-то привести себя в чувства. Занятие любовью было нужно им обоим, пускай и по абсолютно разным причинам, Намджун же жалеет лишь о своем отказе. Он отказал лишь потому, что всё еще боится. Даже после нежности прикосновений, единства дыхания, чуть небрежных толчков и коротких поцелуев на скулах. Чувства, который увидел бы даже слепой, кажутся фальшивкой; взгляд из-под ресниц с любовью и долей мольбы — маской, в любой момент рискующей сорваться. Как ему, чёрт возьми, изменить свои взгляды и хоть раз сделать кого-то чуточку счастливее? Намджун решает не думать: у него это плохо сейчас выходит. Мужчина принимает душ, меняет одежду на более яркую и покидает дом. Он будет с Хосоком не только сегодня. И не только завтра. Гораздо дольше. Столько, сколько будет угодно Чону. — Ты вернулся? — непонятно, удивлен ли Хосок, когда, открыв дверь, видит перед собой смущенного Кима. — Надолго. — Замечательно. Я не доел мороженое, — Хоби искренне улыбается, спешит на кухню и выносит оттуда банку. Джун снимает кроссовки, мотает головой, и просит: — Давай просто полежим вместе, а? —- Если ты так хочешь, то пошли. — Нет. Больше мы не делаем то, что хочу я. — Пойдем. Чувствую, что на сегодня мой мозг слишком перетрудился, и скоро отключится. — А мой отчим всегда говорил, что я выделываюсь и, на самом деле, полон сил, просто не хочу ему помогать. —- Не знал, что у тебя есть отчим. — Мы не будем говорить о нем. —- Как скажешь. Подожди меня пять минут в постели, я искупаюсь, и вернусь. — Можно мне с тобой? — Эм... никогда не принимал душ в обществе кого-то, но... —- Не буду смотреть. Вообще буду сидеть спиной. Только не оставляй одного. — Да можешь смотреть сколько влезет, мне не жалко. Не будем терять время, — Хосок осторожно берет за запястье, тянет в дальний угол квартиры. Без колебаний полностью стягивает домашнюю одежду и белье. Намджун облокачивается на бортик, прикрывает глаза, слушает шум воды. Хосок молчит. Спустя несколько минут Ким дергается от шлепка голой ступни рядом с собой, уводит взгляд от голой спины, оглаживает ногтевые пластины на пальцах со сбитыми костяшками - с размаху ударил о стену, когда вернулся домой сорок минут назад. Хоби накидывает на плечи махровый халат, несмотря на высокую температуру, жестом зовет Намджуна, который с хрустом в коленях поднимается и идёт следом в комнату. Спустя десять минут Ким, под сопение старшего, играет с его волосами. Прочесывает пряди, слегка накручивает, отпускает, снова гладит — и так по новой. Он не думает о завтра, не волнуется о заданиях из университета, ведь всё, что по-настоящему играет роль — мирно спящий Чон, доверивший себя Джуну.

***

После этого дня их повседневность наполняется частыми встречами. Они иногда позволяют себе пообедать в кафе, рубятся в игрушки или молча лежат рядом друг с другом. Чувствуя тепло чужого (или не совсем) плеча, Ким согревается, да так, что всё тело раскалено до предела. Они больше не спят вместе, потому что после прошлого раза неловко, хоть хочется до дрожи, но оба боятся спгунуть едва укрепившуюся атмосферу. Если Намджун попытается воспроизвести их три месяца в памяти, то они вспышками проскользят в сознании: то, как Ким смущенно назвал Хоби "солнышком", а тот зарделся и ходил с глуповатой улыбкой на лице еще несколько дней; то, как Чон натянул на него свою толстовку — было холодно, а отопление еще не включили — и Намджун отнекивался, пытался снять и отдать Хоби, который, блять, остался в одной тоненькой футболке, но тот крепко сжал парня в сильных руках, поцеловал и не отпускал до конца вечера. Чон тогда нисколечко не замерз. Как Виен заплакала, узнав, что они вместе, как долго обнимала их, давала наставления Джуну и "чтобы он не был таким мудаком, как раньше, иначе собственноручно надерет задницу". Их первое совместное утро, и Ким проснулся с задёрнутыми шторами. "Я купил нам банановый хлеб и закрыл шторы, чтобы кое-кто, тот самый, который не хотел быть разбуженным утренними лучами, мог похрапеть еще часик", — с улыбкой заявил Хосок вышедшему из спальни Намджуну. Старший в тот день описывал запахи едва приготовленной выпечки и кофе, да так, что у Кима слюнки потекли. Следующий день Джун начал с будильника, поставленного на 6:00, обхода окрестностей, покупки этого весьма приторного, но любимого Хосоком, бананового хлеба. И, конечно же, дегустации дурманящих запахов. Намджун смотрел за тем, как открываются магазины, как люди выгуливают собак, как начинают оживляться улицы. Он стал видеть больше, чем раньше, стал приглядываться к мелочам и думать, думать, думать. Ким написал записку: "Дорогое дерево, я не хочу быть грустным, но я такой. Объяснение просто за гранью чего-либо", приклеил на ствол декоративной пальмочки на столешнице в кухне и спустя некоторое время случайно заметил ответ: "Я собираюсь сделать тебя веселым :)" Виен по прошествии недели, когда Хоби приболел и не пришел на пары, сказала: — Я никогда не видела, чтобы человек смотрел так на кого-то. — Ты о чём? — прожёвывая рис, спросил Ким. — Хосок. На тебя. — И как же он смотрит? — Так, будто в мире больше никого нет. Намджун промолчал тогда, но в глубине души затянулась последняя рана. Сквозь трещины всегда проникает свет. И теперь мужчина собрал его достаточно. От Хосока всегда пахло немного странной сладостью - это не приторный запах, он похож на аромат карамелек. Квебек, возможно. Я там не был, но если мне удастся там побывать и он будет пахнуть по-другому, то я навсегда разочаруюсь в этом городе. До мажор, симфониями Баха, которые я слышал, когда касался губами мочки его уха, а он морщился, замечая, что это не доставляет никакого удовольствия. Но я знаю, что ему нравились любые мои прикосновения. Ещё - корицей. Её нотка вылавливалась в изгибе его шеи. Я чувствовал тепло, нежность и понимание. Я никогда не был так счастлив. Я никогда раньше не смеялся так сильно от того, что у кого-то запотели очки от пара над кружкой с чаем; никогда не ел сладкую картошку; никогда не шагал медленно, вслушиваясь в легенды о лесах и морях, которые так любил рассказывать Хосок. Мы собираемся завести собаку. Я все равно встаю слишком рано, с рассветом. Хосок хочет пуделя, а я хочу, чтобы он был чуточку счастливее. Завтра пойдем за нашим Микки", - последняя запись в дневнике Намджуна перед событием, которое разрушило всё то, что Виен, Хосок и Джун успели построить.