my perfect scent

Warning — глава содержит в себе события настоящего и прошлого, канувшего в бездну ушедшего.       «Была бы цель и все мы были живы» — как основополагающая фраза в жизни Чимина, маленькими пальчиками он хватается за нее, на плаву стараясь остаться. У него иначе не получится — камнем ко дну пойдет, воздух последний из своих легких отдаст мутной воде Золотого моря. Оно для него не дорогим металлом на закате отливает, а предстает могилой, на которую никто не придет. Хотя развеяться пеплом над бесконечной гладью будет наилучшим исходом, когда силы тело покинут, но пока нужно сражаться, плыть против течения волн Судьбы, потому что плот его, маленький кораблик, что в бурю хоть как-то дает отдохнуть и согреться в непроглядной тьме бытия, именуется Цель или, по-другому, Империя, ради которой и умереть не жалко.       Чимин сражается с собой, смотря на смеющегося и в лучезарной улыбке расплывшегося Юнги, что своего друга обнимает. Тошнота подступает к горлу, и сухим песком у берегов моря из рук высыпается стремление служить и смелость плыть дальше. Принц не может так нагло бросать утопающего, что плывет именно к королевской семье, чтобы помогать и в горе и в радости, ради процветания Чосона. Для Пака цель — счастье Чонов, но теперь оно за края выходит, не контролируется. Чимину ведь на деле просто больно, что про его старания забыли, принимают за должное то, что он кости себе готов ломать во имя других.       Его цель при рождении — выжить, когда отдали в приют сирот — выжить, но однажды в забытом Небесами месте, грязном и провонявшем насквозь, где пьяные тела стонут и без разбора совокупляются, Чимин цель утратил, из ладоней птицу выпустил и назад с веточкой деревца не ждет. Быть может, десятилетке, по мнению взрослых, еще не понять своей судьбы, но Чимин знал, что конечный итог — это лежать под толстым аджосси, путаясь в его грязных волосах пальцами и стараться симулировать наслаждение для лишнего муна в дырявом кошельке. Это не льстит от слова совсем, больно в душе от своей ничтожности, спастись более возможности он не видит – птица скрылась за горизонтом навсегда.       В двенадцать Чимин окончательно руки опустил, стоя на помосте, где нагое тело одувает несущую ветром вонь и с собой слова доносит: «двадцать мун», «тридцать». Омега, оказывается, стоит, как маленькое серебряное колечко, но не больше. Впереди череда ночей и тихая кончина в подворотне, нет, скорее, в огне. Диалас, строящийся идеальным во всех смыслах, для сироты предстает шаманом, что даст исполниться любой мечте, но на костре жертвоприношений, без которых чудо не свершится, горят человеческие кости, обугливаются постепенно и пеплом рассыпаются. У всего должна быть жертва, особенно если ты платишь за великую цель.       Ему Смерть из первого ряда на аукционе шлюх шептала: «твое милое личико мое, тело, что любого сведет с ума — тоже». Плыть больше некуда, вдали ни единого островка, его желание жить уходит, а как иначе, когда вечная подруга, от которой плыл, истязая себя, теперь и есть это самое море вокруг тебя.       В последнем ряду сидела Жизнь под руку с маленьким мальчиком, может, на пару лет старше Чимина и громким, но ласковым голосом опровергала: «твоя сила духа и смелость — мои, желание стремиться к большему — тоже, идем же со мной, не гонись за богатством, ведь любовь и цель я тебе подарю». — Я покупаю этого мальчишку за 100 мун, — женщина в одеждах, гласивших принадлежность к дворцу, протянула руку, стоя на своем стареньком плоту. Чимин побоялся доверять, дорогие ткани и ухоженный вид пугали в столь тухлом районе. Однако ему помогли взобраться на маленькое «судно». От костра на шаг отступить удается, но жертва принесена должна быть, особенно если ты платишь за Жизнь. — Не бойся, ты теперь в безопасности, я Намджун, а как тебя зовут? — альфа укутывает полунагое тело сагюсамом (вид пхо, одежд, которые мальчики носили до совершеннолетия), а дрожащее тело ни на секунду от слез не успокаивается. У Чимина вновь цель одна — выжить.       Теперь посреди строящегося дворца Санвёна он сидит и перебирает красиво переливающуюся керамику. Было ли дело ребенку до смеха, когда приходится работать наравне со взрослыми, то и дело носить еду, инструменты. Маленький омега сил не жалел, теперь ему стараться нужно ради еды и крова, ведь Диалас дитя свое не благословил, ему еще ради своего счастья пахать и пахать. Но Чимину счастье и в сладких снах не снилось, он молится дать ему цель. Тот мальчик, Намджун, первое время рядом с ним кружил, помогал, чем мог, свой кусочек рисового хлеба отдавал, чем смущал и заставлял краской залить щеки омеги. Подобное внимание, тем более искреннее, сложно принимать, ведь нужно платить, разве нет? — Ты хочешь меня поцеловать? — неловко обращается Чимин к перетаскивающему бамбуковые опоры альфе, пока сам сидит на каменной скамеечке, покачивая ножками. На что, стирая пот со лба и принимаясь тащить более тяжелые материалы, как дерево, его друг устало вздыхает, и, видимо, желая проигнорировать вопрос, продолжает выполнять свою работу. Но этого неугомонного омегу так просто не замечать нельзя, и Киму приходится спустя пять минут рассерженно усесться в ноги достающего одним и тем же вопросом мальчишке. — Нет, я люблю тебя как младшего брата, зачем мне испытывать такое странное желание, — его руки в жестких мозолях останавливают качающиеся ножки за голень и аккуратно перевязывают чипсины (соломенные сандалии), которые не по размеру ребенку и то и дело норовят спасть с него. Улыбка Намджуна такая уютная, что Чимин посреди всего шума чувствует себя действительно частью его семьи. На плоту альфы, что спас ему жизнь, хорошо и тепло, и солнце, что недавно нещадно слепило глаза и мешало плыть, кажется теплым и приветливым. — Тогда что мне сделать, чтобы отплатить тебе за твою доброту? — обвивая чужую шею, интересуется омега. — Найди свою цель и никогда от нее не отступай, — огонь шамана горит ярко, похоже на звезду в небе, но костер ближе, чем светило, к нему прикоснуться возможно, и, когда хочется занести руки и выполнить свое предназначение, доставая манящую, но неизвестную ему вещь, кожа в горящем пламени нещадно опаляется, и боль пронзает всего Чимина. В красных языках находится что-то тайное, Пак называет это «цель Жизни», он не знает, что там, и не может решиться засунуть руку в огонь, потому что сомневается, стоит ли это того, если неизвестно, что он получит после невыносимой боли. Ради какой цели он себя мучает? — Но я не знаю, где её найти и как за нее сражаться, — ответ Намджуну, что изменится вот уже через два года. Когда друг отдаляется от рыжеволосого ребенка и становится по правую руку от растущих принцев. Им тринадцать, Чимину двенадцать. Разница возраста длиною в шаг, расстояние от слуги до наследника мирскими мерками измерить нельзя. Ким Намджуну это было суждено. Сильный и верный, как пес, альфа сдерживал нрав Чонгука и Хосока, он был старше их почти на три года и мог дать то, чего ни один королевский советник, живущий в роскоши, не понимал, — человечность и знание того, что слуга может быть ближе чиновника за столом Совета. Все-таки бездна между сословиями – главная проблема людей. Но и Намджуна растили, как свинью на убой, тому должно оставить свои глупые игры на мечах с принцами, чтобы те ушли учиться вести себя в высшем обществе, шагнули на ступень ввысь. Ведь Ким всего лишь слуга, данный наследникам для развлечения. Первый Император никак не рассчитывал, приставляя к своим сыновьям жалкое отродье, что оно станет для них идеалом. А Чимин никак не мог предположить, что, тайно наблюдая за боем троих друзей, он найдет свою цель. — Хей, Намджун-а, ты сегодня не в форме, я уже дважды тебя победил, — выкрикивает с одной стороны двора Чонгук, завязывая тесьмы белых шелковых штанов, что изрядно испачкались о землю. Его победная ухмылка и легкий удар по плечу своего противника перебивает, и победа становится не такой сладкой. — Ты забыл, что вчера пищал, как омежка, когда наш хенним тебя лицом в землю прижал. Не хвастайся раньше времени, Чонгук-и, — Хосок, сидевший поодаль от соревнующихся, попивал Дэчхучха (чай из плодов финика) и смеялся над старшими, его ведь еще по камням не повозили.       В Чонсоне ноябрь выдался холодным, и тоненьким паром уходит тепло от горячего напитка. Кутаясь под теплым топхо (пхо, пальто для зимы), Намджун треплет по голове Чонгука, когда они приближаются к сидящему Хосоку, что дразнит их чаем, отказываясь давать его старшему брату, потому что он обижал Кима. Но последний словно в прострации смотрит куда-то вдаль и безмолвно уходит туда, куда глядит. Братья в непонимании лишь хлопают ресницами, прежде чем продолжить свой спор и оттаскать друг друга за недавно отросшие волосы. — Почему прячешься? — альфа облокачивается на стену здания, прекрасно зная, что за углом краснеет Чимин. — Я…я просто смотрел, как ты играешь с друзьями… Мнется с ноги на ногу и стесняется сказать, что он далеко не на Намджуна смотрел. Ведь если бы кто-то узнал, что простой слуга следит за принцами, ему бы выкололи глаза, но Киму он доверяет больше, чем себе, и оттого шагает к нему, представая в кароте (одежда слуг), истрёпанном во время работы. — Мы с тобой давно не виделись, как твои дела?       Чимин собирается ответить, как громкий вскрик пугает на деревьях оставшихся зимовать птиц, отчего те резко поднимаются в воздух. Слуги, невзирая на свой статус, несутся к наследникам, что не меньше крылатых напуганы. У Хосока из руки фонтаном бьет кровь, пачкая его горчичные рукава, он столько не от боли кричал, сколько от испуга, что жидкость, пульсируя, вырывается из раны. Ткань от единственной вещи, что принадлежит Паку, трещит по швам, он, кажется, мыслит четче и яснее Намджуна в этот момент, перевязывая руку, хотя ведь знает – после прикосновения к наследнику потеряет свою. Клинок валяется на земле и много вопросов создает, пока четверо человек пытаются скрыть следы шалости мальчишек. — Спасибо тебе, — благодарит Чон и улыбается опущенному лицу, прикрытому рыжими локонами, в которые Хосок погружает неосознанно руку. — Ваше Величество! — пресекает действие Намджун и сжимает чужое запястье. На него смотрит пара глаз с вопросом «что я сделал», переводят взгляд на испуганного таким жестом Чимина и отпускает манящую яркость. — Ты очень помог мне, как тебя зовут? — Пак Чимин, мой господин, — прикрывая оголенную часть тела разорванной одеждой, слуга все так же боится быть. — Я вижу, ты друг нашего брата, Ким Намджуна, значит, и наш друг, я жалую тебе за проявленную доброту новое пхо.       День сменялся ночью, солнце — луной, первый снег прикрывал опавшие листья, шторм моря в душе омеги затихал. Холодная вода и чудный корабль впереди. Чимин просит Намджуна о помощи, он хочет на судно из своих снов, ведь оно плывет к заветному шаману, и друг отказать ему не в силах. Отпуская нехотя руку, когда Пак перешагивает с маленькой лодочки на твердую мачту корабля, Намджун понимает, что тот наконец нашел свою цель. Служение во имя Империи, всепоглощающая преданность Чонам. Пак Чимин на новом судне плывет к убивающему костру.       Спустя год слуга становится приближенным Чон Юнги, что уже осваивает азбуку. Омега учится вместе с ним, стоя за преподавателем, повторяет каждую букву и вырисовывает иероглиф у себя в голове. Его задача — оберегать принца, но тут он путается в выборе, ведь Хосок, несмотря на подаренный меч, не воином предстает, когда сидит и играет с ребенком, а все таким же беззащитным мальчишкой, что нуждается в теплых словах. Любая слеза Юнги — это удар ниже пояса Чимину, он бежит к нему и дарит успокоения, обещания и помощь, что не даст никто, кроме матери. Пак для принца старший брат, что научит подводить глаза самостоятельно, хотя слуга сам толком вчера не умел и только из-за просьбы принца учился делать это сам всю ночь. Любой суровый взгляд Хосока — это лезвием по сердцу, когда сквозь боль отдаешь свою ласку и улыбку, ведь Чон хочет быть сильным, когда внутри обида и грусть хлещет. Слуга на коленях его голову гладит, ровно до похода главного воина страны на юг. Вернется ли мальчик, влюбленный в солнце, Чимин не знал, но надеялся обнять его при встрече, одно лишь было ясно. Хосок изменится, а значит, скоро с корабля Чонов придется обратно отступить на скромную лодочку. Чимин вообще-то думал, что ему есть куда шагнуть назад, но, смотря, как повозка, наполненная всеми вещами Чон Юнги, вот-вот отправится в путь на резвых лошадях и на то, с какой заботой и любовью принц обнимает Тэхёна, шепча, скорее всего, теплые слова, он понимает, что дальше лишь в соленую воду и вновь плыть своими силами. — Я обещаю тебе писать, мой дорогой Тэхен-ни, ты представить себе не можешь, насколько я тебе благодарен и люблю, — Юнги целует нежно щеку друга и гладит по волосам. На своего слугу он даже не обращает внимание, принимает как должное пожелание хорошего пути и здоровья. Чимин водой захлебывается, она горло заполняет. На горизонте так и нет островка с костром и шаманом, значит, выпуская последнее дыхание, как его руку из ранее мертвой хватки Чонов, он теряет цель жизни. На дне не так уж плохо, темно, конечно, и холодно, но касающееся песка тело более ничего не ощущает. Дни слились с часами, минуты – с секундами, прежде чем с поверхности послышался зов, нет, крик печали и боли Хосока. Мертвый внутри очнулся и усилием воли стал плыть ввысь. Это ведь его зовут? Чимин ради Чонов готов утонуть еще раз, подняться обратно, пережить сломанные кости и душу. Готов отдать и тело, и свой разум. Из пучин вод достают на корабль и целуют, страстно, так, как Чимин ни разу не пробовал. В реальности он прижат к пыльному столу, его руки шею принца обвивают. Но когда ты только что из мертвых восстал, дышать все еще тяжело, и поэтому ему дарят воздух напрямую в глотку.

Хосок выздоравливает, принимая лекарство с надписью «Чимин». Чимин умирает, отдавая себя, но пишет под сердцем «Хосок».

      Вон он! Тот остров с шаманом. Вот дым от костра поднимается, только ты это за своей любовью не видишь, Пак Чимин. Она тебе горячее огня и жарче искорок, кожу обжигающих. Когда пальцы в податливом теле раздвигаются, ты солому в свое личное пламя подкидываешь. Потому что для тебя божество — Чон Хосок, и ты ведаешь, что второму принцу во власть отдали ад, а значит, он Дьявол, отбирающий твою, не знающую счастья, кроме служения, душу. Там, в воде, в глубине соленой воды, жутко холодно, все тело дрожит. Здесь, под землей, под придавливающим своим телом к кровати Хосоком очень жарко, все тело мурашками покрывается. Комната стонами не сдерживающимися наполняется, до дури хорошо: в новой позе, в новом тончайшем халате, под лучами луны который становится дымкой прозрачной и дарит вручившему вид на настоящую красоту — с упругой задницей, чувствительной грудью и тонкой талией. Губы Чимина отдельного упоминания стоят, в особенности, когда из-за ствола между ними стонам не дают вырываться, делая их гортанными, хриплыми, с ума сводящими. Для Хосока Чимин лучше Золотого моря, он топится, хочет совершить самоубийство, душу не оставляет мысль о Юнги, но, стоит в воду ступить, в Чимина войти, целуя языком рот его в поиске не сокровищ, но наслаждений, как все мысли уходят, и в Чоне нега божеством океана появляется, или все же бога похоти. Хосок видит костер впереди себя, желание идет к шаману загадывать, неся хрупкое, измотанное сексом тело на руках, отдает его в жертву. — Ты, убийца принца! — вносится в комнату Тэхёна Чимин, расталкивая стражников. Аромат Юнги до сих пор нос щекочет. — Сукин сын! Стеклянные сосуды летят на пол, разбиваясь вдребезги, Пак летит в бездну за ними, но тянет за собой Кима. На полу, меж разбитых колбочек с душистыми эссенциями, вырывая часть чужих волос, дерутся Чимин и Тэхён. Слуги пытаются разнять израненных фаворитов. Но сильной хваткой Чимин сжимает подаренный Императором халат и ненавидит каждую частичку парфюмера. Тот лежит, изредка прикрывая лицо от новых ударов, что-то шепчет…сквозь улыбку. Чимин бьет сильнее по животу предпочтительно и плачет навзрыд. Сейчас ему больнее, чем Тэхёну, что перестал уже вздрагивать от нового удара и царапин от ногтей Пака. — Уберите этого лжеца, — весь в крови от порезов стекла, в будущих наливающихся синяках, Ким слезы не проронил. Чимина тянут за шиворот, но тот уже не сопротивляется. Поздно. В первом ряду сидит Смерть, а последний пуст. Слуга за сто мун скоро обретет покой на дне, уже окончательно. Но прежде он утопит Тэхёна.

***

— Кто это сделал? — по слогам еле выговаривает Император, боясь спустить халат слуги хоть на миллиметр дальше. Лицо омега прячет за волосами, боится подбородок поднять. От Чонгука исходит ярость и гнев, так что Тэхён боится слово произнести. Он страшнее Хосока сейчас, но аккуратнее себя ведет, чем искуснеший ювелир. — Гук, пожалуйста, не мучай меня этим вопросом, — умоляюще просит парфюмер, широким рукавом прикрывая свое лицо. — Кто?! — выкрикивает Чон и резко убирает прикрывающую руку, так, что омега вскрикивает от боли. Целуя кисть, альфа часто извиняется, переходит на ключицы, что все в царапинах, дальше зайти боится, просто знает, что с новыми ранами на теле возлюбленного он не справится. — Кто? Тэхён машет головой, мычит и утирает стеклянные глаза. Вроде последний вопрос Чонгука спокойнее, но пора уже привыкнуть, что божества снисходительными и милостивыми бывают крайне редко. — Значит, я узнаю у других, в этом дворце молчат только после моего приказа, в остальных случаях выбирают: либо смерть, либо нужная информация, — Император встает и делает шаг по направлению к двери, как его тянут за длинные полы одежд. — Если я скажу… Он будет жить? — пугливой ланью сжимается и поднимает избитое лицо омега. На скулах порезы, скорее всего, от кольца, на щеке синяк темно-синий, и любимые губы все потрескались и даже сейчас кровоточат. — Возможно, — выдыхает Чон. — Обещай сохранить жизнь, — уже тверже настаивает омега. — Обещаю. Тэхён знает, Император свое слово сдержит в любом случае, но и Чонгук уверен, что есть вещи пострашнее смерти. — Пак Чимин. Приговор объявлен, веревка шею обвивает, на другом ее конце камень в воду скоро будет сброшен. Только вот Чимин уже и так мертв, ему тяжесть — любовь и преданность, нить вокруг шеи — чувства к Чон Хосоку, и они не порвутся.

***

      В зале Совета за бумажными ставнями стоит октябрь, все слуги уже надевают теплые вещи и стараются запастись дровами. Но холод подчинил себе не только природу. На коленях перед Императором стоит его верный слуга Пак Чимин. Слева Чон Хосок с непониманием смотрит то на брата, то на избитого Чимина, головы омега не поднимает, оттого альфа лишь сильнее беспокоится, сжимает сидения трона и дышит через раз. Пак в своем лучшем ханбоке, рыжем, что подарило ему его божество, лоб прикрывает черная лента, слегка скрытая яркими волосами, что даже не просвечивают темноту, губы его розоваты и все так же манят. Хосок слишком увлечен делами и поиском брата, чтобы уделить время омеге, но сейчас его манящий собой мальчик даже в этой страшной непониманием ситуации успокаивает едва заметной улыбкой, только второму принцу предназначенной, Чон в этом уверен, только ему пухлые губы улыбаются, а зеленые глаза светят. — Ты избил моего омегу, — констатирует факт Император. Его грозный взгляд пускает молнии сквозь полупрозрачную кат (шляпа конусообразной формы, с широкими черными полупрозрачными полями, носили лишь знатные люди). Чимин не осмеливается ответить, он не сомневался в Тэхёне, но очень жаль, что он не успел сказать Хосоку об этом сам. — Это невозможно! — отрезает Намджун, стоящий справа. Он смотрит с призывом одуматься на Императора, но тот лишь машет рукой, чтобы тот замолчал. — Ваше Величество! Как иронично, в судьбе Чимина одни повторения. День сурка, временная петля, которую нужно разорвать, что он и делает. — Да, Ваше Величество, я сделал это. Но прежде вы услышите причину моего действия. Чонгук, не намереваясь остывать в своем гневе, но смеренный рукой Хосока на своем плече, что больше любого здесь хочет наказать именно Тэхёна за синяки на теле его слуги. — Говори. — Его запах окутал весь дворец, неужели вы не замечаете? — с вопросом и вызовом Чимин поднимает веки и смотрит прямо в глаза Императора. Он спрашивает всех — Чонгука, Хосока и Намджуна. Вот они вновь все вместе, словно вчера играли в салочки и нянчили Юнги… Юнги… — Он находится на вас, мой Император, даже сейчас, тонкий аромат розы, свойственный моему господину Юнги. Он стал родным и незаметным, но вы дышите им каждый день рядом с гребанным Ким Тэхёном! — Заткнись, никчемный слуга. Как ты смеешь обвинять моего фаворита и лучшего друга Юнги в содеянном?! — не сдерживается Чонгук и кричит, поднимаясь с трона, он шагает к Чимину и, возвышаясь над ним, тянет за волосы. — Больше всего меня печалит то, что наши добрые отношения ты разрушил, ударив нечто, дорогое мне. Зачем? Аромат розы? Я слушал рассказы этого парфюмера, я лично отдавал ему сотню роз для духов, — Пак смотрит в непонимании, может, действительно он ошибается? Нет. Та улыбка, те слова, пазл перед глазами складывается. — Это он! Жесткая пощечина остается на милом лице, Чимин вскрикивает и падает на пол с колен, сжимая пульсирующую щеку, нежеланная слеза падает в Золотое море. — Чонгук! — Хосок за секунду рядом со слугой, он гладит рыжие волосы и с ненавистью смотрит на брата. — Не смей поднимать руку на него! Император снимает кат, и черные глаза, как и черная аура, давят на Хосока. — Кто он тебе? — Чимин в себе силы бы никогда не нашел спросить, но вопрос этот задал Чонгук. — Тот, кто и для тебя, тот, кто и несколько лет назад — поддержка, — спокойный ответ, и еще пара капель в бесконечную бездну, что начала очерчивать свои границы.       Больно ли рыжее счастье детства наказывать? Очень. Быть может, неправ именно Император, но любовь для него самое главное сейчас. Для Хосока тоже, но он любви пока не знает. — Пусть просто уходит, навсегда. Пусть никогда его нога Диаласа не коснется. Ради всего того, что было, Чонгук, смилуйся над нашим другом. — Хосок… Молю, поверь… — мольба Чимина эхом в пространстве разносится, в костре сгорает. Ему не верят. Для Пака цель — счастье Чонов, которое он сейчас разбил своими костяшками. Его счастье — это достать из огня нечто дорогое, и Чимин уверен, что это как-то связано с Хосоком. Но тот отворачивается.  — Ты… Ты ведь чувствуешь его запах, одумайся, мой господин, мое божество, которому я себя отдал, поверь мне. Мои слова — это правда, сделанная прозрачной любовью, слова твоего брата — ложь, созданная чистой любовью, но, к сожалению, ради дурного дела… Мое Небо, я тебя так люблю… — Прости, — Хосок наклоняется к Чимину и незаметно для всех целует в висок. Больно всем: кто-то теряет друга, кто-то – цель, а кто-то – любовь.       Омега еле дышит, плачет и хватается за рукава своего Неба. Хосок поднимает его на руки, впереди виднеется костер шамана, к которому так стремились двое. Одному — загадать желание, другому — найти охваченную в огне цель. Он несет его к пламени, нежно целуя макушку, что яркость дарит, и пускает во власть огня. Чимина принесли в жертву, Хосок отдал во имя брата свое личное неповторимое Солнце, что всю жизнь ему дорогу освещало, согревало и утешало. Яркость в нем — это не волосы, а лучезарная душа, что гореть должна не в костре шамана, а в пламени ада, где Хосок повелитель и Дьявол в человеческом обличьи, что сумел полюбить. Теперь принц знает, что это за чувство, ведь раньше просто он его как должное принимал, Чимина неотъемлемой частью делал. Чимин в огне кричит, умоляет о помощи, ему умереть бы легче. Тонуть проще, чем гореть заживо. Каждый миллиметр кожи сжирается, делается уродливым. Пак падает в небытие от болевого шока. Ему приказано покинуть столицу, он…покидает Жизнь. Когда костер догорел, в пепел Чимина окутал, больнее воды легкие заполнил, тогда сверкнул сундук с тем, к чему он всю жизнь шел, омега последний раз вдохнул, разрезая гортань осколками боли, и увидел на дне сердце Хосока. Вот она — его цель, что перестала биться с последним его выдохом.