my perfect scent

В тихой комнате сидит мальчик, головой в колени уткнувшись, рядом слуги снуют, пытаются его из пучины утраты вытянуть. Что стражник, с игрой в мечи пришедший, желает услышать, если оружие уже опробовано, сердце пронзает. Клинок из груди любому не вытащить, Хосок и не просит, сидит в шуме, и лишь изредка его пробирает чувство, отличающееся от безразличия. — Заставьте его замолчать, почему он так много плачет?! — с обидой шипит мальчик слуге. Сейчас не то время, когда можно возиться с несуразным ребенком, как все могут забывать о самом главном, о том, что умерла мать и королева Чосона? — Но господин, он же маленький, вы тоже таким были… — спорить с принцем сейчас бесполезно: тот, кто страдает, из своего омута с чертями вряд ли потянется за рукой помощи. На Чона набегает от этих слов лишь большая злоба на плач, раздающийся из соседней комнаты. День за днем в комнате, света лишенной, где плотные шторы ни один луч не пропускают, где тишина все больше территорий отвоёвывает, где молчание, сидя на краю кровати, не тревожит принца в его боли, поражающей все больше и больше клеток в организме, все больше и больше атрофируя чувства. Апогей наступает, когда в комнату в одну из лун не приходит ни прислуга, ни врач. Тук-тук. Хосок сначала не замечает шорох за дверью, но за ней, словно маленький котенок, кто-то скребется к нему. Неуверенно, боясь упасть, по стенке идя, к принцу подходит трёхлетний малыш. Он смотрит на него изучающе, будто задается вопросом, отчего так грустит человек перед ним. Пальчиком лезет в ротик и, обсасывая кончик, шагает все ближе к сидящему на полу. Шажочек маленький, а комната огромна для крохотного создания. Чон шелохнуться не может, как заколдованный смотрит за наклоном головы и за тем, как, держась за край своей маленькой тунички, он мнет ткань. Какие-то непонятные звуки издаются, пугающие и веселящие в непонимании, малыш все так обсматривает, что глаза горят. Они увлечены друг другом настолько, что Хосок не сразу понимает причину плача. Мигом подскочив со своего места, с отекшими от долгого сидения мышцами он несется к надувшимся губкам и мокрым глазкам, что вот-вот сейчас начнут проливать слезы. — Тише, Юнги, не плачь… — кроху гладят по голове, по этим тонким светлым волосикам, успокаивают на своих коленях. Быть может, именно тогда принц избавился от пут самобичевания, тогда обрел вновь желание жить, когда маленькие ручки растягивали его щеки, уши и тянули волосы. Подарив брату любовь, что ему не знакома, отдав частичку силы этому хрупкому созданию, что, кроме двух родных, никого не имеет, Хосок крылья расправил маленькому птенцу пред огромным миром. Его пустота наполнилась любовью, но в какой-то момент птица, научившись летать, из гнезда упорхала. *** Сегодня в комнате опять холодно, опять тихо. Слуги заходить боятся, брат почему-то тоже забыл, лишь командующий армией появляется в дверях, чтобы оповестить, что новые поиски ни к чему не привели. За серебряной эмалью беззащитный ребенок, а перед зеркалом могучий владыка в плотно сидящей на груди кирасе с медными вставками, что о количестве побед кричат и о статусе принца в военной политике страны. Воин всматривается в словно не свое отражение и не ждёт, пока родной топот послышится в проеме, пока эхом раздастся в голове выкрик его имени. Но он искренне верит, что завтра комнату огласит шум новой сплетни гарема из уст брата, новая обида на Тэхёна, он ждёт каждый день своей уверенности в то, что с его мальчиком все хорошо. — Ваша боль пока не взяла верх, раз вы еще продолжаете искать своего брата, — в темноте сложно разобрать силуэт приближенного слуги Юнги, лишь рыжие локоны волос кричат о его имени, Хосок видел его тысячи раз и про себя называет «тенью брата», — Воин умирает на поле боя, в вашем сражении противник любовь – лучшее из чувств, что бьет на поражение. Пак тихой поступью огибает стоящего принца и раздвигает шторы, пропуская ждущие того лучи заката, что низменно рубином отливают. — Это старая комната моего брата, ее месторасположение – прихоть избалованного ребенка, не желавшего быть под чьи-то крылом, — фирменная усмешка принца как неотъемлемая составляющая страха, навеиваемого в пространстве. — Господин… Он найдется, прошу, не губите свою и мою душу терзаниями, — попыткой вытащить клинок из груди, сидящий там уже много лет, но проявивший силу с исчезновением брата, Чимин обхватывает ладонями лицо альфы и с умоляющей улыбкой сморит в чёрные глаза, сталкиваясь там с непробиваемой стеной отрицания любого проявления поддержки. Пак бьется о неё в кровь, но та даже трещину не пускает. — Извините… Шаг назад, потому что вперед не получается. Чимину больно за свою семью, но сделать он ничего не в силах. — Иногда мне кажется, что только ты можешь меня понять, только самый близкий человек к Юнги почувствует его исчезновение, вопреки всем, только ты и я стоим в этой пустой комнате, только ты и я по-настоящему скорбим и ищем, — руки, что хотят убрать с лица Хосока, тот останавливает, прижимает ближе и вымученно отвечает на улыбку. — Ты служишь ему вот уже пятнадцать лет, но не можешь ответить, куда бы он мог уехать без ведома семьи? — Вы ненавидите меня за это? — Не представляешь, насколько. Ты уже призрак, что проведет моего брата к Небесам, но их порог не переступит, потому что не защитил, что тебе было доверено, — Чон сильнее сжимает ладони, посланные успокоить. — Но я слишком тебе доверяю, как своему другу, чтобы обвинять тебя во лжи. Хосок накрывает пухлые губы своими, напористо, не спрашивая разрешение у слуги на поцелуй, но при всей своей силе трепетно обхватывает талию, чужое тело помещается в объятия одной руки, сжимается ею, однако ответа воин не получает. Пылкость обоих нравов топится в океане правильности, но Чон её больше для себя не видит, та ничего не стоит, когда не за что сражаться. Язык проникает сквозь мягкие губы, скользит и обводит десны, запретный плод вкушая, Хосок сплетается в войне не за страну, но за отдачу Чимина ему, за вседозволенность, когда поцелуй из просто страстного в пошлый и мокрый переходит. Всего мало при усаживании на пыльную поверхность стола: касаний, вдохов и, главное, желаний, – омега, при всей своей покорности, ничего назад не просит, не берет, ногами торс не обвивает, шею руками не обхватывает, к себе чтобы притянуть. Принца дальше определенной границы не пустят, как и он в душу проход закрывает. — Вы мной не насытитесь, боль не уймете. Все равно, раздвину ли я ноги из чувства долга, последние слуги будут убиты, или сейчас я откажу, потому что на собственные желания опираюсь, и из гнева вы стражников своим клинком покалечите. Вы ошиблись, думая, что я постель могу согреть, ваш волк внутри тепло не любит и все вокруг в лед обращает, — Чимин утирает свои губы кончиком рукава от тонкой ниточки слюны, что только недавно разорвалась между жадными ртами, с напускной смелостью смотрит на принца, пальцем указывая в его сердце, что, кажется, и правда из замерзшей воды сделано. — Пусть все станет льдом, раз так хочет божество Чон Хосок, которое я боготворю. Став жрецом, я буду вам служить, пока мой господин не вернулся обратно, потому что сам желаю убить того, кто виновен в его исчезновении. Пак Чимин — верный слуга Чон Юнги, буквально мальчишкой преклонивший колени перед принцами Империи, он стал заботиться о маленьком омеге, играя с ним, затем одевая и умывая. У них разница пять лет, в действительности, слуга старше и сильнее духом Чон Чонгука. Ему страх — это потерять надежду на своих покровителей, его любовь — это знать, что его душа, отданная другому, будет в целости и сохранности, что её не истопчут ложью и неверностью, а будут хранить, как самый дорогой камень. Чимин считает, что стоит недорого, но казна Империи не сможет выкупить его скрытой любви к Чон Хосоку. Отныне Чосоном правят не альфы, а те, кто за спинами их сидит, кто шелковой лентой глаза прикрывает, на ухо свои мысли нашептывая. *** — Умоляю, позвольте мне служить вашему брату. Я клянусь, что Небеса не упрекнут вас в этом решении, я буду молиться за вас и вашу семью, молю, отдайте меня на служение Императору, о великий Чон Хосок, — шепчет себе под нос Тэхён. Его мучают мысли о возможном отказе, они заставляют биться в агонии ненависти ко всему живому. Потому что Тэхён стоит дорого, и у Чонгука хватает средств купить, только бы купец отдал свою собственность. — Не добавляй последнее, после такой лести я бы сразу отказал без лишней мысли, — Император заставляет омегу вздрогнуть, вырывая его из терновника с розами, в котором омега вот уже два месяца пребывает. Несколько часов назад Тэхён вернулся из города, говорить про другой мир смешно, очевидно, что даже дышать во дворце с возлюбленным легче, чем там, где грех его душит. Чонгук стоит сзади, откровенно рассматривая объект воздыхания. И, черт возьми, это невероятно – ощущать ауру с фиолетовым оттенком силы, которая волнами заполняет сосуд чувств омеги, как капля за каплей, упавшая туда, в юноше шторм рождает. Чонгук накрывает с головой, к нему все естество направлено, им вся голова заполнена. Омега ощущает, даже через ткань, как что-то холодное касается его плеча, скользит, и слышится, как нитки шифона у любимого халата распарываются на части, а за ними и их владелец. Чонгук так дальше катаной ведет, что не раз в крови была искупана. Теперь забирающая жизнь боится поранить частичку кожи. Чонгук, страшившийся пойти за чертом в ангельском обличьи, его своим слугой делает, самым близким, приближенным. — Ты так вкусно пахнешь сегодня, такой сладкий и чарующий, мой мальчик. Хочу, чтобы вся комната пропахла тобой, а ты мной, — смущающе произносится, жадно берется. Тэхёну оборачиваться рано, верховенство передавать поздно, потому что никогда оно у него и не было. Чонгук победивший, Тэхён пораженный, когда властный приказ «встань» выполняется беспрекословно, катана слишком остра, подобно словам омеги, но Чон ведет ей почти невесомо по уложенному на пол телу. Возвышающийся над жертвой любуется загорелой кожей и глазами, которые, если ими на солнце смотреть, покажутся океаном мёда, такого же прозрачно-горчичного оттенка. Думать о пошлом не получается, когда сталь очерчивает тонкость запястья, что Чонгук обожает, дальше по голубеющим венам, по всей руке и к ключицам. Именно их хочется дорогим медом обмазать, так, чтобы сладость на губах оказалась, потом по выпирающим остро косточка языком пройтись, из маленькой впадинки, где сахар будет зашкаливать, испробовать. Тэхёном можно отравиться, пить после него хочется тоже до безумия много, но на такие случаи ни лекарства, ни антидота нет, а напиток, что после их встречи утоляет жажду, — любовь. Грудь вздымается плавно, до самого максимума, Ким по-другому дышать не может, иначе задыхается, прерывисто поглощать аромат альфы нужно быстрее, черный мускус, перемешанный с подаренным парфюмом, что становится ненавистным из-за перекрытия природного совершенства, иначе сжирает тебя заживо. Омеге без аромата хочется, чтобы и он так собой сводил с ума, протягивал под руку до крайности и легким толчком кидал в пропасть наслаждения. Так и получается, Чонгук переходит границы, будь это ограничения правильности или его крайности, на все плевать, лишь бы дальше смотреть, как страх пораниться и кричащее возбуждение играют в войнушку на поле боя, именуемом Тэхён. Мурашки от тонкости работы при ощущении полосы, следующей после стали, и тонкая линия с кровавыми каплями, накапливающимися на внутренней стороне бедра, тихий вскрик, и меч, пустивший рубины своей самой сильной жертве, отлетает в сторону. Даже Чонгук, считавший себя самым сильным, спускается с пьедестала за душой Ким Тэхёна, чтобы вознести ее к Небесам, сделать её еще одним божеством, которому будут поклоняться. Место омеги рядом с альфой, а также над ним, под ним, но никак иначе. Сегодня будет третье, часы раздачи привилегий и свобод закончились. Подминаемое под себя нагое тело усмехается — думает, победило Императора, но тот доказывает обратное, когда горячим дыханием опаляет за ухом, языком мажет по шее, так, что колени у омеги трясутся и сжимаются. Позволять выигрывать жертве ради приличия Чонгук передумал, когда в руках омега изгиб изображает, его поясница – это линия, по которой альфа катится в бездну, хотя дом — небо, его выпирающие ребра, пересчитанные раз за разом губами, лучше любого афродизиака распаляют спуститься ниже и вобрать налившееся кровью возбуждение, колом стоящее. Император вроде зашел… уже не вспомнить, зачем, из памяти все стирается под напором стонов от легкой боли из-за сжатых на макушке волос. «Не мой, он принадлежит брату» — горит красным в голове совесть, перечеркивается черным чувством величия и жажды естества. «Ничего, он поймет» — совершает ошибку. Так делать нельзя, сам же знаешь, разрешения не спрашивал, просто забрал и теперь брата буквально обманываешь. Со стороны Чонгука кивок, согласен с тем, что греховность, как сладкую ягоду, вкушает и не жалеет. В нем горят самые пошлые картинки, как он Тэхёна возьмет, но самая яркая уже перед ним ноги разводит, шепчет его имя. Омега рот безмолвно открывает, что-то важное нужно сказать, но он не помнит, что. В глазах любимого его отражение — самое прекрасное, что заставляет полюбить себя, где его губы сочнее персика, в саду растущего, шея лебедя изящнее, а тело метками, засосами расписано. Чонгуку идет рисовать, особенно на Тэхёне. В эту реальность так трудно поверить, когда живописец закидывает его ноги на плечи и спрашивает разрешение на продолжение, зато в отсутствие совести у этого человека — легко. Нельзя так мучить, водя по талии, скрепляя руки над головой, с жаждой властвовать, наклоняться и целовать с передышкой только на вдох. Тут вообще дышать невозможно, феромоны нос жгут, а когда параллельно языком рот трахают и в тело разом член вгоняют, тогда жизнь похожа на пытку или на самую идеальную фантазию. С оттяжкой проникая во влажные сжимаемые стенки, контролируя всего Тэхёна сразу, Чонгук свои принципы в пыль стирает, границы своему возлюбленному открывает, позволяет целой армии его внутреннюю крепость захватить и сам корону отдает, но только потому, что, когда воины разом зайдут, когда Ким корону победителя наденет, попадет в ловушку навечно, откуда сбежать будет невозможно. Чон, мать его, Чонгук владеет этой бестией и вжимает своими руками с выпирающими венами её в пол, пока та стонет, закусывая свои губы, обнимает нежно за шею и шепчет свое «боготворю» — Договорись с моим братом, я желаю всего тебя и делиться не намерен, даже с ним. *** Юноша в нерешительности старается собраться, сидя на своей кровати, слова подобрать не трудно, но встать и пойти к Чон Хосоку с просьбой, мол, «я хочу служить вашему брату, а не вам, потому что люблю его, а вас ненавижу, да, я помню, как вы трахали меня, и я назвал его имя, и да, я знаю, вы обещали меня убить, но я все равно иду и прошу для себя счастья». Потрясающий план, Ким Тэхён, гениально, сейчас тебя с потрохами сожрет Дьявол, оденься на свои похороны, главное, получше. Дурная затея, омега согласен, но выхода другого особо на горизонте не примечается, значит, придется идти ва-банк, так, чтобы гребаная стена второго принца треснула и тот согласился. К слову, Тэхён наконец-то обжился во дворце, чего только стоят его тайные ночные выходки к дверям Императора, иногда ему кажется, что они двое обычных подростков, что встречаются втайне от матери, но на деле, как только он заходит в комнату и видит перед собой Чонгука, понимает всю абсурдность ситуации — великий и могучий правитель ждет его после длинного дня, чтобы долгими минутами гладить покоившуюся на своих коленях голову, заплетая из пшеничных волос косички, а затем со вкусом похоти пробовать новые поверхности дворца. За мыслями о счастье, омега подходит к покоям принца, благо, теперь в «императорскую часть» он может попасть свободно. Ему открывают стражники, и сначала даже кажется, что в комнате никого, но, пройдя дальше, Ким слышит голоса, доносящиеся из просторной веранды. Хосок смеется. Черт возьми, Тэхён не верит, что монстры умеют проявлять и показывать что-то, кроме оскала, но реальность ему в лицо бросает картинку, где принц улыбается сидящему рядом, на месте, предназначенному только высшим чинам, слуге Чон Юнги, который вечно за его спиной мелькает и отговаривает от веселых затей. Сидящие оборачиваются синхронно, Чон оставляет травяной чай и спокойно кажущимся добрым тоном спрашивает: — Что-то случилось? — Да, — немеюще выговаривает юноша. — Я хотел попросить… — О чем? — Я хочу служить Его Величеству Императору… Чон Чонгуку… — Хорошо, я тебе разрешаю, — кратко и бесчувственно отвечает принц, чтобы вновь вернуться к разговору со слугой. Тэхён словно окаменел, эмоции застыли на лице, рот непонимающе приоткрыт. Как? Так просто? Тут должна была быть буря, слезы и мольбы, а оказалось просто «хорошо»? «Как же тебя зовут, непоколебимо сидящий самоубийца, что решил улыбнуться демону в человеческом обличьи» — никак не может припомнить Тэхён, это определенно шутка или иллюзия. Это ведь неправда, что Хосок так просто отказался от него, променяв на шавку Юнги, и если это действительно так, то мир сошел с ума, а Ким никогда не любил Чонгука. — Тебя водой оплеснуть? Чего застыл, тебя уже отпустили, — рыжеволосый парень поднимается из-за стола, что уже опустел, и странно поглядывает на омегу напротив. — Он ушел за командующим, чтобы назначить новые поиски принца, если ты не услышал. — Еще одни? — с удивлением спрашивает Тэхён, ему в ту же секунду хочется ударить себя по лицу от того, какой он идиот. — Еще одни? — Чимин в шоке останавливается в шаге от него, эти узенькие глаза, которые при смехе вообще в одну линию вытягиваются, сейчас широко раскрыты, а сам Пак вот-вот вспыхнет от ярости. — Нет! Я про то, что может быть какая-то новая схема, бесполезно ходить по улицам, нужно менять тактику и искать более детально, — у Тэхёна всё внутри сжимается, когда он вспоминает о пропаже друга. Слишком больная для него тема, она бьет под дых с силой, что в материальном мире не высчитать. Когда обретаешь нечто из чувств к человеку, терять его слишком мучительно. Ким опять ошибся, опять проявил что-то к человеку, и тот пропал в неизвестность, именно поэтому изначально это было плохой идеей. Не привязывайся – все равно потеряешь. Чимин слегка умеряет свой пыл, когда видит накапливающиеся в глазах омеги слезы, его стеклянные глаза говорят больше любых слов. — Я знаю, вы были очень близки, с моей стороны это было бестактно. Будут обыскивать дома, так решил… Хосок. — То есть решил ты? — Ревнуешь? — А ты с ним уже сколько раз, а? — вступает в словесную перепалку Ким, но получает звонкую пощечину. — Шлюха здесь ты, раз ничего святого не видишь и скачешь из постели в постель. — А ты, видно, в святые заделался, — нет, Чимин над головой нимба не имеет, но себя на алтарь успокоения души принца кладет, своему божеству сердце вознося. — Хватит, — звук разверзается, на террасе даже ветер замирает, Чон Хосок последнее слово гласит, и омеги покорно замолкают. Тэхён, все еще взбудораженный, идет в сторону двери, а Пак, негодующий, оставляет незаданным вопрос «почему ты, черт возьми, пахнешь, как Чон Юнги». Если Империя падет, то только во имя любви. Для кого-то она прописана на сердце «Пак Чимин», для другого на душе сталью выписано «Ким Тэхён».