Язычество Веры: туда и обратно

      Стояла удушающе влажная жара. Казалось, сам воздух исходил волнами от свежих пашень и свежескошенной в подворьях травы. От палящего солнца не спасала ни подсохшая грязь, серо-бурыми разводами темнеющая на коже чумазых крестьянских мальчишек, ни потемневшие от частой стирки платки и чепчики на головах их уставших матерей, что переругиваясь собирали яблоки с земли, скинутые на земь их дочерьми, подвязавших длинные рукава просторных холщовых блуз веревками для пущего удобства.       Наступал Яблочный Спас.       Лишь в одном из домов, стоявшем на окраине, у жены мясника была уважительная причина не участвовать в сборе урожая. Вся покрасневшая, взопревшая от болезненных усилий, уже давно немолодая женщина рожала.       Повитуха, стоявшая рядом, неодобрительно качала головой: поздний ребенок ее знакомой изрядно попортил крови своей матери, ещё даже не родившись. Некогда красивая и статная повариха с густой тяжёлой русой косой стала бледной немочью, серой тенью прежней Марфы. А сколько болезней пришлось пережить этой женщине? Даже муж, Ставр, сын Гордея, упрашивал упрямицу жену скинуть плод, пока тот не не угробил ее совсем. Да и как ребенка прокормить, коль ещё девять по лавкам сидят? А время нынче неспокойное: война. Даром, что деревня на нейтральной территории...       - Ну же, Марфушка, немного осталось, - проскрипела повитуха, обтирая катящийся крупными каплями пот с темного в свете сумерек избы лица женщины (слюдяные окна запотели от пара горячей воды, стоящей в корыте и двух вёдрах, так как после родов нужно было помочь ополоснуться ослабленной роженице и обмыть младенчика). - Поднатужься и дышать не забудь... Вот, уже и головка показалась...       - А-а-а! - низко крикнула роженица, судорожно хватанув искривлённым судорогой боли ртом застоявшийся, какой-то прелый воздух избы.       Тем временем на улице резко начало темнеть. Первыми неладное заметили те же мальчишки, что с увлечением соревновались в метании подгнивших яблок в гнутые ведра, стоявшие у покосившегося плетня. Разинув в оторопи щербатые рты, некоторые из ребят затыкали грязными пальцами в по-прежнему ясное, без единого облачка небо, на котором на солнце медленно и угрожающе неотвратимо наползало нечто чёрное, скрадывающее палящие лучи и дарующее тревожную прохладу.       - Дед, смотри, свет тухнет! - окликнула единственного кузнеца взъерошенная как пичуга маленькая девочка, любимая внучка старого-престарого Яра, только разогнувшегося от наковальни. Старик только нахмурил кустистые белоснежные от седины брови и покачал головой, подслеповато смотря на небеса.       - Дурной знак...       На первое за последний век затмение люди смотрели кто со страхом, а кто с опасливым любопытством. Лишь четверо не видели его вовсе: взмокший от беспокойства за жену мясник; забывшаяся в полудрёме обессиленная пожилая женщина, недавно обретшая ещё одну дочь; озабоченная травяными обтираниями уставшая повитуха... И девочка, что едва родившись и тихо пискнув, больше не издала ни звука, испуганно смотря на окружающий мир темными болотно зелёными глазами. ***       Много ли, мало ли, а с того затмения минуло шесть лет. Девочке дали имя Верислава, но сама девчушка, едва научившись внятно говорить, всегда просила называть ее Верой. Местные знакомые и друзья быстро привыкли к спокойной и сообразительной малышке. Тихая и незаметная, она, в отличие от других ребят, никогда не затевала драк, всегда мирно разрешала споры и находила для друзей безопасные, но интересные забавы. А сколько странных, но весёлых игр и потех было ей придумано!..       Единственное, что радовало и одновременно огорчало ее пожилых родителей, это то, что девочка неустанно стремилась к знаниям, впитывая все новое, словно плодородная земля, на которую падали семена. И разум девочки подмечал и запоминал все, что видел и слышал, не делая различий меж зёрнами знаний, полагая их одинаково полезными для будущего.       Всему то Вера хотела научиться, все уметь: и к травнице ходила помогать собирать траву и собирать ту по пучкам, едва пяток лет исполнилось; и к деду Яру на помощь его внучке Миле и наследнику дела Роне, подсобляя в уборке и поиске мелких деталей, что нет-нет да просочатся сквозь щели в половицах кузни. Про помощь родителям и говорить не стоит - даже просить не приходилось, а уже все сделано. И всюду Вера задавала вопросы: "А где?", "А что?", "А почему?", тем самым прослыв изрядной почемучкой.       Но как хорошему, так и плохому училась памятливая малышка. Так, прохиндей Крыня научил смешливую Веру играть в Гвинт, за что потом нередко получал кнутом по спине от разъярившегося мясника, переодически ловящего их во время игры в углу таверны. Впрочем, Вера, не смотря на всю любовь родителей, тоже получала свое крапивой по мягкому месту, да так, что сидеть не могла нормально до трёх дней...       Но не все коту Масленица, а потому война дошла и до их мест. Все чаще стали приходить вести из окрестных деревень, что войска нынешних правителей стирают в порыве дележа земельных наделов то одно, то другое село. Все чаще возносились молитвы "об обереге от напасти и ворогов" местными волхвами и все чаще росли курганы, хранящие вечный сон целых семейств. Неспокойно стало в деревне, где росла маленькая Вера.       А однажды мирную тишину прохладного вечера, окропленного бликами вечерней зарницы, разорвало гулкое и тревожно щемящее звучание набата.       На деревню напали.       Вера смутно помнила, как она выжила. Только как слепки глиняной мозаики отпечатались в памяти всполохи на мутной слюде окна, гул кричащих о помощи голосов, тревожный взгляд враз постаревшей матери, уже испещренной морщинами, и судорожные объятия всегда уверенного ранее крепкого отца, открывающего дверь в подпол и дающего строгий наказ:       - Беги, доча. Беги, не оборачиваясь, в лес, на полянку грибную. Мы с матерью тебя нагоним. Вот только сестер твоих найдем...       На той полянке Вера просидела на пне до самой ночи, утирая слезы дрожащими ладонями.       ...Родные за ней так и не пришли.       Родными эти люди, да и вся деревня, стали для Веры давно. Ещё с рождения. Несмотря на свой возраст, Вера прекрасно помнила свою прежнюю жизнь, свою дочь и свою беспомощно нелепую смерть. Данный второй шанс воспринимался ей как подарок небес, а рассказанная дедом Яром история о затмении воспринималась вопреки всему как доброе предзнаменование. Все люди в этой простой деревеньке были открытыми и понятными, для Веры, привыкшей к городскому двуличию, подобное было подарком небес и истинной отрадой для души.       И только стервь судьба вновь внесла свои коррективы...       Взяв себя в руки, Вера огляделась. В ночи раздавался стрекот кузнечиков и других насекомых. Изредка ухала сова, а вдали ей откликались вороны.       Пора было возвращаться в деревню.       Вера прекрасно понимала, что никто из деревенских скорее всего не выжил. Приходило и понимание того, что в деревне могли остановиться разбойники, или те, кто совершил нападение. Однако опыт прошлой жизни говорил, что семилетней девочке не выжить в лесу, если у нее нет хотя бы одежды потеплее - скоро начнутся ливневые осенние дожди и земля изрядно остывает за ночь: первая ночёвка в лесу без подготовки приведет к воспалению лёгких, а из антибиотиков в этом времени только травы да настои из них.       Тихо крадясь вдоль тракта, широкой пыльной полосой тянущегося меж кустов, девочка подошла к своей деревне, что темным рваным пятном сгоревших остовов и поваленных крыш вздымалась на холме на фоне издевательски звёздного неба с молодым месяцем.       - Ну, с Богом, - нерешительно прошептала Вера, пробираясь в первое подворье, протискиваясь сквозь доски полусломанного забора. Это был двор по соседству с их избушкой, принадлежал он старосте деревни. Шустро пробежав по скрадывающей звуки истоптанной земле, оббегая зажмурившись раскуроченные трупы со знакомыми и незнакомыми искаженными темнотой и черными тенями лицами, малышка проскользнула в свой двор, едва не упав, когда задела краем платья торчащую палку сломанного плетня. Первое время девочка прислушивалась, а затем тихо скрипнув в зловещей тиши петлями, открыла дверь с прорубленной узкой дырой вместо бывшего там замка.       Оставив дверь предусмотрительно приоткрытой, Вера тихонько начала обыскивать избу, бывшую ей в недавнем времени очагом уюта и спокойствия. Первый момент, едва войдя, девочка отшатнулась от двери, зажав рвущийся изо рта крик от ужаса ладонями. На потемневшие до черноты темно зеленые глаза Веры набежали слезы боли и беспомощности. В горле начал набухать ком рыданий.       Посреди светлицы, на побуревших от крови досках навзничь лежала мать девочки. Вся изувеченная, Марфа раскинулась выпотрошенными наружу внутренностями, демонстрируя миру результат бессмысленной жестокости. В том месте, где за углом избы прятался спуск в подпол, притулился труп Ставра. Издалека, в полутьме избы, даже казалось, что он просто спит, прислонившись к стене и положив голову на сгиб локтя. Однако, едва Вера медленно подошла к отцу, как тут же отбежала к ближайшему ведру для помоев, где ее нещадно рвало в течении получаса: голова мясника была отрублена так, что оставалась лишь невнятное полоса жил, не дающих ей свалиться, катясь по полу.       Однако больший прилив ненависти к налётчикам вызвало у Вари даже не это.       Бросив нечаянный взгляд в другой угол избы, она увидела смутные очертания на одной из грубо сколоченных кроватей. Сердце сперва пропустило пару ударов, замерев испуганной птицей, а затем начав судорожно биться, словно ударяясь о клетку ребер: на первый взгляд девочке показалось, что там лежит кто-то из нападавших, уснувших после разбоя.       Но нет.       Судорожно сжав кулаками лоскутное одеяло, Варя плакала, до крови кусая губы, чтобы сдержать громкие всхлипывания.       На кровати лежали вповалку, словно ненужные куски мяса, изнасилованные и убитые старшие сестры.       "Надо же... Прибрали за собой, ублюдки, не оставили валяться на полу" - чуть безумно усмехнулась Вера, ломанно поднимаясь с разбитых колен, на которые она упала, когда увидела эту врезавшуюся в память картину. - "Паскуды..."       Выйдя из избы, девочка, сотрясаясь от нервной дрожи, сползла по стене, пустым взглядом смотря вперед. На дворе стало темнее: месяц заволокло тучами. Мелко начинал моросить дождь, слезами стекая по лицу ребенка с глазами взрослого.       Что делать дальше в этом сумасшедшем мире, Вера не знала...       Внезапный стук калитки заставил будто окаменевшую девочку встрепенулся и, чуть пошатнувшись, вскочить на ноги.       Перед ней стоял один из вернувшихся разбойников. ***       ...Вера пришла в себя от зудящей боли в запястьях и щиколотках. Рядом кто-то тихонько скулил и всхлипывал. Изредка, откуда-то слева и сверху доносилось попискивание. По почему-то босым ногам тянуло влажным холодом, а сквозняк вызывал мурашки на мокрой от пота спине. В горле саднило.       "Меня лихорадит" - пришло осознание сквозь туман расползающиеся как слизни мыслей. - "И я...в плену?"       Темнота была такая густая, что хоть глаз выколи. Это был либо подвал, либо погреб: ступни чувствовали земляной пол, а спина упиралась в холодный камень стен.       - О, великая Мелитэле, защити нас, - внезапно разобрала сквозь скулеж Вера тихое бормотание-полустон. - Даруй смерть быструю и безболезненную...       - Эй, кто здесь? - тихим, но четким шепотом проговорила Вера, перевернувшись, чтобы устроить поудобнее затёкшие руки, связанные за спиной.       В ответ всхлипывания резко затихли, а потом возобновились пуще прежнего.       - Да не ревите! - прошептала Вера. Можете хотя бы сказать где мы?       - Бедные мы, несчастные, дитятко уже хищают, жизнь невинную! - более внятно отозвался все тот же женский голос, сквозь плач. - У, колдунское племя проклятое, чёрное семя выблядков смердящих, нигде спасения от них нет!       - Колдуны? Вы о чем? - Вера почувствовала озноб, никак не связанный со здешним сквозняком.       Женщине не дал ответить внезапно распахнувшийся люк. Пробившийся свет был блеклым, его едва хватило, чтобы девочка онемела от ужаса от увиденного.       Она была расположена в клетке, чьи толстые, сплавленные из окислившейся за время от царящей здесь сырости зелёной меди прутья, были вмонтированы в пол. В соседней клетке, не прячась, дрожала забившаяся в угол полуседая и с посиневшей от гематом и ссадин кожей женщина, находящаяся в крайней степени истощения. Зубов у нее почти не было, с дрожащих губ стекала тонкая ниточка кровавой слюны из-за, видимо, кровоточащих десен. Одежды на ней отсутствовала.       Тем временем по каменным ступеням не спеша спустился невысокий плотный мужчина лет сорока пяти, держащий в руке коптящую свечу. Блекло-желтый свет выхватил засаленные факелы и узкие губы. Незнакомец спокойно и равнодушно подошёл к третьей клетке, которую Вера сразу не заметила. Там полулежал мальчик, смотрящий в потолок полуприкрытыми глазами.       Щёлкнув замком, незнакомец зажёг факел от свечи, открыл клетку с ребенком, и, слегка потянувшись вниз, брезгливо дотронулся до его шеи. Замерев на минуту, он сплюнул, раздосадовано прошипев:       - Опять издох...       Вера ощутила, как из желудка подкатывает тошнота. Психика отказывалась воспринимать происходящее как нечто обыденное для средневековья и периода войны.       Женщина рядом вновь тихонько заскулила, сотрясаясь бесконтрольной дрожью.       Блеснувшие черным огнем в свете свечи глаза так называемого колдуна посмотрели на несчастную.       - Придется взять тебя.       Услышав это женщина дико заорала, вскочила и вжалась в стену, как можно дальше от выхода из клетки:       - Нет! Умоляю вас, прошу, не надо! Пощадите!       Вера оцепенело наблюдала за происходящим, чувствуя как у нее стынет кровь в жилах.       Не реагируя на крики, колдун, не запирая клетку с трупом, вытащил женщину, цепляющуюся из последних сил руками с сорванными ногтями за прутья своей клетки-убежища и, нанеся той в лицо короткий удар, вырубил ее. Так же молча, как спустился сюда, мужчина, таща по ступеням обмякшее тело и неаккуратно стуча по ступеням волочащимися ногами пленницы, поднялся наверх, не забыв закрыть выход на засов.       Нагрянувшая тишина была вязкой и душила, сковывая лёгкие ледяными пальцами страха и обречённости. Девочка автоматически все терла и терла кровавое пятно на рукаве платья, появившееся от ссадины на голове. Вера уже поняла, что тот разбойник, что оглушил ее обухом топора, продал или просто сдал ее этому колдуну, который явно не промышлял здесь ничем добрым.       Внезапно раздался душераздирающий женский крик. Он все длился и длился, захлебываясь, накатываясь волнами и вновь схлынывая, разбиваясь о холод бездушных стен ввинчивающимся в уши эхом.       ...Что бы это ни было, это длилось долго.       Все это время Вера, мелко дрожа и зажав уши ладонями, судорожно дышала, пытаясь не потерять сознание.       Все это время она ощущала на себе взгляд мертвого мальчика.       ...А потом колдун спустился за ней. ***       ...Вера давно потеряла счёт времени. Сложно считать даже дни, когда тебя кормят реже, чем ты теряешь от голода сознание.       Вера давно ни с кем не говорила. Колдун разговаривал только с одним единственным белым крысаком, очевидно сойдя с ума окончательно. А ей же он только позволял кричать, когда ставил над ней тот или иной свой очередной гениальный опыт.       Вера давно не чувствовала боли. Куча инъекций, вколотые ей под кожу показали все спектры и оттенки телесных мук, каждый раз вновь и вновь повышая болевой порог до неземных высот, пока однажды колдун удовлетворительно не кивнул, делая очередную пометку в своем заляпанном чужой кровью талмуде.       Вера давно не боялась.       Вера почти не жила. ***       Однажды колдун не пришел. Вместо него в подвал ввалились два заляпанных кровью неотесанных мужика в полуразвалившихся доспехах самого дерьмового качества, какого можно было представить. Расплескав тухлую воду из опрокинувшегося ведра, оба уставились на найденные тела. Верин взгляд безучастно отметил удивлённое выражение на тупых лицах бандитов, когда они заметили, что в башне колдуна есть кто-то ещё живой.       - Она точно живая? - прищурившись смотрел на нее один из них, присев у клетки на корточках. - Слушай, а она ниче так, может ее того... Этого? Грудок хоть нет, но молодка, а что полуживая, так не будет лягаться как та бешенная?       - Вы совсем охуели, - тихий, дрожащий от гнева голос раздался позади них. - Девчонку вы не тронете. Она и так...       - Слушай, друг, мы конечно благодарны, что ты нас сюда провел, и даже извиняемся что попользовали твою боярыню, которую, как оказалось, ты хотел себе забрать, но...       - Брось, Грим, пусть забирает, - придержал возмущенного бандита за плечо его товарищ. - Считай, то его доля. Согласен? - взгляд из под бровей резанул по третьему вторженцу, от которого несло сырой рыбой.       - Хорошо, - с заминкой сглотнул он.       После этих слов Вера привычно погрузилась в безмятежное забытье.       Ей давно было все равно.       Пришла же она в себя на кровати. Возможно, именно непривычное чувство мягкости и тепла и послужило тому, что она очнулась. Напротив нее, аккуратно складывая серые тряпицы, сидела хрупкая девушка, похожая на монахиню. Лицо ее было светлым, обсыпанное солнечными веснушками. Заметив, что Вера открыла глаза, она резво вскочила на ноги и, не издав ни звука, побежала вон из помещения.       На смену ей пришла женщина лет тридцати, чьи лучистые глаза были настолько светло серыми, что казалось, что они слегка светятся.       - Иона позвала меня, и вижу не зря. Как чувствуешь себя?       Вера пыталась ответить, хотя бы шепотом, но видимо голосовые связки, сорванные от криков, ещё не восстановились. Из открытого ее рта, с потрескавшимися губами не вырвалось ни звука.       "Где я?" - единственный вопрос, что читался в ее глазах.       - Не переживай, дитя, ты в безопасности. Тот рыбак, что нашел тебя, принес тебя к нам в храм Мелитэле, - ласково поправив одеяло, жрица положила на лоб Вере смоченную в холодной воде тряпицу.       - Сколько тебе лет, дитя? - задумчиво, словно сама с собой разговаривая, произнесла женщина. - Пятнадцать? Шестнадцать? И уже седая...       ...Вера уснула под уютный шепот жрицы уже через несколько минут. Сон был без сновидений. А знания о том, что она пробыла в плену десять лет и поседела, ее совсем не беспокоили.       Ведь впервые, после долго времени, она вновь могла позволить себе жить.