Наказание

Лучи июньского солнца пробиваются в палату, покрывая белый кафельный пол желтыми теплыми полосами. Поток свежего воздуха слегка колышет полупрозрачные шторы и холодит лицо. Из больничного дворика доносятся голоса, смех и пение птиц. В палате раздается ровный писк и утробное гудение аппаратов, что поддерживают хрупкую жизнь в прикрытом тонким одеялом теле. Вынырнув из очередной тяжелой полудремы, так и не отдохнув, Азирафаэль расправляет плечи и разминает затекшую шею. Он не открывает глаза, чтобы не видеть то, что видел уже сотню раз: бледное худое лицо с темными синяками под глазами, синяя кислородная маска, нескончаемые трубочки капельниц. Азирафаэль не открывает глаза, но слабо сжимает безвольную худую руку, надеясь удержать Кроули. И кажется он, Азирафаэль, — последний, кто еще надеется на чудо. «Есть положительная динамика. Мы попробуем отключить мистера Кроули от аппарата ИВЛ. Нужно Ваше согласие, мистер Фелл», — хирург, что проводил операцию неуверенно улыбается, протягивая Азирафаэлю какие-то бумаги. «Мистер Кроули находится в состоянии медикаментозной комы. Так его организму будет проще восстановиться», — медсестра старается успокоить явно нервничающего Азирафаэля. «Положительной динамики не наблюдается, мистер Фелл. Мне жаль. Мы делаем все, что в наших силах», — сухо произносит голос лечащего врача. «Я не могу сделать большего для предателя», — бесцветный голос Вельзевул звучит тихо. «Резистентная внутрибольничная пневмония. Мы назначим более сильные антибиотики, но… Прогноз неблагоприятный», — лечащий врач старается даже не смотреть на Азирафаэля. «Динамика отрицательная, поэтому мы снова подключаем мистера Кроули к аппарату ИВЛ», — поясняет молодая медсестра, натягивая на нос и рот Кроули синюю кислородную маску. «Знаешь, мне даже, наверное, жаль…» — Вельзевул стоит спиной к Азирафаэлю и, сложив руки за спиной, смотрит в окно. Хор несмолкающих голосов проносится в голове Азирафаэля, болезненная пульсация в висках воспринимается уже, как данность. Как данность воспринимается почти полное отсутствие сна и постоянная боль в затекшей от сидения в неудобном кресле шеи. Кошмары и липкий страх тоже стали неотъемлемой частью жизни Азирафаэля. Как чудо, как высшая благодать воспринимаются только тонкие, все еще теплые, пальцы в руках ангела. На другие чудеса ангел уже перестал надеяться. Когда Азирафаэль все же открывает глаза, он сразу же старается отвести взгляд в сторону, будто это поможет не попасть в окружающую его действительность. Он привык к равномерному писку и гудению, эти звуки даже стали по-своему успокаивать. Пока они не меняются — не меняется и вся ситуация. Хрупкое равновесие, в котором Кроули все еще жив, не нарушено, пока есть эти звуки. Неизвестность изматывает. Азирафаэль старается не спать, а каждый раз проваливаясь в дрему, надеется не просыпаться. Потому, что неизвестно, что будет, когда он снова откроет глаза. Солнце медленно клонится к горизонту, заливая розовым и оранжевым все вокруг. Азирафаэль сжимает в левой руке принесенный медсестрой из ближайшего автомата бумажный стаканчик с кофе, четвертый за сегодня. Он позволит не уснуть еще пару часов. Голоса в больничном дворике постепенно смолкают, остается только пение цикад и птиц. Ангел чуть крепче сжимает руку Кроули, легко и привычно поглаживая большим пальцем выступающие костяшки. Азирафаэль не замечает, когда проигрывает борьбу со сном и погружается в очередную тяжелую дрему.

***

— Не бойся этой Тьмы, — знакомый голос звучал совсем рядом и в то же время далеко, — просто постарайся идти вперед. Ангел неуверенно ступал босыми ногами по сырым холодным плитам, окутанный густой тьмой. Под ногами то и дело оказывалось что-то липкое и густое. Запах серы и жженой плоти, тяжелый и въедливый, полностью заполнял легкие, и, чтобы сделать очередной вдох, нужно было прикладывать усилия. Усилия, на которые уже не было никаких сил. Спину, на которой не осталось живого места, нестерпимо жгло. И, наверно, если бы не переполнявшая ангела злость, он бы упал на холодные плиты, моля о пощаде. Но откуда-то он знал, что молить о пощаде бесполезно. Не прощаемый, вот кто он. — Иди, не останавливайся, — спокойно звал голос. И ангел шел. Шел сквозь плотную тьму, в которой поселились боль, ужас, отчаяние и ненависть. Ангел шел сквозь нее, а она пыталась проникнуть в него, заполнить все его существо. Исказить, исковеркать, изломать.